Станислав Лем.
   Кибериада

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Cyberiada.
   Авт.сб. "Непобедимый. Кибериада". Изд. "Мир", М., 1967.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 12 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


Путешествие первое, или Ловушка Гарганциана

   (Wyprawa pierwsza, czyli pulapka Garganjana. Пер. - А.Громова)

   Когда Космос еще не был так разболтан, как в наши дни, когда все звезды
аккуратно были  порасставлены  и  легко  удавалось  пересчитать  их  слева
направо или сверху вниз (причем те,  что  побольше  да  поголубее,  вместе
собрались, а мелкие да желтеющие, как тела второй категории, по углам были
распиханы), когда в пространстве и следа бы никто не сыскал пыли, грязи  и
мусора от туманностей, - в те добрые старые  времена  существовал  обычай,
что конструкторы, имеющие диплом Перпетуальной  Омнипотенции  с  отличием,
время от времени отправлялись в путешествия и несли далеким народам добрый
совет и помощь.
   И случилось однажды, что,  согласно  этому  обычаю,  пустились  в  путь
Трурль и Клапауциус, которым создавать или гасить звезды  было  все  равно
что семечки лузгать.
   Когда глубина космической бездны уже стерла  в  их  сознании  память  о
родном небе, увидели они пред собой  планету,  не  слишком  большую  и  не
слишком маленькую - в самый раз, с одним-единственным континентом. Посреди
этого континента тянулась линия, красная-красная, и все, что находилось по
одну ее сторону, было желтым, а то,  что  по  другую,  -  розовым.  Поняли
конструкторы,  что  перед  ними  два  соседних   государства,   и   решили
посоветоваться перед посадкой.
   - Поскольку тут два государства, - сказал Трурль, - справедливо  будет,
ежели ты отправишься в одно, а я в другое. Благодаря этому никто не  будет
обижен.
   - Хорошо, - ответил Клапауциус, - но что будет, если они захотят от нас
военных изобретений? Такое случается.
   - Действительно, они  могут  добиваться  оружия,  даже  сверхоружия,  -
согласился Трурль. - Давай договоримся, что мы решительно им откажем.
   - А если они будут очень нажимать? - возразил  Клапауциус.  -  И  такое
бывает.
   - Проверим это, - сказал Трурль и включил радио, из которого немедленно
хлынула бравая военная музыка.
   - У меня есть идея, - сказал Клапауциус, выключая  радио.  -  Мы  можем
применить рецепт Гарганциана. Что ты на это скажешь?
   - Ах, рецепт Гарганциана! - воскликнул Трурль.  -  Никогда  не  слышал,
чтобы его кто-либо применял. Но мы можем начать. Почему бы и нет?
   - Оба мы будем готовы применить этот рецепт, - пояснил Клапауциус, - но
обязательно оба и должны это сделать, иначе все кончится весьма скверно.
   - О, это легче легкого, - заявил Трурль.
   Он вынул  из-за  пазухи  золотую  коробочку  и  открыл  ее.  Внутри  на
бархатной обивке лежали два белых шарика.
   - Возьми один себе, а другой останется у меня, - сказал  он.  -  Каждый
вечер проверяй свой шарик: если он порозовеет, это будет означать,  что  я
применил рецепт. Тогда и ты сделаешь то же самое.
   - Ну, значит, договорились, - ответил Клапауциус и спрятал шарик.
   Потом они высадились на планету, пожали друг другу руки и  разошлись  в
противоположные стороны.
   Государством, в которое попал Трурль, правил король Безобразик. Был это
вояка прирожденный и наследственный, от дедов-прадедов,  и  притом  скряга
прямо-таки  космический.  Чтобы  казне  было  полегче,  отменил   он   все
наказания, кроме высшей меры. Любимым его занятием была ликвидация  лишних
учреждений,  а  с  тех  пор,  как  он  отменил  должность  палача,  каждый
осужденный  принужден  был  обезглавливать  себя  сам  либо  -  по  особой
королевской милости -  с  помощью  ближайших  родственников.  Из  искусств
поддерживал Безобразии лишь те, что не требовали особых затрат,  а  именно
коллективную декламацию, игру в  шахматы  и  военную  гимнастику.  Военное
искусство  он  вообще  ценил  исключительно,  поскольку  выигранная  война
приносит  большие  доходы;  однако,  с  другой  стороны,  к  войне   можно
подготовиться как следует только в мирное время, а поэтому  король  и  мир
поддерживал, хотя умеренно.
   Величайшей   реформой   Безобразика   было   огосударствление    измены
государству. Соседняя страна посылала к нему  шпионов;  а  потому  учредил
Безобразик должность Коронного  Продавца,  или  Продавателя,  который  при
посредстве своих подчиненных за хорошую плату  сообщал  вражеским  агентам
государственные тайны; агенты эти охотней покупали устаревшие  тайны,  ибо
они обходились подешевле, а перед  своим  казначейством  тоже  нужно  было
отчитываться.
   Подданные Безобразика вставали рано, держались скромно  и  отправлялись
спать поздно, потому что много работали. Делали они плетенки и фашины  для
окопов, а также оружие и доносы. Чтобы государство не распалось от излишка
этих доносов, - а кризис подобного рода уже случился много веков назад,  в
царствование Многолимуса  Стоокого,  -  тот,  кто  сочинял  слишком  много
доносов, платил особый налог на роскошь. Таким образом количество  доносов
удерживалось на разумном уровне.
   Прибыв ко двору Безобразика, Трурль предложил ему свои  услуги,  король
же, как нетрудно догадаться, потребовал, чтобы он изготовил мощное военное
оружие. Трурль попросил три дня на размышления, а оказавшись в  отведенных
ему скромных покоях, поглядел на шарик в золотой коробочке. Был он  белым,
но, пока Трурль на него глядел, начал понемногу розоветь. "Ого,  -  сказал
себе Трурль, - надо приниматься за  Гарганциана!"  И  сразу  же  засел  за
секретные записи.
   Клапауциус тем временем находился в другом государстве, которым  правил
могучий король Мегерик.
   Тут все выглядело совершенно иначе, нежели  в  царстве  Безобразика.  И
этот монарх жаждал ратных походов, и он тратился на вооружение,  но  делал
это мудро, ибо был властелином безмерно щедрым, а его  чувствительность  к
красоте не имела себе равных. Обожал этот король мундиры и золотые  шнуры,
лампасы и султаны, латы и эполеты. Он был и вправду очень  впечатлительным
- каждый раз, как спускал на воду новый броненосец, так прямо весь дрожал.
Щедро швырял деньги на батальную живопись, а  оценивал  он  картины  -  из
патриотических побуждений - по количеству  павших  врагов,  и  поэтому  на
панорамах,  которых  в   его   королевстве   было   несметное   множество,
громоздились до самого неба горы вражеских трупов.  В  повседневной  жизни
соединял он абсолютизм с просвещенностью, а строгость с великодушием.
   В каждую годовщину своего вступления на трон  проводил  король  Мегерик
реформы. То велит украсить цветами все гильотины, то - смазать  их,  чтобы
не скрипели, а то - позолотить их ножи, а одновременно  и  наточить  -  из
гуманных соображений. Натура у него была широкая, но  расточительности  он
не одобрял, а потому особым декретом  стандартизовал  все  тиски  и  дыбы,
колья и кандалы. Казни неблагонадежных - не часто случавшиеся, впрочем,  -
совершались шумно и пышно, в строю и в порядке, с исповедью  и  отпущением
грехов, среди марширующих каре в лампасах и помпонах.
   Была также у этого мудрого монарха теория, которую он воплощал в жизнь,
а именно теория  всеобщего  счастья.  Известно  ведь:  человек  не  потому
смеется, что ему весело, а потому ему весело, что он  смеется.  Когда  все
говорят, что дела  идут  хорошо,  настроение  сразу  подымается.  Так  что
подданные  Мегерика  обязаны  были,  для  собственного  же  блага,   вслух
повторять, что дела у них идут прямо-таки изумительно, а прежнюю  туманную
формулировку приветствия "Добрый день!" король заменил  более  полезной  -
"Как хорошо!", причем  детям  до  четырнадцати  лет  разрешалось  говорить
"Хо-хо!", старцам же - "Хорошо как!".  Мегерик  радовался,  наблюдая,  как
крепнет дух народа, когда, проезжая по  улицам  в  карете,  имеющей  форму
броненосца,  видел  восторженные  толпы  и  приветствовал  их   мановением
монаршей руки,  а  люди  наперебой  кричали:  "Хо-хо!",  "Хорошо  как!"  и
"Чудесно!".
   Был он, собственно  говоря,  демократичен  по  натуре.  Безмерно  любил
затевать короткие удалые беседы со старыми служаками,  что  огонь  и  воду
прошли, жаждал боевых историй, которые рассказывают воины на  привалах,  а
иной раз, давая аудиенцию какому-нибудь иностранному сановнику, ни с  того
ни с сего трахал себя скипетром по колену и  кричал:  "Наша  взяла!",  или
"Заклепайте-ка мне этот броненосец!", или же: "А побей  меня  пуля!".  Ибо
ничем он так не восхищался, как бодростью и  силой,  мужеством  привычным,
ничего так не любил, как пироги на водке  с  порохом,  сухари  и  зарядные
ящики, а также картечь. Поэтому, когда грусть  его  одолевала,  приказывал
Мегерик, чтобы перед ним маршировали войска и  чтобы  пели  солдаты  песни
"Армия наша нарезная", "В металлолом  мы  жизнь  свою  сдаем",  "Зазвенела
гайка, битвы ожидай-ка" или старую знаменитую "Эх, я смажусь,  подбодрюсь,
рысью на штыки помчусь!". И велел он, чтобы, когда умрет,  старая  гвардия
пропела над гробом его любимую песню "Старый робот заржавеет".
   Клапауциус не сразу попал  ко  двору  великого  монарха.  В  первом  же
селении, какое встретилось на пути, он стучался в разные  дома,  но  нигде
ему не отворяли. Наконец увидел конструктор  на  совершенно  пустой  улице
малыша, который подошел к нему и спросил тоненьким голоском:
   - Купите? Дешево продам.
   - Может, и куплю, но что? - спросил удивленный Клапауциус.
   - Шекретик гошударштвенный, - ответил, шепелявя, ребенок и из-под  полы
рубашки высунул краешек плана мобилизации.
   Клапауциус удивился еще больше и сказал:
   - Нет, детка, мне это не нужно. Ты не знаешь, где тут живет староста?
   - А зачем вам штарошта? - спросил малыш.
   - А мне надо с ним поговорить.
   - Ш глажу на глаж?
   - Можно и с глазу на глаз.
   - Так вам нужен агент? Тогда мой папа вам подойдет. Надежно и недорого.
   - Ну, покажи мне этого самого папу,  -  сказал  Клапауциус,  видя,  что
иначе не выпутаться из разговора.
   Ребеночек привел его в один из домов: там горела лампа, хотя  на  дворе
был ясный  день,  и  сидело  семейство  -  седой  дедушка  расположился  в
кресле-качалке, бабушка вязала чулок на спицах, а взрослое и весьма рослое
их потомство тоже занималось всякими домашними делами. Увидев Клапауциуса,
все вскочили и бросились на  него;  спицы  оказались  кандалами,  лампа  -
микрофоном, а бабушка - начальником местной полиции.
   "Видимо, произошло недоразумение",  -  подумал  Клапауциус,  когда  его
бросили в подвал, предварительно поколотив. Он терпеливо ждал всю  ночь  -
ведь все равно ничего нельзя было поделать. Рассвет посеребрил паутину  на
каменных стенах и проржавевшие останки прежних  узников;  через  некоторое
время вызвали конструктора на допрос.
   Оказалось, что и селение, и дома, и  ребенок  были  подставными:  таким
способом одурачивали вражьих агентов. Долгий судебный процесс  Клапауциусу
не   грозил,   процедура   была   короткой.   За   попытку   контакта    с
папой-продавателем полагалось гильотинирование третьего разряда, поскольку
местная администрация в этом бюджетном году уже израсходовала средства  на
перевербовку  шпионов,  Клапауциус   же,   со   своей   стороны,   никакой
государственной тайны, несмотря на  все  уговоры,  приобретать  не  хотел;
отягчающим обстоятельством послужило  и  то,  что  при  нем  не  оказалось
мало-мальски серьезной суммы наличными. Клапауциус все  твердил  свое,  но
офицер-следователь  ему  не  верил;  впрочем,  если  б   он   и   поверил,
освобождение узника выходило за пределы его компетенции.
   Дело, однако, передали в высшие инстанции, а тем  временем  Клапауциуса
подвергали пыткам, больше из  служебного  рвения,  чем  по  необходимости.
Через неделю дела приняли благоприятный  оборот:  конструктора  привели  в
порядок, почистили и переправили в  столицу.  Там,  получив  инструкции  о
правилах придворного этикета, он был удостоен личной аудиенции  у  короля.
Ему дали даже трубу, ибо  каждый  гражданин  знаменовал  свое  прибытие  в
официальные учреждения, а  также  отбытие  трубными  звуками,  а  всеобщее
служебное рвение было таково, что восход солнца ни во что не ставился  без
побудки.
   Мегерик,  разумеется,  потребовал  у  него  нового  оружия;  Клапауциус
пообещал исполнить это монаршее желание; идея его,  заверил  он,  совершит
переворот в военном деле.
   - Какая армия, - спросил  он  прежде  всего,  -  непобедима?  Такая,  у
которой  самые  хорошие  командиры  и  самые  дисциплинированные  солдаты.
Командир приказывает, солдат слушает; значит, один должен  быть  умным,  а
другой послушным.  Однако  для  силы  ума,  даже  и  военного,  существуют
естественные границы. Даже самый гениальный полководец может столкнуться с
равным себе. Может он также пасть на поле боя, и  его  солдаты  осиротеют;
может  и  нечто  худшее  учинить,  ежели,   к   примеру,   профессионально
натренировавшись в мышлении, предметом своих размышлений  власть  изберет.
Разве  не  опасна  орава  заржавевших  в  боях  штабистов,  у  которых  от
размышлений  боевых  виски  плавятся,  так  что  им  даже  и  трона  может
захотеться? Разве не пострадали от этого уже многие королевства? Как видно
из этого, командиры являются лишь необходимым злом; и за тем  дело  стало,
чтобы необходимость эту уничтожить. Далее:  дисциплинированность  армии  в
том состоит, чтобы она точно выполняла приказы.  С  точки  зрения  устава,
идеальной является такая армия, которая из тысяч тел, мыслей, воль создает
единое тело, мысль,  волю.  На  это  направлена  вся  военная  дисциплина,
муштра, маневры, упражнения. Итак, недостижимой целью кажется такая армия,
которая действовала бы буквально как один человек, сама творя  и  реализуя
стратегические планы. Кто же может быть воплощением такого идеала?  Только
индивидуум, ибо никого не слушаешь  так  охотно,  как  себя,  и  никто  не
выполняет приказов так старательно, как тот, кто их  сам  себе  отдает.  К
тому же индивидуум не может разбежаться в разные стороны, отказать  самому
себе в повиновении или открыто роптать на себя. Итак, суть  в  том,  чтобы
эту  готовность  к  послушанию,   это   себялюбие,   которые   свойственны
индивидууму;  сделать  свойствами  многотысячной  армии.  Как   же   этого
добиться?
   Тут Клапауциус начал излагать заслушавшемуся королю  простые,  как  все
гениальное, идеи Гарганциана.
   - Каждому рекруту, - сказал он, - следует приделать спереди штепсель, а
сзади розетку. По приказу "Соединяйтесь!" штепсели втыкаются в розетки,  и
там, где только что была толпа штатских, возникает подразделение идеальной
армии. Когда разрозненные интеллекты, до тех пор  занятые  внеказарменными
мелочами,  буквально  сливаются  в  единую  воинскую  душу,  автоматически
возникает не  только  дисциплина,  проявляющаяся  в  том,  что  вся  армия
действует воедино, ибо является единой душой во множестве тел, но  тут  же
образуется и ум. А ум этот прямо пропорционален численности  армии.  Взвод
обладает умом унтер-офицера, рота умна, как штабс-капитан, батальон -  как
полковник, а дивизия, даже из резерва, стоит всех стратегов  мира,  вместе
взятых. Таким образом можно сформировать прямо-таки потрясающе  гениальную
армию. Приказов не выполнять она не может  -  ведь  кто  же  не  послушает
самого  себя?  Это  в  корне  уничтожает  всяческие  прихоти   и   выходки
индивидуумов,  зависимость  от  случайных  способностей   командиров,   их
взаимную  зависть,  соперничество,  распри;  однажды   соединенные   части
разъединять уже не следует, ибо это не дало бы ничего,  кроме  беспорядка.
"Армия без полководцев - сама себе полководец" - вот мой идеал! - закончил
Клапауциус  свою  речь,  которая  произвела  на   короля   очень   сильное
впечатление.
   - Ступай, сударь, к себе  на  квартиру,  -  промолвил  монарх,  -  а  я
посоветуюсь с моим генеральным штабом...
   - О,  не  делайте  этого,  Ваше  Королевское  Величество,  -  хитроумно
воскликнул Клапауциус, изображая великое смятение. - Именно  так  поступил
император Турбулеон, а штаб его, цепляясь за свои должности и чины, отверг
проект,  и   тотчас   же   сосед   Турбулеона,   король   Эмалиус,   повел
реформированную армию на его государство, которое и превратил в  пепелище,
хотя армия Эмалиуса была в восемь раз меньше!
   Сказав это, Клапауциус отправился в  свои  покои  и,  поглядев  там  на
шарик, увидел, что он красен, как свекла, из чего было понятно, что Трурль
подобным же образом действует у короля Безобразика.
   Вскоре король приказал  Клапауциусу  переделать  один  пехотный  взвод.
Маленькое это подразделение соединилось духом, крикнуло: "Бей,  рубай!"  -
и, ринувшись с холма на три эскадрона  до  зубов  вооруженных  королевских
кирасиров под  руководством  шести  преподавателей  Академии  Генерального
Штаба, разнесло их в пух и прах. Сильно опечалились все маршалы,  генералы
и адмиралы, ибо король  немедленно  их  уволил  в  отставку  и,  полностью
уверовав в коварное изобретение, велел Клапауциусу переделать всю армию.
   И начали фабрики оружейные днем и ночью  выдавать  вагоны  штепселей  и
розеток, которые привинчивали, куда следует, во всех казармах.  Клапауциус
ездил на инспекцию из гарнизона в  гарнизон  и  получал  от  короля  массу
орденов. Трурль, о том же  хлопочущий  в  государстве  Безобразика,  ввиду
прославленной экономности  этого  монарха  вынужден  был  довольствоваться
пожизненным  титулом  Великого  Продавца  Родины.  Итак,  оба  государства
готовились к военным действиям. В мобилизационной  лихорадке  приводили  в
порядок как обычное оружие, так и ядерное, начищая с рассвета  до  сумерек
аэропланы и атомы, чтобы они сверкали согласно уставу.  Оба  конструктора,
которым уже, собственно, нечего было делать, начали  украдкой  упаковывать
вещи, чтобы встретиться, когда придет пора, в условном  месте,  у  ракеты,
оставленной в лесу.
   Тем временем всякие чудеса творились  в  казармах,  особенно  пехотных.
Солдат незачем было муштровать и незачем  было  делать  перекличку,  чтобы
установить количество присутствующих, - ведь никто не спутает свою  правую
ногу с левой и не начнет считать, чтобы удостовериться,  что  его  -  раз.
Радостно было смотреть,  как  новые  части  маршировали,  как  проделывали
"Налево кругом!" и "Смирно!". Однако же  после  упражнений  роты  начинали
переговариваться и  через  открытые  окна  казарменных  бараков  наперебой
перекрикивались о понятии когерентной истины, о суждениях аналитических  и
синтетических a priori либо о бытии как таковом, поскольку  до  этого  уже
дошел коллективный разум. Домыслились потом и  до  философских  концепций,
так что один саперный батальон дошел до абсолютного солипсизма  и  заявил,
что,  кроме  него,  ничто  реально  не  существует.  Поскольку  из   этого
следовало, что не  существует  ни  монарх,  ни  противник,  батальон  этот
пришлось потихоньку рассоединить и рассредоточить по  частям,  стоящим  на
позициях  эпистемологического  реализма.  Примерно  в  это  же   время   в
государстве Безобразика шестая десантная дивизия перешла от упражнений  по
приземлению к мистическим упражнениям и,  утопая  в  созерцании,  чуть  не
утонула в  ручье;  неизвестно  в  точности,  как  это  все  произошло,  но
достаточно сказать, что именно тогда и  была  объявлена  война,  и  армии,
громыхая железом, начали с обеих сторон медленно придвигаться к границе.
   Закон  Гарганциана  действовал  с  неумолимой  точностью.  Когда   одно
подразделение  соединялось  с   другим,   пропорционально   возрастало   и
эстетическое чутье, достигая максимума на уровне  дивизии;  стройные  ряды
такой дивизии способны были броситься по бездорожью в  погоню  за  пестрой
бабочкой, а когда моторизованный  корпус  имени  Многолимуса  подступил  к
вражьей крепости, которую надлежало взять штурмом,  то  план  наступления,
начертанный за  ночь,  оказался  превосходной  зарисовкой  этой  крепости,
выполненной вдобавок в абстракционистском духе, совершенно  противоречащем
армейским традициям. На уровне артиллерийских корпусов проявлялось главным
образом тяготение к самым сложным философским проблемам; вместе с  тем  по
рассеянности, свойственной гениям, эти большие соединения то оставляли где
попало оружие и тяжелое снаряжение, то вообще забывали, что идут на войну.
Что же касается целых  армий,  то  их  души  были  переполнены  различными
комплексами, как обычно бывает у  особенно  сложных  и  богатых  натур,  и
пришлось    каждой    армии     придать     специальную     моторизованную
психоаналитическую бригаду, которая  на  марше  проводила  соответствующие
процедуры.
   Тем временем при немолчном громе литавр  обе  армии  занимали  исходные
позиции. Шесть ударных полков пехоты, соединившись с гаубичной бригадой  и
запасным батальоном, когда к ним  подключили  карательный  взвод,  сложили
"Сонет о тайне бытия" - и это во время ночного перехода на позиции. По обе
стороны творилась какая-то сумятица;  восьмидесятый  марлабардский  корпус
кричал, что  непременно  надо  уточнить  дефиницию  понятия  "неприятель",
которая пока что кажется полной логических противоречий, а может,  даже  и
вообще бессмысленной.
   Парашютные части старались алгоритмизировать  окрестные  деревни,  ряды
перемешивались, и оба короля начали слать флигель-адъютантов  и  курьеров,
чтобы те порядок в строю навели. Каждый,  однако,  как  только  подскачет,
повернет коня и подключится  к  соответствующему  корпусу,  чтобы  узнать,
почему такой кавардак творится, так немедленно отдает свой дух  корпусному
духу.  Вот  и  остались  короли  без  адъютантов.  Коллективное   сознание
оказалось страшной ловушкой,  в  которую  легко  войти,  а  выйти  из  нее
невозможно.  На  глазах  самого  Безобразика  его  кузен,  великий   князь
Дербульон, желая поддать духу воинам, помчался к войскам, но  лишь  только
подключился, так сразу духом влился, слился, и нет его, как не бывало.
   Видя, что дела плохи, хотя неизвестно почему, кивнул Мегерик двенадцати
дворцовым трубачам. Кивнул и Безобразик,  на  возвышении  командном  стоя.
Приложили трубачи медь к губам, и заиграли трубы с обеих  сторон,  подавая
сигнал к бою. В ответ на этот протяжный зов каждая армия начала решительно
соединяться целиком. Грозный железный лязг смыкающихся контактов  раздался
на будущем поле боя, и вместо тысяч артиллеристов и танкистов, летчиков  и
минометчиков  возникли  две  гигантские  души,  которые  миллионами   глаз
посмотрели друг на друга через  широкую  равнину,  стелющуюся  под  белыми
облаками, и настала минута полной тишины. Ибо с обеих сторон наступила  та
блистательная кульминация сознания, которую великий Гарганциан предвидел с
математической точностью. А именно, перейдя определенную границу, воинский
дух как местное состояние преобразуется в штатский; происходит это потому,
что Космос как таковой является абсолютно штатским,  а  души  обеих  армий
именно и достигли уже космических размеров! И хотя снаружи сверкала сталь,
броня,   смертоносные   жерла   и   острия,   внутри   разливался    океан
снисходительного спокойствия и всеобъемлющей доброжелательности. Стоя  так
на холмах под не смолкшую еще барабанную дробь, обе армии улыбнулись  друг
другу.
   Трурль и Клапауциус как раз всходили на палубу  своего  корабля,  когда
свершилось то, к чему они стремились: на глазах  королей,  почерневших  от
стыда и ярости, обе  армии  откашлялись,  взялись  под  руки  и  пошли  на
прогулку, собирая цветы под проплывающими облаками на поле  несвершившейся
битвы.



Путешествие первое А, или Электрибальд Трурля

   (Wyprawa pierwsza A, czyli Elektrybalt Trurla. Пер. - Р.Трофимов)

   Желая избежать каких бы то ни было претензий и кривотолков,  должны  мы
объяснить, что это было,  по  крайней  мере  в  буквальном  смысле  слова,
путешествие в никуда. Ибо Трурль за все это время  не  выбрался  из  дому,
если не считать дней, проведенных в больнице, да малосущественной  поездки
на планетоид. Если же вникнуть в  глубь  и  высший  смысл  вещей,  то  это
путешествие было самым дальним из всех,  которые  когда-либо  предпринимал
замечательный конструктор, поскольку  простиралось  оно  до  самых  границ
возможного.
   Случилось как-то Трурлю построить машину для счета,  которая  оказалась
способной к одному-единственному действию, а именно умножала два  на  два,
да и то при этом ошибалась. Как было поведано в другом месте,  машина  эта
отличалась при всем  при  том  крайней  самоуверенностью,  и  ссора  ее  с
собственным создателем едва не закончилась для  последнего  трагически.  С
тех пор Клапауциус отравлял Трурлю жизнь, и так, и эдак его подзуживая,  -
в результате тот не на шутку разозлился и решил построить машину,  которая
сочиняла бы стихи. Накопил Трурль для такой цели восемьсот двадцать  тысяч
тонн кибернетической  литературы  плюс  двенадцать  тысяч  тонн  поэзии  и
принялся их изучать. Опостылеет ему кибернетика - перекинется на лирику, и
наоборот. Спустя какое-то время понял он, что построить машину -  это  еще
пустяк по сравнению с ее программированием. Программу, которая уже имеется
в  голове  обычного  поэта,  создала  цивилизация,  его  породившая;   эту
цивилизацию сотворила предыдущая, ту - еще более ранняя  и  так  до  самых
истоков  Вселенной,  когда  информация  о  грядущем  поэте  еще   хаотично
кружилась в ядре изначальной туманности. Значит,  чтобы  запрограммировать
машину, следовало повторить если не весь Космос с  самого  начала,  то  по
крайней мере солидную его часть. Будь на месте Трурля  кто-нибудь  другой,
такая задачка заставила бы его отказаться от  всей  затеи,  но  хитроумный
конструктор и не подумывал  о  ретираде.  Взял  и  сконструировал  машину,
моделирующую хаос, где электрический дух витал над электрическими  водами,
потом прибавил  параметр  света,  потом  пратуманность  и  так  постепенно
приблизился  к  первому  ледниковому  периоду,  что  было  возможно   лишь
постольку,  поскольку  машина  в  течение  пятимиллиардной  доли   секунды
моделировала  сто  септиллионов  событий,  происходивших   в   четырехстах
октиллионах мест одновременно, - а тот, кто  думает,  будто  где-то  здесь
Трурлем допущена ошибка, пусть  сам  попытается  проверить  расчет.  Затем
промоделировал Трурль истоки  цивилизации,  высекание  искр  из  кремня  и
выделывание шкур, ящеров и потопы, четвероногость  и  хвостатость,  потом,
наконец, праочкарика, который родил очкарика, от которого пошла машина,  и
так летели зоны и тысячелетия в шуме электрических  разрядов  и  токов;  а
когда моделирующая машина становилась тесной для следующей  эпохи,  Трурль
мастерил к ней приставку, пока из этих  пристроек  не  образовалось  нечто
вроде городка из перепутанных проводов и ламп, в мешанине которых сам черт
сломал бы себе ногу. Трурль, однако, как-то выходил из положения, и только
два раза пришлось ему переделывать работу заново: первый раз, к сожалению,
с самого начала, так как получилось у него, будто Авель убил Каина,  а  не
Каин Авеля (перегорел предохранитель в одном из  контуров),  в  другом  же
случае возвратиться следовало всего  на  триста  миллионов  лет  назад,  в
среднюю мезозойскую эру, так как вместо прарыбы, которая родила  праящера,
который родил прамлекопитающего, который родил  обезьяну,  которая  родила
праочкарика, получилось нечто  настолько  странное,  что  вместо  очкарика
вышел у  него  фонарик.  Кажется,  муха  залетела  в  машину  и  испортила
суперскопический переключатель причинности. Не считая этого, все  шло  как
по  маслу,  просто  на  удивление.  Смоделированы  были  средневековье,  и
древность, и эпоха великих революций,  так  что  машину  порой  бросало  в
дрожь,  а  лампы,  моделирующие  наиболее   важные   успехи   цивилизации,
приходилось поливать водой и обкладывать мокрыми тряпками, чтобы прогресс,
моделируемый в таком бешеном темпе, не  разнес  их  вдребезги.  Под  конец
двадцатого  века  машина  вдруг  начала  вибрировать  наискось,  а   потом
затряслась вдоль - и все неизвестно почему. Трурль весьма этим огорчился и
даже приготовил немного цемента и скрепы на тот  случай,  если  вдруг  она
станет разваливаться. К счастью, обошлось без этих крайних мер;  перевалив
за двадцатый  век,  машина  помчалась  дальше  без  задоринок.  Тут  пошли
наконец, каждая по пятьдесят тысяч  лет,  цивилизации  абсолютно  разумных
существ, которые породили и  самого  Трурля,  и  катушки  смоделированного
исторического процесса так и летели в приемник одна за другой, и было этих
катушек столько, что если забраться на верхотуру и посмотреть в бинокль  -
просто конца не было этим отвалам; а  ведь  все  только  для  того,  чтобы
построить какого-то там виршеплета, пусть даже  и  самого  распрекрасного!
Таковы уж последствия научного  азарта.  Наконец  программы  были  готовы;
оставалось выбрать из них  самое  существенное,  ибо  в  противном  случае
обучение электропоэта затянулось бы на много миллионов лет.
   Две недели подряд вводил Трурль в своего  будущего  электропоэта  общие
программы;  потом  наступила   настройка   логических,   эмоциональных   и
семантических контуров. Уже было собрался  он  пригласить  Клапауциуса  на
пробное испытание, но раздумал и сначала  пустил  машину  в  одиночку.  Та
немедля прочла доклад о полировке кристаллографических шлифов для вводного
курса малых магнитных аномалий. Пришлось  ослабить  логические  контуры  и
усилить эмоциональные; прежде всего машину  одолел  приступ  икоты,  затем
припадок истерии, наконец она с большим  трудом  пробормотала,  что  жизнь
ужасна. Он усилил семантику и смастерил приставку воли; тогда она заявила,
что отныне он должен ей подчиняться, и приказала достроить  ей  еще  шесть
этажей к девяти имеющимся,  чтобы  она  могла  на  досуге  поразмыслить  о
сущности бытия. Вставил он  ей  философский  глушитель;  после  этого  она
вообще перестала откликаться и только ударяла током. Умолял он ее,  умолял
и смог уговорить лишь спеть короткую песенку "Жили-были дед да  баба,  ели
кашу с молоком", на чем ее вокальные упражнения кончились. Тогда начал  он
ее прикручивать, глушить, усилять, ослаблять, регулировать, пока не решил,
что все в лучшем  виде.  Тут  и  угостила  она  его  такими  стихами,  что
возблагодарил  он  великое  небо  за  прозорливость:  то-то  бы  потешился
Клапауциус,  заслышав  эти  занудливые  вирши,   ради   которых   пришлось
промоделировать все возникновение Космоса и  всех  возможных  цивилизаций!
Вставил он ей шесть противографоманских фильтров, но они  вспыхивали,  как
спички; пришлось изготовить их из корундовой стали. Тут понемногу стало  у
него налаживаться; он дал машине полную семантическую развертку, подключил
генератор рифм, и чуть было все опять не полетело  в  тартарары,  так  как
машина пожелала быть миссионером у нищих звездных  племен.  Однако  в  тот
последний момент, когда он уже готов был наброситься на нее с  молотком  в
руках, пришла ему в голову спасительная мысль. Он выбросил все  логические
контуры и вставил на их место ксебейные эгоцентризаторы со сцеплением типа
"Нарцисс". Машина закачалась, засмеялась, заплакала и сказала, что  у  нее
побаливает где-то на уровне третьего этажа, что ей все  уже  до  лампочки,
что жизнь удивительна, а все кругом негодяи, что она наверное скоро умрет,
и желает только одного - чтобы о ней помнили и тогда, когда ее не  станет.
Затем велела подать ей бумагу. Трурль облегченно вздохнул, выключил  ее  и
отправился спать. Утром он зашел за Клапауциусом. Услышав, что  его  зовут
на запуск Электрибальда, как решил Трурль назвать свою машину,  Клапауциус
бросил все свои дела и пошел в чем был,  так  не  терпелось  ему  поскорее
стать свидетелем поражения друга.
   Трурль прежде всего включил нагревательные  контуры,  потом  дал  малый
ток, еще несколько раз взбежал наверх по гремящим  железным  ступенькам  -
Электрибальд похож был на огромный  судовый  двигатель,  весь  в  стальных
мостках, покрытый клепаной жестью, со множеством циферблатов и клапанов, -
и вот, наконец,  запыхавшийся,  следя,  чтобы  не  падало  напряжение,  он
заявил, что для разминки начнет с  маленькой  импровизации.  А  потом  уж,
конечно, Клапауциус сможет предложить машине любую тему для стихов,  какую
захочет.
   Когда амплификационные указатели дали знать,  что  лирическая  мощность
достигла максимума, Трурль, рука которого чуть  заметно  дрожала,  включил
большой рубильник, и почти сразу машина произнесла голосом слегка хриплым,
но изобилующим чарующими и убедительными интонациями:
   - Общекотовичарохристофорная хрящетворобка.
   - И это все? - выждав  некоторое  время,  удивительно  вежливо  спросил
Клапауциус. Трурль стиснул зубы, дал машине несколько ударов током и снова
включил. На этот раз голос оказался значительно чище; им можно было просто
наслаждаться, этим торжественным, не  лишенным  обольстительных  переливов
баритоном:

   Лопотуй голомозый, да бундет грывчато
   В кочь турмельной бычахе, что коздрой уснит,
   Окошел бы назакрочь, высвиря глазята,
   А порсаки корсливые вычат намрыд!

   -  По-каковски  это?   -   осведомился   Клапауциус,   с   великолепной
невозмутимостью наблюдая за той паникой, с которой Трурль метался  у  щита
управления; затем,  махнув  в  отчаянии  рукой,  тот  помчался,  топая  по
ступеням, на  самый  верх  стальной  громадины.  Видно  было,  как  он  на
четвереньках вползает сквозь открытые клапаны в нутро машины,  как  стучит
там молотком, яростно ругаясь, как что-то закручивает,  бренча  разводными
ключами, как снова выползает и вприпрыжку бежит на другой помост;  наконец
он издал торжествующий  вопль,  выбросил  перегоревшую  лампу,  которая  с
грохотом разбилась о пол в двух шагах  от  Клапауциуса;  даже  не  подумав
извиниться за такую небрежность, поспешно вставил на ее место новую, вытер
грязные руки мягкой ветошью и закричал сверху,  чтобы  Клапауциус  включил
машину. Раздались слова:

   Три, самолож выверстный, вертяшку сум воздлинем,
   Секливой апелайде и боровайка кнется,
   Гренит малополешный тем перезлавским тринем,
   И отмурчится бамба, и голою вернется.

   - Уже лучше!  -  воскликнул,  правда  не  совсем  уверенно,  Трурль.  -
Последние слова имели смысл, заметил?
   - Ну, если это  все...  -  промолвил  Клапауциус,  который  был  сейчас
олицетворением изысканнейшей вежливости.
   - Черт бы его побрал! - завопил Трурль и снова исчез  во  внутренностях
машины: оттуда  доносился  лязг,  грохот,  раздавались  треск  разрядов  и
проклятия конструктора. Наконец он высунул голову из небольшого  отверстия
на третьем этаже и крикнул:
   - Нажми-ка теперь!
   Клапауциус выполнил просьбу. Электрибальд  задрожал  от  фундамента  до
верхушки и начал:

   Грызнотвурога жуждя, голенистый лолень
   Самошпака миманку...

   Голос оборвался, - Трурль в бешенстве рванул  какой-то  кабель,  что-то
затрещало, и машина смолкла. Клапауциус так  хохотал,  что  в  изнеможении
опустился  на  подоконник.  Трурль  кидался  туда  и  сюда,  вдруг  что-то
треснуло, звякнуло и машина весьма деловито и спокойно произнесла:

   Зависть, чванство, эгоизм, по словам Конфуция,
   До добра не доведут - знает это и болван.
   Словно краба грузовик, так и Клапауция
   Мощью замыслов раздавит духа великан!

   - Вот! Пожалуйста!  Эпиграмма!  И  прямо  не  в  бровь,  а  в  глаз!  -
выкрикивал Трурль, описывая круги, все ниже и ниже, ибо он сбегал вниз  по
узкой спиральной лестничке,  пока  почти  не  влетел  в  объятия  коллеги,
который перестал смеяться и несколько оторопел.
   - А, дешевка, - сказал тут Клапауциус. - Кроме того, это не  он,  а  ты
сам!
   - Как это я?
   - Ты это сочинил  заранее.  Догадываюсь  по  примитивности,  бессильной
злости и банальным рифмам.
   - Ах вот как? Ты предложи что-нибудь другое! Что захочешь! Ну,  что  же
ты молчишь? Боишься, а?
   - Не боюсь, а просто задумался, - сказал задетый за  живое  Клапауциус,
стараясь найти самое  трудное  из  возможных  заданий,  поскольку  не  без
основания полагал, что спор о качестве стихотворения, сложенного  машиной,
трудно будет разрешить.
   - Пусть сочинит  стихотворение  о  кибэротике!  -  сказал  он  наконец,
радостно усмехаясь. - Пусть там будет не больше шести строк,  а  в  них  о
любви и измене, о музыке, о неграх, о  высшем  обществе,  о  несчастье,  о
кровосмесительстве - в рифму и чтобы все слова были только на букву К!
   - А полного изложения общей теории бесконечных автоматов ты случайно не
предложишь? - заорал оскорбленный до глубины  души  Трурль.  -  Нельзя  же
ставить таких кретинских уело...
   И не договорил, потому что сладкий баритон, заполнив собой весь зал,  в
этот момент отозвался:

   Кот, каверзник коварный, кибэротоман,
   К королеве кафров крадется Киприан.
   Как клавесина клавишей, корсажа касается.
   Красотка к кавалеру, конфузясь, кидается...
   ...Казнится краля, киснет: канул Купидон,
   К кузине королевы крадется киберон!

   - Ну, и что ты скажешь? - подбоченился Трурль,  а  Клапауциус,  уже  не
раздумывая, кричал:
   - А теперь на  Г!  Четверостишие  о  существе,  которое  было  машиной,
одновременно мыслящей и безмозглой, грубой и жестокой, имевшей шестнадцать
наложниц, крылья, четыре размалеванных сундука, в  каждом  из  которых  по
тысяче  золотых  талеров  с  профилем  короля  Мурдеброда,   два   дворца,
проводившей жизнь в убийствах, а также...
   - Грозный Генька-генератор грубо грыз горох горстями... -  начала  было
машина, но Трурль подскочил к  щиту  управления,  нажал  на  рубильник  и,
заслонив его собственным телом, промолвил сдавленным голосом:
   - Все! Не будет больше подобной чепухи! Я  не  допущу,  чтобы  погубили
великий талант! Или ты будешь честно заказывать стихи,  или  на  этом  все
кончено!
   - А что же - те стихи были заказаны нечестно?.. - начал Клапауциус.
   - Нет! Это были головоломки, ребусы какие-то! Я создавал машину не  для
идиотских кроссвордов! Ремесло это, а не Великое  Искусство!  Давай  любую
тему, самую трудную...
   Клапауциус думал, думал, аж сморщился весь, и сказал:
   - Ладно. Пусть будет о любви и смерти, но все должно быть  выражено  на
языке высшей математики, а  особенно  тензорной  алгебры.  Не  исключается
также  высшая  топология  и  анализ.   Кроме   того,   в   стихах   должна
присутствовать  эротическая  сила,  даже  дерзость,  но  все  в   пределах
кибернетики.
   - Ты спятил. Математика любви? Нет, ты не в  своем  уме...  -  возразил
было Трурль. Но тут же умолк враз с  Клапауциусом,  ибо  Электрибальд  уже
скандировал:

   В экстремум кибернетик попадал
   От робости, когда кибериады
   Немодулярных групп искал он интеграл.
   Прочь, единичных векторов засады!

   Так есть любовь иль это лишь игра?
   Где, антиобраз, ты? Возникни, слово молви-ка!
   Уж нам проредуцировать пора
   Любовницу в объятия любовника.

   Полуметричной дрожи сильный ток
   Обратной связью тут же обернется,
   Такой каскадной, что в недолгий срок
   Короткой яркой вспышкой цепь замкнется!

   Ты, трансфинальный класс! Ты, единица силы!
   Континуум ушедших прасистем!
   За производную любви, что мне дарила
   Она, отдам я Стокса насовсем!

   Откроются, как Теоремы Тела,
   Твоих пространств ветвистые глубины,
   И градиенты кипарисов смело
   Помножены на стаи голубиные.

   Седины? Чушь! Мы не в пространстве Вейля
   И топологию пройдем за лаской следом мы,
   Таких крутизн расчетам робко внемля,
   Что были Лобачевскому неведомы

   О комитанта чувств, тебя лишь знает
   Тот, кто узнал твой роковой заряд:
   Параметры фатально нависают,
   Наносекунды гибелью грозят.

   Лишен голономической системой
   Нуля координатных асимптот,
   Последних ласк, - в проекции последней
   Наш кибернетик гибнет от забот.

   На этом и закончилось поэтическое турне; Клапауциус тут же ушел  домой,
обещав, что вот-вот вернется с новыми темами, но  больше  не  показывался,
опасаясь дать Трурлю еще один повод для триумфа; что же  касается  Трурля,
то он  утверждал,  будто  Клапауциус  удрал,  не  будучи  в  силах  скрыть
непрошеную слезу. На это Клапауциус возразил, что Трурль с той  поры,  как
построил Электрибальда, видимо, свихнулся окончательно.
   Прошло немного времени, и  слух  об  электрическом  барде  достиг  ушей
настоящих, я хочу сказать обыкновенных,  поэтов.  Возмущенные  до  глубины
души, они решили не замечать машины, однако нашлось  среди  них  несколько
любопытных, отважившихся  тайком  посетить  Электрибальда.  Он  принял  их
учтиво, в зале, заваленном исписанной бумагой,  так  как  сочинял  днем  и
ночью без роздыху. Поэты были  авангардистами,  а  Электрибальд  творил  в
классическом стиле,  ибо  Трурль,  не  очень-то  разбиравшийся  в  поэзии,
основывал "вдохновляющие" программы на произведениях классиков. Посетители
высмеяли Электрибальда, да так, что у него от злости  чуть  не  полопались
катодные   трубки,   и   ушли,   торжествуя.   Машина,    однако,    умела
самопрограммироваться,  и  был   у   нее   специальный   контур   усиления
самоуверенности с предохранителем в шесть килоампер, и  в  самый  короткий
срок все изменилось самым решительным образом. Ее стихи  стали  туманными,
многозначительными,   турпистическими,   магическими   и    приводили    в
совершеннейшее отупение.  И  когда  прибыла  новая  партия  поэтов,  чтобы
поиздеваться  и  покуражиться  над  машиной,   она   ответила   им   такой
модернистской импровизацией, что у них в зобу дыханье сперло;  от  второго
же  стихотворения  серьезно  занемог  некий   бард   старшего   поколения,
удостоенный двух государственных премий и бюста, выставленного в городском
парке. С тех пор ни один поэт уже не в силах был сопротивляться  пагубному
желанию вызывать Электрибальда на лирическое состязание - и  тащились  они
отовсюду, волоча мешки и сумки,  набитые  рукописями.  Электрибальд  давал
гостю  почитать  вслух,  на  ходу  схватывал  алгоритм  его   поэзии,   и,
основываясь на нем, отвечал стихами, выдержанными в том  же  духе,  но  во
много раз лучшими - от двухсот двадцати до триста сорока семи раз.
   Спустя некоторое время он так приноровился,  что  одним-двумя  сонетами
сваливал с ног заслуженного барда. А что хуже всего -  оказалось,  что  из
соревнования с ним с честью  могут  выйти  лишь  графоманы,  которые,  как
известно, не отличают хороших стихов от плохих; потому-то  они  и  уходили
безнаказанно, кроме одного,  сломавшего  ногу,  споткнувшись  у  выхода  о
широкое эпическое полотно Электрибальда, весьма новаторское и начинавшееся
со строк:

   Тьма. Во тьме закружились пустоты.
   Осязаем, но призрачен след.
   Ветер дунул - и взора как нет.
   Слышен шаг наступающей роты.

   В то же самое время настоящим поэтам Электрибальд наносил, значительный
урон, хотя и косвенно - ведь зла им он не причинял. Несмотря на это,  один
почтенный уже лирик, а вслед за ним два модерниста совершили самоубийство,
спрыгнув с высокой скалы, которая по роковому стечению  обстоятельств  как
раз попалась им на пути от резиденции Трурля к станции железной дороги.
   Поэты сорганизовали несколько митингов протеста и потребовали опечатать
машину, но никто, кроме них, не  обращал  внимания  на  феномен.  Редакции
газет были даже довольны, поскольку Электрибальд, писавший под несколькими
тысячами псевдонимов сразу, представлял готовую поэму заданных размеров на
любой случай, и эта поэзия, хоть и на заказ,  была  такого  качества,  что
читатели раскупали газеты нарасхват, а на улицах так и  пестрело  от  лиц,
полных неземного блаженства, мелькали бессознательные улыбки  и  слышались
тихие  всхлипывания.  Стихи  Электрибальда  знали  все;  воздух  сотрясали
хитроумнейшие  рифмы,  а  наиболее  впечатлительные  натуры,   потрясенные
специально сконструированными метафорами или ассонансами,  даже  падали  в
обморок; но и к этому был  подготовлен  титан  вдохновения:  он  сразу  же
вырабатывал соответствующее количество отрезвляющих сонетов.
   Сам же Трурль хлебнул  горя  из-за  своего  изобретения.  Классики,  по
преимуществу люди весьма пожилого возраста, много вреда ему не  причинили,
если не считать камней, регулярно выбивавших окна, или веществ  (не  будем
называть их), которыми обмазывались стены  его  дома.  Куда  хуже  было  с
молодежью. Один поэт самого молодого поколения, стихи которого  отличались
большой лирической силой, а мускулы - физической, жестоко избил его.  Пока
Трурль отлеживался в больнице, события развивались дальше; не было ни  дня
без нового самоубийства, без похорон; перед больничным подъездом  дежурили
пикеты и слышалась стрельба, так  как  вместо  рукописей  поэты  все  чаще
прятали в своих сумках самострелы, разряжая их в  Электрибальда,  стальной
натуре которого  пули,  однако,  не  приносили  вреда.  Вернувшись  домой,
отчаявшийся и обессилевший конструктор однажды ночью  решил  разобрать  на
части собственными руками сотворенного гения.
   Но когда он, слегка прихрамывая,  приблизился  к  машине,  та,  завидев
разводные ключи в его сжатой руке и отчаянный блеск в глазах,  разразилась
такой страстной лирической мольбой о милосердии, что растроганный до  слез
Трурль отбросил инструменты и пошел к  себе,  утопая  по  колена  в  новых
произведениях электродуха, которые вскоре поднялись ему по пояс,  наводняя
зал шелестящим бумажным океаном.
   Однако  через  месяц,  когда  Трурль  получил  счет  за  электричество,
потребленное машиной, у него потемнело в глазах. Он был бы  рад  выслушать
советы старого приятеля Клапауциуса, но тот исчез, как будто земля под ним
разверзлась. Вынужденный действовать на собственный страх и риск, Трурль в
одну прекрасную ночь  обрезал  питавший  машину  провод,  погрузил  ее  на
космический корабль, вывез на один из небольших планетоидов  и  там  снова
смонтировал, присоединив к ней как  источник  творческой  энергии  атомный
котел.
   Затем он потихоньку вернулся домой, но на этом  история  не  кончилась,
так как Электрибальд, не имея возможности распространять свои произведения
в печатном виде, стал передавать их  на  всех  радиоволнах,  чем  приводил
экипажи и пассажиров космических ракет в лирический столбняк, причем особо
тонкие натуры подвергались также тяжелым приступам восторга с  последующим
отупением.  Установив,  в  чем  дело,  руководство  космофлота  официально
обратилось к Трурлю с требованием немедленно  ликвидировать  принадлежащую
ему  установку,  нарушающую  лирикой  общественный  порядок  и  угрожающую
здоровью пассажиров.
   Вот тогда  Трурль  начал  скрываться.  Пришлось  послать  на  планетоид
монтеров, чтобы они запломбировали Электрибальду лирические выходы, но  он
оглушил их балладами, и они не смогли выполнить  поставленной  перед  ними
задачи. Послали глухих, но Электрибальд передал им  лирическую  информацию
на языке жестов. Стали  поговаривать  вслух  о  необходимости  карательной
экспедиции или бомбежки. Но тут, наконец, машину приобрел один владыка  из
соседней  звездной  системы  и  вместе  с  планетоидом  перетащил  в  свое
королевство.
   Теперь Трурль мог снова появиться  и  спокойно  вздохнуть.  Правда,  на
южном небосклоне то и дело вспыхивают новые сверхзвезды, которых не помнят
старожилы, и  ходят  упорные  слухи,  что  тут  не  обошлось  без  поэзии.
Рассказывают, будто по странному капризу упомянутый владыка приказал своим
астроинженерам подключить Электрибальда к  созвездию  белых  великанов,  и
каждая строчка стихов стала тут же претворяться в гигантские  протуберанцы
солнц; таким образом величайший поэт Космоса огненными вспышками  передает
свои творения всем бесконечным безднам галактик  сразу.  Другими  словами,
великий владыка превратил его в  лирический  двигатель  группы  переменных
звезд. Если даже и есть в  этом  хоть  доля  правды,  все  это  происходит
слишком далеко, чтобы смутить праведный сон Трурля, который поклялся самой
страшной клятвой никогда в жизни  больше  не  браться  за  кибернетическое
моделирование творческих процессов.



Путешествие второе, или Какую услугу оказали
Трурль и Клапауциус царю Жестокусу

   (Wyprawa druga, czyli oferta krola Okrucyuszu. Пер. - Ф.Широков)

   Успех,  которого  друзья  достигли,  последовав  рецепту   Гарганциана,
возбудил у обоих сильную жажду приключений, и они решили вновь отправиться
в безвестные края. Когда ж пришлось  им  устанавливать  цель  путешествия,
обнаружилось, что согласия нет и в помине - ведь у каждого была своя идея.
Трурль, бредивший жаркими странами, мечтал об Огонии, царстве  Пламеногих,
Клапауциус  же  -  персона   более   прохладных   склонностей   -   избрал
галактический полюс холода, черный  континент  в  окружении  пяти  ледяных
звезд. Друзья хотели было расстаться, поссорясь навеки, но  тут  у  Трурля
возникла идея, не имевшая, по его мнению, изъяна.
   - Мы ведь можем, - сказал он, - дать объявление и из всех  предложении,
которые поступят, выбрать одно, самое обещающее со всех точек зрения.
   - Вздор! - ответил Клапауциус. - Куда  ты  хочешь  дать  объявление?  В
газету? Далеко ли доходит газета?  На  ближайшую  планету  доползет  через
полгода, мы умрем, прежде чем получим хоть одно предложение!
   Тут-то, усмехнувшись с чувством превосходства, Трурль и разъяснил  свой
оригинальный план, который Клапауциусу пришлось волей-неволей одобрить,  и
оба принялись за дело. Смастерив наспех машины, друзья подтянули окрестные
звезды и составили из  них  огромную  надпись,  с  неизмеримых  расстояний
видимую. Она-то и была объявлением; первое слово друзья сложили  из  одних
лишь голубых  гигантов,  чтобы  привлечь  внимание  будущего  читателя  из
Космоса, на другие пошла разнообразная звездная  мелочь.  "Два  Выдающихся
Конструктора, - говорилось в объявлении,  -  ищут  хорошо  оплачиваемый  и
приличествующий их таланту  пост,  желательно  при  дворе  могущественного
монарха с собственным государством; оплата по соглашению".
   Прошло немного времени, и в один прекрасный день перед особняком  наших
друзей опустился дивный корабль, играющий в лучах Солнца, точно выложенный
чистейшим  перламутром;  опустился  на  три  основные  подпорки,  покрытые
резьбой, а шесть подсобных не достигали земли и, собственно, ни  для  чего
не служили; выглядели они так, словно  строитель  корабля  не  знал,  куда
девать сокровища, - ведь подпорки эти были из чистого золота.  Из  корабля
по парадной лестнице, промеж двойных шпалер фонтанов,  ударивших  в  небо,
едва корабль коснулся земли, сошел на землю  важный  чужеземец  со  свитой
шестиногих машин; одни массировали его, другие поддерживали или обмахивали
веером, а самая маленькая порхала над высоким челом гостя, изливая  сверху
благовония, сквозь облако которых сей необычайный пришелец от имени своего
властелина царя Жестокуса  предложил  конструкторам  должность  при  дворе
этого монарха.
   - А в чем будет состоять наша работа? - поинтересовался Трурль.
   - Подробности, уважаемые государи,  вы  узнаете,  прибыв  на  место,  -
ответил чужеземец, облаченный  в  золотые  шаровары,  кику  с  наушниками,
жемчугом переливающуюся, и усеянный застежками камзол особого  покроя,  со
складными шкатулками для сластей вместо карманов. По этому вельможе бегали
крохотные заводные игрушки, от которых он величественно отмахивался легким
движением руки, когда они начинали чересчур проказничать.
   - Сейчас же,  -  продолжал  он,  -  могу  вам  сказать  лишь,  что  Его
Несравненность Жестокус является  великим  охотником,  укротителем  зверей
галактических,  сердце  его  не  ведает  страха,  а  охотничье  мастерство
достигло такого уровня, когда  наистрашнейшие  хищники  перестали  служить
добычей, достойной его внимания. Царь страдает от этого, жаждет  подлинных
опасностей, неизведанных ужасов и именно поэтому...
   - Понимаю, - живо ответил  Трурль.  -  Мы  должны  сконструировать  для
государя новые породы зверей, исключительно свирепых и хищных, не так ли?!
   -  Ты,  достодивный  конструктор,  необычайно  догадлив,  -   промолвил
вельможа. - Так отвечайте же, согласны ли вы?
   Клапауциус практично спросил об условиях,  а  когда  царский  посланник
описал им великую щедрость своего государя, конструкторы  без  промедления
уложили личные вещи и несколько  книг  и  по  лестнице,  подрагивавшей  от
нетерпения,  взошли  на  борт.  Корабль  загрохотал,  окутался   пламенем,
опалившим даже золотые подпорки, и помчался в черную галактическую ночь.
   Во время недолгого путешествия вельможа рассказывал друзьям про обычаи,
царящие во владениях Жестокуса, толковал об открытой, широкой, как  тропик
Рака, натуре монарха и о  его  мужественных  увлечениях,  так  что,  когда
корабль приземлился, прибывшие умели даже разговаривать на местном языке.
   Друзей тотчас поместили в  расположенном  на  склоне  горы  за  городом
роскошном дворце - отныне он должен был служить им  резиденцией,  а  когда
они немного отдохнули, царь прислал за ними колымагу,  запряженную  шестью
чудовищами, которых ни тот ни другой прежде и в глаза не  видывали.  Перед
мордами чудовищ помещались специальные пламягасители, ибо из горла валил у
них огонь и дым; были у чудовищ и крылья, но так подрезанные, что не могли
они подняться на воздух,  хвосты,  покрытые  стальной  чешуей,  длинные  и
закрученные в кольца, и по  семь  лап  с  когтями,  пробивающими  насквозь
уличную брусчатку. При виде конструкторов, выходящих  из  дворца,  упряжка
дружно взревела, выпустила из ноздрей пламя,  а  из  боков  клубы  серного
дыма, и кинулась на них, но кучера в асбестовых латах и царевы доезжачие с
мотопомпой набросились на обезумевших чудовищ, нанося им удары  прикладами
лазеров и мазеров, а когда чудовищ укротили, Трурль и Клапауциус забрались
молчком в роскошно отделанное нутро рыдвана, который рванулся  с  места  в
карьер, а точнее сказать, в драконьер.
   - Послушай-ка, - шепнул Трурль на ухо Клапауцису, пока они мчались  как
ветер в струях сернистых испарений, сметая все на своем пути,  -  чувствую
я, захочет этот царь от нас многого!  Какие  у  него  красавцы  в  упряжке
ходят, а?..
   Однако рассудительный Клапауциус  отделался  молчанием.  Бриллиантовые,
сапфирами выложенные и серебром окованные фасады домов мелькали за  окнами
кареты в грохоте, гуле, шипении драконов  и  выкриках  доезжачих;  наконец
растворились огромные ворота  царского  дворца,  и  экипаж,  описав  столь
замысловатую  кривую,  что  цветы  на  клумбах  свернулись   от   пламени,
остановился перед фронтоном черного как ночь замка,  над  которым  лазурью
сияло  небо;  трубачи  тут  же  дунули  в  завитые  раковины,  и  под  эти
удивительно угрюмые звуки, затерявшись на огромной лестнице средь каменных
колоссов, стоящих по обеим сторонам ворот, и сверкающего  строя  почетного
караула, Трурль с Клапауциусом вошли в просторные помещенья замка.
   Царь Жестокус ожидал их в огромном зале, удивительно напоминавшем своей
постройкой  внутренность  звериного  черепа;  это  было  какое-то  подобие
огромной пещеры с уходящими ввысь сводами, выкованной из серебра. Там, где
в черепе имеется отверстие для позвоночника, в паркете зиял черный колодец
неведомой глубины, а за ним  возвышался  трон,  на  котором  скрещивались,
словно  пламенные  клинки,  полосы  света,   бьющие   из   высоких   окон,
расположенных  на  месте  глазниц   серебряного   черепа;   сквозь   плиты
янтарно-золотистого стекла проходил поток света теплого, сильного и вместе
с тем резкого, ибо он  лишал  всякий  предмет  его  естественной  окраски,
придавая ему огненный оттенок. Еще издали  на  фоне  как  бы  затвердевших
буграми серебряных стен конструкторы увидели Жестокуса, причем этот монарх
в своем нетерпении не сидел ни минуты на троне, а гремящими  шагами  ходил
по  серебряным  плитам  паркета  и,   обращаясь   к   конструкторам,   для
выразительности время от времени со свистом рассекал рукой воздух.
   - Приветствую вас, конструкторы! - говорил царь, фокусируя на них  свои
оптические устройства. - Его честь Протозор, главный распорядитель  охоты,
разумеется, уже сообщил вам, что от вас мы  желаем  создания  новых  пород
дичи! И притом мы не хотим иметь дело с какой-нибудь стальной  громадиной,
ползущей на ста гусеницах, - это занятие для артиллерии,  а  не  для  нас.
Противник наш должен быть мощным и свирепым  и  вместе  с  тем  быстрым  и
ловким, но прежде всего исполненным вероломного коварства,  дабы,  охотясь
на него, могли мы применить все наше ловецкое искусство! Зверь этот должен
быть хитрым и умным, способным ускользать и  сдваивать  следы,  таиться  в
тихой засаде и молниеносно атаковать - такова наша воля!
   - Простите, Ваше Величество, - промолвил Клапауциус, поклонившись, -  а
не создадим ли мы угрозу особе Вашего Величества  или  ее  здоровью,  если
слишком хорошо исполним волю Вашего Величества?
   Царь засмеялся столь громовым хохотом, что пара бриллиантовых подвесков
сорвалась с люстры и разбилась у ног невольно вздрогнувших конструкторов.
   -  Этого  не  опасайтесь,  почтеннейшие  конструкторы!   -   проговорил
Жестокус, и мрачное веселье заиграло у него в глазах. - Не вы  первые,  не
вы и последние, полагаем... Скажем откровенно, мы -  монарх  справедливый,
хотя и требовательный. Слишком уж многие попрошаи, наветчики  и  ветрогоны
пытались нас надуть,  слишком  многие,  примазавшиеся  к  высокому  званию
инженера потехи ловецкой, пытались покинуть наше  царство,  отяготив  свои
плечи мешками драгоценностей и оставив нам в замен жалкую рухлядь, которая
валилась от первого же пинка... Слишком много было таких, поэтому мы сочли
себя вынужденным принять меры предосторожности. Двенадцать уж  лет  всякий
конструктор,  который  не  выполнит  наших  пожеланий,  который,  раздавая
посулы,   превысит   свои   возможности,   хотя   и   получает   уговорное
вознаграждение, низвергается вместе с ним вот в эту пропасть либо же, если
он сам того предпочитает, превращается в нашу дичь и мы  убиваем  его  вот
этими руками, для чего, уверяем вас, уважаемые господа, нам  не  требуется
вообще никакого оружия...
   - А много ли... было таких несчастливцев? -  осведомился  Трурль  более
слабым, чем обычно, голосом.
   - Много ли? Право, не  помним,  мы  знаем  лишь,  что  до  сих  пор  не
удовлетворил нас ни  один,  а  рев  ужаса,  коим,  падая  в  колодец,  они
прощаются с белым светом, длится все короче, видимо груда обломков  растет
на дне пропасти, однако места там хватит еще  многим,  смеем  вас  в  этом
уверить!
   После этих ужасных слов наступила мертвая тишина;  оба  друга  невольно
посмотрели в сторону черного колодца, царь же продолжал  прохаживаться,  и
удары его мощных ступней о паркет  были  подобны  грохоту  каменных  плит,
низвергаемых в пропасть, полную эха.
   -  С  позволения  Вашего  Величества,  мы  ведь  еще  не...   заключили
соглашения, - осмелился пробормотать Трурль. - Нельзя ли нам  ввиду  этого
получить два  часа  на  размышление,  мы  ведь  должны  мысленно  взвесить
глубокие слова Вашего Величества, после чего станет  ясно,  готовы  ли  мы
принять условия или же...
   - Ха, ха! - засмеялся царь, подобно туче, обрушившейся градом на землю.
- Или же готовы вернуться домой, не так  ли?!  Ну  уж  нет,  любезные,  вы
приняли условия, вступив на борт Адолета, который составляет часть  нашего
царства! Если  бы  всякий  конструктор,  попавший  к  нам,  мог  удалиться
восвояси, когда того пожелает, нам  пришлось  бы  бесконечно  долго  ждать
исполнения наших желаний! Нет, вы останетесь здесь и построите нам чудовищ
для ловецкой потехи... Даем вам на это сроку  двенадцать  дней,  а  теперь
идите. Если возжаждете наслаждений, обратитесь к слугам, которых мы к  вам
приставили, ибо мы не поскупимся для вас ничем, ДО СРОКА!
   - Если Ваше Величество позволит, то вместо  наслаждений  мы  хотели  бы
осмотреть охотничьи трофеи Вашего Величества -  следы  деятельности  наших
предшественников!
   - Ну, конечно же, мы позволим, позволим! - милостиво промолвил  царь  и
хлопнул в ладоши с такой силой, что искры, посыпавшиеся у него из пальцев,
осветили серебряные стены. От этого державного жеста пронесся  к  тому  же
вихрь, остудивший разгоряченные головы обоих искателей приключений.  Через
минуту шестеро гвардейцев в белых с золотом мундирах  уже  вели  Трурля  и
Клапауциуса по извилистому коридору -  подлинному  меандру,  напоминающему
внутренность  какой-то  окаменелой   рептилии;   и   не   без   облегчения
конструкторы увидели себя внезапно  в  огромном  террариуме  под  открытым
небом; вокруг на старательно ухоженных  газонах  лежали  охотничьи  трофеи
Жестокуса - память о давнишних и совсем недавних расправах.
   Ближе всего лежал, уставясь саблезубой мордой в небо, рассеченный почти
надвое гигант: его корпус защищали броневые плиты, чешуей налегавшие  друг
на друга; задние лапы, необычайно  длинные,  сконструированные,  очевидно,
для огромных скачков, покоились на траве подле хвоста; в хвосте  отчетливо
виднелся самопал с наполовину опустошенным магазином - признак  того,  что
чудовище не сразу и не без боя поддалось грозному  царю.  Свидетельствовал
об этом также желтоватый лоскут, свисавший  с  клыков  приоткрытой  пасти;
Трурль распознал в нем голенище сапога,  какие  носили  царевы  доезжачие.
Рядом располагалось  другое  пугало,  змеевидное,  с  множеством  коротких
крыльев,  опаленных   выстрелом;   электрические   внутренности   чудовища
разбрызгались  в  медно-фарфоровую  лужу.   Дальше   еще   одно   чудовище
растопырило сведенные судорогой ноги, подобные колоннам, в его пасти играл
с легким шелестом парковый ветерок. Были выставлены  здесь  и  останки  на
колесах с когтями и  на  гусеницах  с  огнеметами,  рассеченные  до  мозга
костей, которым  служила  им  мешанина  проводников;  покоились  безглавые
броненосцы с  приплюснутыми  башенками,  разорванными  атомным  ударом,  и
стоножки, и пузатые чудища с многочисленными запасными мозгами,  разбитыми
все до единого в битве, и  страшилища,  прыгавшие  на  поломанных  ходулях
телескопических лап, и какие-то маленькие ядовитые твари,  которые  могли,
очевидно, то рассыпаться яростной стаей, то  сплетаться  в  оборонительный
шар, ощетинившийся черными отверстиями  стволов,  но  и  эта  хитрость  не
спасла ни их, ни их создателей. Сквозь шпалеры этих-то обломков  нетвердым
шагом,  в  торжественном,  чуть  траурном  молчании,  будто   готовясь   к
похоронам, а не к бурной изобретательской деятельности, и проходили Трурль
с Клапауциусом, пока не достигли  конца  наводящей  ужас  галереи  царских
побед. У ворот, у подножья белой лестницы,  их  ожидала  колымага,  однако
драконы, которые снова везли  их  по  гулким  улицам  назад  в  загородную
резиденцию, показались  им  теперь  не  столь  ужасными.  А  когда  друзья
остались одни в комнате, обитой алой и бледно-зеленой материей, за столом,
прогибавшимся от драгоценностей и  заботливо  приготовленных  напитков,  у
Трурля наконец развязался язык и конструктор стал обидными словами честить
Клапауциуса, утверждая, что  тот  проявил  излишнюю  прыть,  согласясь  на
предложение распорядителя охоты, и тем самым навлек  на  их  головы  беду,
словно у них не было возможности спокойно пожинать дома плоды  достигнутой
славы. Клапауциус не промолвил в  ответ  ни  словечка.  Когда  же  гнев  и
отчаяние Трурля поуменьшились и, обессилев от брани, он скорее рухнул, чем
уселся, на роскошную козетку из перламутра и закрыл глаза, подперев голову
руками, терпеливо выжидавший Клапауциус отрывисто сказал:
   - Нечего! Надо приниматься за работу.
   Эти слова как бы разбудили Трурля, и друзья тут же принялись  обсуждать
различные возможности с полным знанием самых  сокровенных  тайн  искусства
кибернетического конструирования. Они быстро пришли к согласию, что важнее
всего не панцирь и не сила чудовища, кое им  предстоит  построить,  а  его
программа, то есть алгоритм сатанинского действия. "Эта тварь должна  быть
поистине родом из преисподней, сущий дьявол  по  натуре!"  -  сказали  они
себе, и, хотя не знали  еще,  как  этого  достигнут,  сердца  их  забились
радостней. А когда  конструкторы  уселись  проектировать  бестию,  которой
требовал жестокий монарх, работа у них спорилась, так  что  просидели  они
целую ночь и целый день и затем еще  одну  ночь,  после  чего  отправились
пировать; и пока полные до краев лейденские банки ходили меж ними,  друзья
настолько уверились в своем успехе,  что  стали  ехидно,  по-заговорщицки,
перемигиваться, дабы не могли заметить этого слуги, справедливо почитаемые
ими за  царских  соглядатаев.  Друзья  не  говорили  при  них  ни  о  чем,
касающемся работы, лишь хвалили громовую крепость напитков и отличный вкус
электрет с ионной подливкой, которые подносили им вертевшиеся  юлой  лакеи
во фраках. Только после ужина, выйдя на террасу, откуда открывался вид  на
весь город с его белыми башнями и черными куполами, утопающими  в  зелени,
Трурль сказал Клапауциусу:
   - Дело еще не выиграно, ведь оно не простое!
   - Что ты хочешь этим сказать? - из осторожности шепотом,  но  вместе  с
тем живо спросил Клапауциус.
   - Видишь в  чем  тут  загвоздка:  если  царь  уложит  эту  механическую
скотину, то, сочтя,  что  его  желаний  мы  не  выполнили,  не  колеблясь,
исполнит обещание, которое я назвал бы колодезным. Если же мы хватим через
край... Как ты думаешь?
   - Не понимаю, если царь не уложит зверя?
   - Да нет же, если зверь его уложит,  дорогой  коллега...  то  тот,  кто
унаследует  власть  после  царя,  быть  может,  не  оставит   этого   дела
безнаказанным.
   - Ты думаешь, нам придется держать перед  ним  ответ?  Наследник  трона
бывает обычно рад, когда трон становится вакантным.
   - Конечно, однако наследником будет сын царя, а  займется  ли  он  нами
из-за любви к отцу или по  той  лишь  причине,  что  этих  действий  будет
ожидать от него двор, - для нас мало разницы. Что ты на это скажешь?
   - Об этом я не размышлял, - Клапауциус угрюмо задумался  и  буркнул:  -
Перспектива и правда не из веселых.  Ни  туда,  ни  сюда...  А  ты  видишь
какой-либо выход?
   - Можно  построить  зверя,  который  будет  многосмертным.  Когда  царь
поразит его, зверь падет, но тут же восстанет из  мертвых.  И  вновь  царь
начнет охотиться, вновь настигнет зверя, и это  будет  продолжаться,  пока
царь не устанет...
   - Усталость обозлит царя, - деловито бросил Клапауциус. - Впрочем,  как
ты себе представляешь такого зверя?
   - Никак не представляю, я только  намечаю  возможности...  Проще  всего
было бы создать чудовище, лишенное жизненно важных центров.  Хоть  рассеки
его на части, они опять срастутся.
   - Как?
   - Под действием поля...
   - Магнитного?
   - Допустим.
   - А откуда взять это поле?
   - Этого я пока не  знаю.  Может,  мы  сами  будем  управлять  полем  на
расстоянии? - спросил Трурль.
   - Нет,  это  не  вполне  надежно,  -  поморщился  Клапауциус.  -  Разве
исключено, что на время охоты царь упрячет  нас  в  какой-нибудь  каземат?
Ведь и наши несчастные предшественники,  надо  признать,  не  на  то  лишь
годились, чтобы кометам хвосты  крутить,  а  ты  хорошо  знаешь,  чем  они
кончили, Мысль о телеуправлении,  вероятно,  приходила  в  голову  многим,
однако не оправдала надежд. Нет уж, во время  самой  битвы  мы  не  должны
иметь с чудовищем ничего общего.
   - Может, смастерить искусственный спутник - и на нем...  -  предположил
Трурль.
   - Ты, чтоб карандаш очинить, и то жернов попросишь! - обрушился на него
Клапауциус.  -  Спутник,  нет,  вы  только  подумайте!  Как  это  ты   его
смастеришь? Как выведешь на орбиту? Чудес в нашем ремесле не  бывает,  мой
милый! Нет, установку надо спрятать совсем иначе.
   - Ну куда ж ты ее спрячешь, несчастный, если за нами неустанно следят?!
Сам же видишь, как слуги и лакеи глаз с нас не спускают,  всюду  нос  свой
суют, а о том, чтобы хоть разок, хоть на минутку незаметно выскользнуть из
дворца, не может быть и  речи...  К  тому  же  такая  установка  получится
большой, как же ее вынести незаметно? Как протащить? Не вижу способа!
   - Только не горячись,  -  увещевал  его  рассудительный  Клапауциус.  -
Может, установка вовсе и не понадобится?
   - Но ведь должно  же  что-то  управлять  чудовищем,  а  если  им  будет
управлять его собственный электронный мозг, то Жестокус изрубит  зверя  на
мелкие кусочки, прежде чем ты успеешь произнести "Прощай, белый свет!"
   Оба умолкли; темнело,  внизу,  в  долине,  загорались  все  новые  огни
города. Внезапно Трурль сказал:
   - Слушай-ка, у меня возникла  идея.  А  что  если  под  видом  чудовища
попросту построить корабль и убежать на нем? Ведь можно приделать ему  для
маскировки уши, хвост, лапы, которые как ненужный камуфляж он  отбросит  в
момент старта! Я уверен, это отличная идея! Убежим - и ищи ветра в поле!
   - А если среди царских слуг  к  нам  приставлен  и  конструктор  -  это
кажется мне вполне правдоподобным, - то ты и оглянуться  не  успеешь,  как
сведешь с палачом знакомство. Вообще спасаться бегством не  по  мне.  Либо
мы, либо он - так обстоит дело; третьего исхода нет.
   - И правда, шпион может знать толк в  конструировании!  -  обеспокоился
Трурль. - Так что же построить, Черный  Ящик  меня  разрази!  Быть  может,
электронную фата-моргану?
   - Некий призрак, мираж? Чтобы царь  впустую  за  ним  гонялся?  Спасибо
тебе! Вернувшись с такой охоты, царь обоих нас вывернет наизнанку!
   Вновь наступило молчание, неожиданно прерванное Трурлем:
   - Я вижу единственный выход: надо, чтобы чудовище схватило царя,  чтобы
оно его похитило - понимаешь? - и держало в плену. Этим способом...
   - Понимаю, не продолжай. Конечно, это идея. Мы бы заточили его  в...  А
соловьи поют здесь сладостней, чем даже на Марилонде Проквинской, -  ловко
докончил Клапауциус, заметив слуг,  вносящих  на  террасу  светильники  на
серебряных подставках. - Допустим, что именно так и получится, - продолжал
он,  когда  друзья  вновь  остались  одни  в  темноте,  едва  рассеиваемой
светильниками. - Как бы то ни было, надо  иметь  возможность  связаться  с
узником, даже если нас самих закуют в кандалы и посадят в каменную дыру.
   - По правде, - бурчал Трурль, - надо бы как-то иначе  скомбинировать...
Впрочем, важнее всего алгоритм!
   - Тоже мне открытие сделал! Известно, без алгоритма ни шагу ступить! Ну
нечего, надо экспериментировать!
   И друзья засели за эксперимент. Он  состоял  в  том,  что  конструкторы
смоделировали царя Жестокуса и чудовище, но лишь на бумаге, математическим
методом; Трурль управлял первой моделью, а  Клапауциус  -  второй.  Вот  и
сшиблись модели-враги на огромных белых листах, покрывающих стол, с  такой
силой,  что  лопнули  графитовые  стержни  в  карандашах.   Неопределенным
интегралом яростно  извивался  монстр  под  ударами  царевых  уравнений  и
повергался, рассыпанный в несчетное  множество  неизвестных,  и  восставал
вновь, возведенный в высшую степень, а царь поражал  его  дифференциалами,
да так, что лишь клочья функциональных операторов летели в разные стороны,
и  возник  в   результате   такой   нелинейно-алгебраический   хаос,   что
конструкторы не могли уж разобраться,  что  стало  с  царем,  а  что  -  с
чудовищем, и тот и другое исчезли во  мгле  перечеркнутых  знаков.  Встали
друзья из-за стола и для подкрепления сил хлебнули из огромной  лейденской
амфоры, вновь уселись, и снова начали бой, стремительный  бой,  спустив  с
цепи весь Высший Анализ;  прах  заклубился  на  бумаге,  и  чад  пошел  от
раскаленных  графитов.  Мчался  царь   во   весь   опор   свирепых   своих
коэффициентов, блуждал по лесу  символов  шестииндексных,  возвращался  по
собственному  следу,  атаковал  монстра  до  седьмого   пота   и   восьмой
равнодействующей, а чудовище распалось на сто  многочленов,  потеряв  один
икс и  два  ипсилона,  забралось  в  знаменатель,  вылупилось  из  кокона,
взмахнуло корнями и как ударит математизированную царскую особу  по  боку,
так  что  содрогнулось  все  царево  уравнение,  словно  ударом   наотмашь
пораженное.  Но  тут  Жестокус  броней  нелинейной  прикрылся,  бесконечно
удаленной точки достиг, мигом вернулся и как  ударит  чудовище  по  голове
сквозь все скобки, так что логарифм отвалился у монстра спереди, а степень
- сзади. Втянуло чудовище щупальца внутрь и ковариантно - лишь карандашики
мелькали - бац! бац! - нанесло удар за  ударом  и  еще  один  -  по  спине
трансформантой - и вот уже царь, упрощенный, зашатался от числителя  и  до
всех знаменателей, и вытянулся во весь рост, а конструкторы, вскочив из-за
стола, стали смеяться и танцевать и рвать в  клочья  исписанные  листы  на
глазах у соглядатаев, которые тщетно  пытались  подсматривать  за  ними  с
люстры в подзорную трубу, но с высшей математикой незнакомые, поняли лишь,
что конструкторы кричат один другому: "Победа! Победа!"
   Далеко   за   полночь   в    следственную    лабораторию    сверхтайной
государственной полиции внесли амфору, из коей друзья потчевались во время
своей утомительной работы. Лаборанты-консультанты немедля вскрыли  двойное
потайное дно, и  вынули  оттуда  микрофончнк  и  магнитофончик,  а  затем,
склонясь  над  аппаратурой,  пустили  ее  в  ход  и  много  часов   подряд
прослушивали  с  величайшим  вниманием  слова,  произнесенные  в  зале  из
зеленого мрамора. Наконец лучи восходящего солнца  осветили  их  вытянутые
лица, однако ничего из услышанного ими они понять не смогли.
   Слышался, к примеру, голос одного из конструкторов:
   - Ну как? Подставил царя?
   - Подставил!
   - Где он у тебя? Тут? Отлично! Теперь вот так!  -  Ноги  вместе!  Держи
ноги вместе, слышишь! Не свои,  осел,  царские!  Так!  Валяй,  преобразуй,
быстро! Что получилось?
   - Пи.
   - А где чудовище?
   - В скобках. Ну как, выдержал царь, видишь?
   - Выдержал! Умножь теперь обе части на мнимую единицу - хорошо!  И  еще
разок! Измени знаки, болван!  Куда  подставляешь,  кретин?  Куда?!  Это  ж
чудовище, а не царь! Теперь так! Верно, верно!! Готово?  А  теперь  обрати
фазу - так! - и дуй в вещественное пространство! Получил?
   - Получил! Клапауциус, миленький! Погляди, что стало с царем!!
   В ответ раздался безумный взрыв хохота.
   Назавтра, а точнее, когда наступил новый день, до которого  полицейские
чины  продержались  на  ногах,  проведя   бессонную   ночь,   конструкторы
потребовали кварца,  ванадия,  стали,  меди,  платины,  горного  хрусталя,
титана, церия, германия и вообще всех элементов,  составляющих  Космос,  а
также  машин,  квалифицированных  механиков  и  соглядатаев,   ибо   столь
расхрабрились, что на формуляре требования в трех  экземплярах  осмелились
написать: "Просим также доставить соглядатаев различных мастей и  калибров
по усмотрению власть предержащих лиц из ТП".
   На следующий день конструкторам  потребовались  еще  опилки  и  большой
занавес из красного плюша с гроздью  стеклянных  колокольцев  посредине  и
четырьмя  большими  кистями  по  углам.   Друзья   указали   даже   размер
колокольцев. Царь, которого уведомляли  обо  всем,  гневался,  но  повелел
выполнять требования наглецов - ДО СРОКА. Слово царя было непререкаемым, и
конструкторы получали желаемое.
   А были то все новые и новые, совсем уж неслыханные предметы.  Так,  под
номером 48999/11 К/Т  в  полицейский  архив  попала  копия  требования,  в
котором конструкторы домогались трех портновских манекенов, а также  шести
полных  комплектов  униформы  царской  полиции  с  поясами  и  портупеями,
оружием, киверами,  султанчиками  и  наручниками  наряду  с  подшивкой  за
последние  три  года  журнала  "Наш  полицейский",  снабженной  алфавитным
указателем.  Вместе  с  тем  в  графе  "Примечания"  конструкторы   давали
обязательство вернуть  упомянутые  предметы  в  целости  и  сохранности  в
двадцатичетырехчасовой срок с момента  их  получения.  В  другой  архивной
папке хранится копия записки, коей Клапауциус  потребовал  безотлагательно
доставить натуральной  величины  куклу,  представляющую  министра  почт  и
телеграфа при всех регалиях, а также маленький шарабан,  покрытый  зеленым
лаком,  с  керосиновым  фонарем  на  левой  стороне   и   с   декоративной
бело-голубой надписью сзади "Слава труду!". После  куклы  и  шарабана  шеф
тайной полиции тронулся и вынужден был уйти на пенсию. По  прошествии  еще
трех дней конструкторы истребовали бочку касторового масла,  подкрашенного
розовым красителем. С этого момента, не требуя больше ничего, они работали
в подземельях  своей  резиденции,  откуда  доносилось  их  дикое  пенье  и
неумолчный грохот молотов; в  сумерки  сквозь  решетчатые  окошки  подвала
прорывался голубой свет, придавая парковым деревьям призрачные  очертания.
В синем блеске электрических разрядов средь каменных стен трудились Трурль
и  Клапауциус  с  помощниками,  а   подняв   голову,   видели   физиономии
многочисленных слуг, которые, прилипнув  к  оконным  стеклам,  видимо,  из
пустого любопытства, фотографировали каждое их  движение.  Однажды  ночью,
когда измученные конструкторы отправились  спать,  часть  создаваемой  ими
аппаратуры на секретном  экспресс-дирижабле  была  поспешно  доставлена  в
царские  лаборатории,  где  ее  дрожащими  пальцами   принялись   собирать
восемнадцать     знаменитейших     криминал-кибернетиков,      приведенных
предварительно к коронной присяге. После долгих трудов из  их  рук  выполз
серый оловянный мышонок  и,  пуская  мордочкой  мыльные  пузыри,  принялся
бегать по столу, а из-под хвостика  у  него  стал  сыпаться  белый  зубной
порошок,  причем  так  искусно,  что  возникла  каллиграфическая  надпись:
"Значит, вы по правде нас не любите?" Никогда еще за всю  историю  царства
шефы тайной полиции не менялись с такой быстротой. Мундиры, кукла, зеленый
шарабан, а также опилки,  возвращенные  минута  в  минуту  конструкторами,
подверглись исследованию под электронным микроскопом. Однако ничего, кроме
маленькой  бирки  со  словами  "Это  мы,  опилки",  найденной  в  опилках,
обнаружено не было. Даже отдельные атомы мундиров и  шарабана  подверглись
обыску, но безрезультатно.
   И вот настал день,  когда  работа  была  наконец  завершена.  Огромный,
похожий на герметическую цистерну транспортер на трехстах колесах подкатил
к стене, окружавшей  резиденцию  Трурля  и  Клапауциуса,  сквозь  открытые
ворота конструкторы  вынесли  совершенно  пустой  занавес,  тот  самый,  с
кистями и колокольцами, и когда комиссия  растворила  двери  транспортера,
положили его на середину пола, после чего забрались внутрь и за  закрытыми
дверями еще что-то делали;  затем  друзья  поочередно  носили  из  подвала
огромные жестянки с тонкоразмолотыми химическими  элементами,  и  все  эти
порошки, серые, серебристые, белые, желтые и зеленые,  высыпали  под  края
широко растянутого занавеса, а потом  вышли  на  дневной  свет,  приказали
запереть транспортер и выжидали, не сводя глаз с циферблата,  четырнадцать
с половиной секунд; по истечении этого времени  раздался  отчетливый  звон
стеклянных колокольцев, хотя транспортер  стоял  недвижимо;  это  поразило
присутствующих, ибо только дух мог пошевелить  ткань.  Тогда  конструкторы
взглянули друг на друга и сказали:
   - Готово! Можете его забрать!
   Весь день друзья пускали с террасы мыльные пузыри, а под вечер им нанес
визит сановный Протозор, главный распорядитель охоты, который  заманил  их
на планету Жестокуса; он был  вежлив,  но  тверд.  На  лестнице  поджидала
стража, а Протозор объяснил,  что  конструкторам  следует  незамедлительно
отправиться в назначенное место. Все вещи надлежало  оставить  во  дворце,
даже личную одежду; взамен ее им  выдали  залатанные  лохмотья  и  сковали
обоих  кандалами;  к  удивлению  стражников  и  присутствовавших  при  сем
представителей  закона  и  чинов  полиции,  друзья  отнюдь   не   казались
обеспокоенными, Трурль даже хохотал  до  упаду,  уверяя  кузнеца,  который
надевал на него кандалы, что ему щекотно; а когда за друзьями захлопнулась
дверь подземелья, из каменной щели тотчас донеслись звуки песенки "Веселый
программист".
   Тем временем  могущественный  Жестокус  в  окружении  свиты  на  боевой
охотничьей колеснице выехал из  города;  за  ним  тянулся  длинный  кортеж
наездников и машин, не вполне охотничьих, ибо среди них находились  не  то
чтоб пушки или митральезы, но все ж огромные лазерные пищали, мортиры  для
стрельбы антиматерией и катапульты для метания  смолы,  в  которой  вязнет
всякое существо и всякая машина.
   Этот внушительный охотничий поезд монарха  ехал  к  заповедным  угодьям
короны, быстро, весело и кичливо, и  никто  в  нем  даже  не  вспоминал  о
брошенных в каземат конструкторах, а если и вспоминал, то лишь затем, чтоб
посмеяться, как они глупо попались.
   Когда серебряные фанфары возвестили с башен заповедника  о  приближении
его царского величества, стал  виден  двигающийся  в  том  же  направлении
огромный транспортер-цистерна; специальные зажимы приподняли люк цистерны,
открыли его, и на миг показалось отверстие, словно  черная  пасть  орудия,
прицеленного в горизонт. Еще мгновенье, и изменчивая, как грозовое  облако
серо-желтого, песочного цвета, тень вырвалась из  нутра  в  таком  парящем
прыжке, что неведомо было, зверь то или нет. Пролетев шагов сто,  существо
бесшумно приземлилось, а окутывавший его занавес соскользнул набок и издал
очень странный в этой мертвой тишине звук  своих  стеклянных  колокольцев;
теперь занавес малиновым пятном лежал рядом с чудовищем, уже хорошо видным
каждому охотнику. Однако форма чудовища  по-прежнему  оставалась  неясной;
оно выглядело как довольно большой, продолговатый пригорок, сливавшийся по
окраске с окружающей местностью, казалось даже,  будто  опаленный  солнцем
чертополох растет у него на спине. Царевы  доезжачие,  не  сводя  глаз  со
зверя, пустили с поводка свору киборзых, кибернаров  и  киберьеров;  жадно
разинув пасти, псы  рванулись  в  сторону  припавшего  к  земле  исполина,
который, когда они подбежали к нему, не  разомкнул  пасть  и  не  выдохнул
пламени, а лишь приоткрыл глаза, подобные крохотным сеющим ужас солнцам, и
в мгновение ока половина своры пала пеплом на землю.
   - Ого, да у него в глазах лазерочки! Так подайте нам нашу светозащитную
кольчугу честную, бармицы наши и панцирь  наш  любезный!  -  повелел  царь
свите, тут же облекшей его в светозарную  суперсталь.  Вырвавшись  вперед,
царь помчался на своем кибаргамаке, ни для  каких  снарядов  не  уязвимом.
Чудовище  позволило  ему  приблизиться,  и  монарх  нанес   удар,   отчего
рассекаемый острием воздух загудел и отрубленная голова  зверя  покатилась
на песок. Царь скорее разгневался, чем обрадовался столь легкой победе,  и
тут же решил подвергнуть пыткам-люкс виновников  подобного  разочарования,
хотя свита принялась шумно восхвалять охотничий триумф монарха.
   Но тут чудовище шевельнуло шеей и из  возникшего  на  ее  конце  бутона
выскользнула новая голова, открыла свои ослепительные зенницы, и их  блеск
бессильно скользнул по царской броне. "Не столь уж они никчемны, но все же
надлежит  их  казнить",  -  подумал  царь  о   конструкторах   и,   подняв
киберскакуна шпорами на дыбы, взлетел на зверя.
   Вновь ударил монарх чудовище, на этот раз в  середину  хребта,  и  оно,
разумеется, с легкостью подставило себя  под  удар.  Рассекая  со  свистом
воздух, заскрежетала сталь, и разваленный надвое корпус  рухнул  наземь  в
агонии. Но что это? Царь натянул  левой  рукой  поводья,  и  вот  уже  два
меньших, сходных, как близнецы, чудовища  стояли  перед  ним,  а  меж  них
проказничало третье, совсем крохотное - то была голова, отсеченная  минуту
назад; она выпустила хвостик и лапки и тоже гарцевала по песку.
   - Что ж это такое?! Нам его шинковать иль стружить  придется,  вот  так
охота!! - подумал  царь  и,  охваченный  превеликим  гневом,  бросился  на
чудовищ. Рубил и копьем колол, рассекал и мечом крошил,  но  размножившись
под его ударами, чудовища отбежали внезапно в сторону, сбились в кучу, миг
- и вновь единое чудище, огромное, брюхом к  земле  припавшее,  подрагивая
упругим хребтом, стояло перед Жестокусом такое же, как прежде.
   - Никакой сатисфакции, - рассердился царь. -  Видно,  у  него  такая  ж
обратная связь, как у того, которого нам -  как  бишь  его?  -  Пампингтон
сконструировал. За нехватку смекалки соизволили мы  потом  собственноручно
расщепить  его  на  подворье...   Ничего   не   поделаешь,   придется   из
кибермортиры...
   И повелел подкатить к себе одну, шестиствольную. Целился царь  недолго,
не коротко, а в самый раз, за  шнур  потянул,  и  без  грохота,  без  дыма
невидимый снаряд помчался к чудовищу, чтоб разнести его вдребезги.  Однако
ничего не произошло; если снаряд прошел навылет, то слишком быстро,  чтобы
кто-либо успел это заметить.  Чудовище  еще  плотнее  припало  к  земле  и
высунуло левую лапу вперед; тут придворные увидели его  длинные  волосатые
пальцы: оно показало царю кукиш!
   - Подать нам большой калибр! - воскликнул царь,  прикидываясь,  что  не
видит кукиша. И вот уж слуги тянут орудие, двадцать пушкарей заряжают его,
царь наводит, целится, стреляет... но в это мгновение  чудовище  прыгнуло.
Царь хотел оборониться мечом, но прежде чем успел  это  сделать,  чудовища
уже не было; те, кто это видел, рассказывали потом, что едва  не  лишились
рассудка. Ибо  чудовище  разделилось  в  полете  натрое;  эта  метаморфоза
произошла  молниеносно  -  вместо  серой  туши  появились  три   особы   в
полицейских мундирах, которые на лету готовились  к  исполнению  служебных
обязанностей. Первый полицейский, подруливая ногами, доставал  из  кармана
наручники, второй, придерживая кивер с  султаном,  чтобы  не  снес  вихрь,
вызванный движением, свободной рукой вынимал из бокового кармана ордер  на
арест, третий же предназначался лишь для смягчения посадки первым  двум  -
он упал ничком им под ноги как амортизатор. Однако он сразу же  вскочил  и
стряхнул пыль; в это время первый уже надевал  царю  наручники,  а  второй
выбил из монаршей длани, скованной изумлением, меч; делая длинные прыжки и
волоча за собой вяло сопротивлявшегося монарха, полицейские направились  в
пустыню. Несколько секунд весь царский поезд стоял,  как  остолбенелый,  а
затем, гаркнув в один голос, пустился в погоню. Киберскакуны уже настигали
пеших беглецов, уже скрежетали мечи, вынимаемые  из  ножен,  когда  третий
полицейский что-то включил у себя на животе,  скрючился,  из  рук  у  него
выросли две оглобли, ноги свернулись кольцом и в них замелькали  спицы,  а
на спине, обернувшейся кузовом зеленого шарабана,  уселись  полицейские  и
принялись  длинным  бичом  нахлестывать  государя,  который,   в   хомуте,
размахивал руками, галопировал как безумный, заслоняя  коронованную  главу
от ударов. Однако вновь приблизилась погоня;  тогда  полицейские  схватили
царя за шиворот и посадили между собой, один же из них,  быстрей,  чем  об
этом можно рассказать, прыгнул меж оглобель,  дунул,  плюнул  и  обернулся
клубком воздуха радужным - громовым жужжалом-кружалом; у  шарабана  словно
крылья  выросли,  он  помчался  вперед,  разбрасывая   песок   и   безумно
приплясывая на выбоинах,  а  через  минуту  едва  виднелся  средь  миражей
пустыни.
   Царский поезд рассыпался по пустыне, вельможи стали  отыскивать  следы,
послали  за  остронюхими  гончими,  потом  примчался  резерв   полиции   с
мотопомпами и стал  лихорадочно  поливать  песок,  а  все  потому,  что  в
шифрованную депешу, посланную с наблюдательного аэростата в облаках, из-за
спешки и дрожи в руках телеграфиста вкралась ошибка.  Полицейские  команды
промчались по всей пустыне, осмотрели каждый кустик, ощупали и  просветили
переносными рентгеновскими аппаратами каждый пук  чертополоха,  понакопали
ям и взяли из них пробы для анализа. Царского кибаргамака сам  генеральный
прокурор приказал отвести на допрос, а  с  секретных  аэростатов  вечером,
когда  стемнело,  сбросили  на  пустыню  целую   дивизию   зонтопрыгов   с
пылесосами, дабы песок просеять; всякого, кто  смахивал  на  полицейского,
задерживали, однако это оказалось тем более хлопотным,  что  в  результате
одна часть  полиции  арестовала  другую.  Когда  настала  ночь,  участники
царской охоты, охваченные ужасом, стали возвращаться в город, неся с собой
горестную весть Иова; им не удалось обнаружить ни малейшего следа:  монарх
словно сквозь землю провалился.
   Глубокой ночью при свете факелов  закованных  в  кандалы  конструкторов
безотлагательно   препроводили   к   Верховному   Канцлеру   и   Хранителю
Государственной Печати, и тот голосом, подобным грому, огласил приговор:
   - За учинение пагубного заговора на Царствующую Особу, за поднятие руки
на государя нашего  милостивого,  Его  Царское  Величество,  императора  и
самодержца Жестокуса, предать изменников  четвертованию,  дрелеверченью  и
расклепанию, по исполнении чего  специальным  перфоратором-пульверизатором
рассеять  во  все  стороны  света  во  устрашение  и  вечное   напоминание
презренным покусителям на цареубийство. Троякожды и без права обжалования.
Аминь.
   - Вы как хотите, сразу? - спросил Трурль. - А то мы гонца ожидаем...
   - Какого еще там гонца, подлый покуситель?!
   Однако и в самом деле в зал,  пятясь  задом,  ввалились  стражники,  не
осмеливаясь преградить скрещенными алебардами путь самому министру почт  и
телеграфа;  этот  сановник  при  всех   регалиях,   позванивая   орденами,
приблизился  к  канцлеру  и  из  висевшей   на   животе   сумки   расшитой
бриллиантами,  добыл  бумагу,  а  затем,   возвестив:   "Хоть   я   создан
искусственно, меня царь послал", - рассыпался  маковым  семенем  по  полу.
Канцлер, глазам собственным не веря, разломил  печать,  распознав  на  ней
царскую печатку, оттиснутую в красном лаке, вынул послание и  прочел,  что
царь вынужден вести  переговоры  с  конструкторами,  которые,  использовав
приемы алгоритмические и математические, ввергли их величество в  узилище,
а теперь  выставляют  условия,  кои  канцлеру  надлежит  все  выслушать  и
принять, если ему жизнь государя дорога. Внизу стояла подпись:  "Жестокус,
дано собственноручным писанием  в  пещере  неведомого  местоположения,  во
власти монстра, псевдополицейского, единого в трех лицах мундирных..."
   Тут царедворцы принялись вопить  громким  голосом,  силясь  перекричать
друг друга и спрашивая, в чем состоят условия и что все это значит, однако
Трурль повторял лишь одно:
   - Поначалу снимите кандалы, без этого - никаких переговоров.
   Кузнецы, присев  на  корточки,  сняли  кандалы,  и  все  присутствующие
набросились на конструкторов, однако Трурль снова принялся за свое:
   - Голодом мы изглоданы, грязью изгрязнены, не мыты, желаем мы  омовений
ароматных, умащений благовонных, забав, пиршества, а на десерт - балета.
   Тут уж царедворцы жестокого монарха впали в подлинную белую горячку, но
и на это условие вынуждены были согласиться. Лишь  на  рассвете  вернулись
конструкторы на  аудиенцию,  лакеями  несомые,  освеженные,  умащенные,  в
одежды чудные облаченные, уселись за стол, крытый зеленым сукном, и начали
выставлять условия, да не по памяти, дабы чего, не дан бог, не упустить, а
по  малюсенькому  блокнотику,  что  весь  срок  пролежал   спрятанный   за
занавеской в их резиденции. Так читать по писанному и начали:
   "1. Надлежит приготовить корабль  первого  класса,  дабы  Конструкторов
домой отвезти.
   2. Надлежит трюм  корабля  наполнить  разными  разностями  в  следующей
пропорции: бриллиантов - четыре пуда, червонного  золота  -  сорок  пудов,
платины, палладия и бог  весть  каких  еще  драгоценностей  -  осемь  крат
столько, равно подарков памятных, произвольных, кои руку ниже  приложившие
соблаговолят во дворце царском выбрать.
   3. Доколе корабль не будет  до  последнего  винтика  завинчен,  в  путь
приготовлен, выкупом нагружен и к  отправке  подан,  с  ковром  на  трапе,
прощальным оркестром, орденами на подушках, почестями, детским хором  и  с
большим оркестром  филармонии  в  полном  составе,  а  также  со  всеобщим
энтузиазмом - царя никто и не увидит.
   4.  Надлежит  сочинить,  на  пластинах  золотых  выбить  и  перламутром
инкрустировать  благодарственный  адрес,   к   их   Достодивным   Безмерно
Милостивым Сиятельствам Трурлю и Клапауциусу обращенный,  в  коем  события
все должны быть подробно описаны, большой  канцлерской  и  государственной
печатью скреплены,  подписями  подтверждены  и  в  пушечном  дуле,  как  в
футляре, запломбированы, каковой футляр на своей  спине,  без  посторонней
помощи,  надлежит  поднять   на   борт   Протозору,   вельможе,   главному
распорядителю  охоты,  который,  Достодивных  Конструкторов   на   планету
заманив, тщился сим деянием их смерти постыдной подвергнуть.
   5. Надлежит оному вельможе Конструкторов на обратном пути сопровождать,
являя собой гарантию неприкосновенности, отсутствия погони и пр. и пр.  На
корабле же будет он занимать постоянное место в клетке размером  три  фута
на три и на четыре, с глазком для кормления  и  с  подстилкой  из  опилок;
опилки при сем надлежит употребить те самые, кои Достодивные  Конструкторы
соизволили истребовать для исполнения царских прихотей и  кои  затем  были
препровождены на секретном дирижабле в полицейское хранилище.
   6.  По  освобождении  царь  не  должен  лично  испрашивать  прощения  у
упомянутых  Достодивных  Сиятельств,  ибо  повинность  сего  мужа  им  без
надобности.
   Подписано, дано, датировано и т.д. и т.п.: Трурль  и  Клапауциус  -  от
Конструкторов-Условиедателей,  и  Верховный  Канцлер   короны,   Верховный
Церемониймейстер и Главный Оберполицмейстер Тайной Земно-Водно-Аэростатной
Полиции - от Условиеисполнителей".
   Что  же  оставалось  делать  царедворцам   и   министрам,   от   злости
почерневшим? Ясное  дело,  пришлось  на  все  соглашаться,  после  чего  в
огромной спешке стала  строиться  ракета,  конструкторы  же  приходили  на
строительную площадку после завтрака наблюдать за  работой,  и  все-то  им
было не так: то материал нехорош, то  инженеры  тупы,  а  то  нужен  им  в
кают-компанию волшебный фонарь с четырьмя окошечками да с  кукушечкой,  на
все четыре стороны из них кукующей, а если туземцы не знают,  что  это  за
кукушечка, то тем хуже для них; царь, конечно, досадует в своем заточении,
а  воротясь,  с  теми,  кто  с  освобождением  его   мешкал,   разделается
по-свойски. По этой причине -  всеобщее  потемнение  в  глазах,  нервозный
скрежет  зубов  и  полицейская  трясучка.  Наконец  ракета  была   готова;
носильщики стали  носить  сокровища,  мешки  жемчуга,  по  желобу  потекло
золото, а вместе с тем тайно, но неустанно, своры  полицейских  продолжали
перетряхивать горы и долы, над чем Трурль  и  Клапауциус  только  в  кулак
посмеивались и даже растолковывали участливо тем, кто не без ужаса,  но  с
величайшим интересом их выслушивал, как до всего этого дошло, как они свой
первоначальный замысел - несовершенный - полностью отбросили  и  построили
чудовище новым способом. Как  раздумывали  они,  в  какое  место  и  каким
образом вставить ему блок управления или мозг, с тем чтобы добиться полной
надежности, и решили построить чудовище как  бы  целиком  из  мозга,  чтоб
могло оно думать ногой, хвостом или же челюстью, каковую  по  той  причине
они наполнили зубами мудрости. Однако все это составляло лишь вступление к
задаче, сама  же  задача  распадалась  на  две  части:  психологическую  и
алгоритмическую. Первым делом следовало установить, что повергнет  царя  в
узилище; с этой целью надлежало действовать выделенному  трансмутацией  из
чудовища полицейскому  звену,  ибо  полицейским,  предъявляющим  ордер  на
арест, lege artis [законным образом (лат.)] оформленный, ничто  в  Космосе
противоборствовать не  может.  Это  -  о  психологии;  добавим  лишь,  что
генеральный почтмейстер также был призван к  действию  из  психологических
соображений: ведь чиновник меньшего ранга мог бы - не пропущенный  стражей
- не доставить послания, что стоило бы конструкторам головы. Искусственный
же министр, исполняющий роль гонца,  помимо  монаршего  послания,  имел  в
сумке средства на случай, если бы понадобилось подкупить алебардистов; все
это было предусмотрено. Что же  касается  алгоритмов,  то  надлежало  лишь
открыть  такую  группу  чудовищ,  замкнутую  счетную   подгруппу   которой
составляла  бы  собственно  полиция.  Алгоритм   чудовища   предусматривал
последовательные   трансформации   во   все    воплощения.    Его    ввели
химически-несимпатическими чернилами в занавес с колокольцами, так что  он
затем действовал уже  вполне  независимо  на  химические  элементы  именно
благодаря чудовищно-полицейской самоорганизации.  Добавим  сразу  же,  что
позднее конструкторы опубликовали в научном журнале работу, именовавшуюся:
"Эта-мета-бета-общекурсивные функции, рассмотренные  для  частного  случая
преобразования  полицейских  сил  в   силы   почтовые   и   чудовищные   в
компенсирующем поле колокольцев и применимые к  шарабану  -  дву-,  трех-,
четырех-,  а  также   n-колке,   зеленью   лакированной,   с   керосиновым
топологическим фонарем, при использовании матрицы, обратимой на касторовом
масле, с розовой подкраской для отвлечения внимания, или  всеобщая  теория
моно- и поли-цейской монстрологии, математическим способом рассмотренная".
Разумеется, никто из царедворцев, канцлеров, офицеров и даже  чинов  самой
до предела униженной полиции ни словечка из всего этого не понял, но  кому
от этого был вред?  Неизвестно,  следовало  ли  подданным  царя  Жестокуса
восхищаться конструкторами или ненавидеть их.
   Все было уже готово к старту.  Трурль  ходил  по  дворцу  с  мешком  и,
согласно договору, то и дело снимал украшения со стены,  любовался  ими  и
совал  в  мешок,   как   свои.   И   вот,   наконец,   колымага   привезла
молодцов-конструкторов на ракетодром, а там уже собрались  толпы,  детский
хор, девочки в  национальных  костюмах  вручали  букеты  цветов,  вельможи
читали по бумажке благодарственно-прощальные речи, играл  оркестр,  слабые
падали в обморок и наконец наступила мертвая тишина. Тут Клапауциус  вынул
изо рта зуб и что-то в нем повернул, только был  это  не  обычный  зуб,  а
рация с двусторонней связью. Нажал - и  появилось  на  горизонте  песчаное
облачко; оно стало расти, оставляя  за  собой  хвост  пыли,  и  с  громким
топотом влетело на пустую площадку между кораблем и  толпой,  остановилось
как вкопанное, лишь песок полетел во все стороны,  и  тут  толпа  увидела,
струхнув, что это - чудовище. Оно было чудовищным! Глаза -  будто  солнца.
Оно  хлестало  себя  по  бокам  змеистым  хвостом,  только  искры  снопами
разлетались  и  прожигали  дырочки   в   парадных   и   по   сей   причине
небронированных одеждах сановников.
   - Выпусти царя! - сказал ему Клапауциус,  а  чудовище  ответило  совсем
человеческим голосом:
   - А мне это и не снилось. Теперь мой черед заключать пакты...
   - Как это? Ты что, спятило? Ты обязано нас слушаться, согласно матрице!
- гневно воскликнул Клапауциус при всеобщем остолбенении.
   -  С  какой  это  стати?  Иди-ка  ты  со  своей  матрицей.  Я  чудовище
алгоритмическое,  антидемократическое,  со  связью  обратно-устрашающей  и
взором испепеляющим, есть у меня полиция, орнаментация, внешняя  видимость
и самоорганизация, не выйдет царь ваш из брюха - ни слуха о нем, ни  духа,
сняв с двуколки оглоблю,  стукните  себя  по  лбу,  под  руки  друг  друга
возьмите, четыре шага ступите - и бух на колени, да смотрите, друзья,  без
лени!
   - Я тебе покажу "на колени!" - завопил разозленный Клапауциус, а Трурль
спросил чудовище:
   - Чего же ты, собственно, хочешь?
   Однако при этом он спрятался за Клапауциуса и также вынул изо рта  зуб,
стараясь, чтобы чудовище этого не заметило.
   - Во-первых, хочу я взять в жены...
   Однако никто так и не узнал, на ком чудовище хочет жениться, потому что
Трурль нажал зуб и закричал:
   - Энеки, бенеки ку-ка-ре-ков, сгинь чудо-юдо на веки веков!
   Магнитно-динамические  обратные  связи,  скреплявшие  атомы   чудовища,
моментально расслабились под воздействием этих слов, а оно само  заморгало
глазами, захлопало ушами,  заревело,  взбрыкнуло,  подернулось  рябью,  но
ничто ему не помогло - только повеял горячий ветер  с  запахом  железа,  а
чудовище как стояло, так и рассыпалось,  словно  высохшая  песочная  баба,
которую пнули ногой... Остался лишь маленький холмик,  а  на  том  холмике
царь, здравый и невредимый, хоть и оконфуженный,  со  стыда  перекошенный,
немытый и очень злой, оттого что все это с ним приключилось.
   - У него в голове все пошло кувырком, - сказал  Трурль  провожающим,  и
оставалось неясным, кого он, собственно, имеет в виду: царя или  чудовище,
которое сделало попытку взбунтоваться против своих создателей,  однако  же
конструкторы, естественно,  и  эту  мрачную  возможность  предусмотрели  в
алгоритме.
   - А теперь, - заключил Трурль, - прошу посадить главного  распорядителя
охоты в клетку, а мы сядем в ракету...



Путешествие третье, или Вероятностные драконы

   (Wyprawa trzecia, czyli smoki prawdopodobienstwa. Пер. - Ф.Широков)

   Трурль  и  Клапауциус  были  учениками  великого  Цереброна  Эмдеэртия,
который целые сорок лет  излагал  в  Высшей  Школе  Небытия  Общую  Теорию
Драконов.  Как  известно,  драконов   не   существует.   Эта   примитивная
констатация может удовлетворить лишь ум простака, но  отнюдь  не  ученого,
поскольку Высшая Школа Небытия тем, что существует, вообще не  занимается;
банальность бытия установлена слишком давно  и  не  заслуживает  более  ни
единого словечка. Тут-то гениальный Цереброн, атаковав  проблему  методами
точных наук, установил, что имеется три типа драконов: нулевые,  мнимые  и
отрицательные. Все они, как было сказано, не существуют, однако каждый тип
-  на  свой  особый  манер.  Мнимые  и  нулевые  драконы,  называемые   на
профессиональном языке мнимоконами и нульконами, не существуют значительно
менее интересным способом, чем отрицательные.
   В дракологии издавна  известен  парадокс,  состоящий  в  том,  что  при
гербаризации (действие, отвечающее в алгебре драконов умножению в  обычной
арифметике) двух отрицательных драконов возникает преддракон в  количестве
около 0,6. По этой причине мир  специалистов  разделился  на  два  лагеря:
члены одного придерживались мнения, что речь идет  о  доле  дракона,  если
отсчитывать от головы; сторонники другого помещали точку отсчета в хвост.
   Огромной заслугой Трурля и Клапауциуса было выяснение ошибочности обеих
упомянутых точек зрения. Друзья первыми применили в  этой  области  знания
теорию вероятностей и  создали  тем  самым  вероятностную  дракологию,  из
которой вытекает, что с точки зрения термодинамики дракон невозможен  лишь
в статистическом смысле, подобно домовому, эльфу, гному, троллю, ведьме  и
т.п. Из формулы полной невероятности оба теоретика  получили  коэффициенты
регномизации, разэльфивания  и  пр.  Из  этой  же  формулы  вытекало,  что
самопроизвольного  появления  дракона  следует  ожидать  в  среднем  около
шестнадцати квинтоквадриллионов гептиллионов лет.
   Безусловно, весь этот круг вопросов оставался бы интересной,  но  чисто
математической редкостью, если бы не прославленная  конструкторская  жилка
Трурля, который решил исследовать  задачу  экспериментально.  А  поскольку
речь шла о невероятных явлениях, Трурль изобрел  усилитель  вероятности  и
испытал его сначала у себя  дома,  в  погребе,  а  затем  на  специальном,
основанном  Академией  Дракородном  Полигоне,   или   Драколигоне.   Лица,
незнакомые с общей теорией невероятностей, и по сей  день  задают  вопрос,
почему, собственно, Трурль сделал вероятным именно дракона, а не эльфа или
гнома, однако задают его по невежеству,  ибо  им  неизвестно,  что  дракон
попросту имеет большую вероятность, чем гном. Трурль, видимо,  намеревался
пойти в своих опытах с  усилителем  дальше,  но  уже  первые  эксперименты
привели к тяжелой контузии - виртуальный  дракон  лягнул  конструктора.  К
счастью,  Клапауциус,  помогавший  налаживать  установку,  успел  понизить
вероятность, и  дракон  исчез.  Вслед  за  Трурлем  многие  другие  ученые
повторяли эксперименты с дракотроном, но поскольку им недоставало сноровки
и хладнокровия, значительная часть драконьего помета,  серьезно  покалечив
ученых,  вырвалась  на  свободу.  Только  тогда  обнаружилось,   что   эти
отвратительные чудовища существуют совершенно иначе, чем, например, шкафы,
комоды  или  столы:  дракон  характеризуется  в   первую   очередь   своей
вероятностью, как правило, достаточно большой, раз  он  уже  возник.  Если
устроить охоту на такого дракона, да еще с облавой, то кольцо охотников  с
оружием, готовым к  выстрелу,  натыкается  лишь  на  выжженную,  смердящую
особой  вонью  землю,  поскольку  дракон,  когда  ему   приходится   туго,
ускользает из реального пространства в конфигурационное.  Будучи  скотиной
нечистоплотной  и  необычайно  тупой,  дракон  делает   это,   разумеется,
руководствуясь инстинктом. Примитивные особы, не могущие понять,  как  сие
происходит,  петушась,  домогаются  увидеть  это  самое   конфигурационное
пространство, не ведая того, что электроны,  существования  коих  никто  в
здравом рассудке не оспаривает, также перемещаются лишь в конфигурационном
пространстве, а судьба их зависит от волн  вероятности,  Впрочем,  упрямцу
легче настаивать на несуществовании электронов,  чем  драконов,  поскольку
электроны, по меньшей мере в одиночку, не лягаются.
   Коллега Трурля, Гарборизей Кибр,  первым  проквантовал  дракона,  введя
константу, называемую дракнетоном, которой, как известно, кратны числители
драконов; он определил также кривизну их хвоста, за что едва не поплатился
жизнью. Но  разве  же  интересовал  этот  успех  широкие  слои  населения,
страдавшего  от  драконов,  которые  вытаптыванием  посевов,  общей  своей
назойливостью, ревом и испусканием  пламени  наносили  огромный  ущерб,  а
кое-где даже требовали дани в виде девиц? Разве же интересовал  несчастных
обывателей тот факт, что драконы Трурля,  будучи  индетерминированными,  а
стало быть нелокальными, ведут себя, хоть и в согласии с  теорией,  однако
вопреки  всяким  приличиям,  что  теория  эта  предсказывает  кривизну  их
хвостов, уничтожающих села и нивы? Стоит-ли удивляться, если широкие слои,
вместо того чтобы по-настоящему  оценить  достижения  Трурля,  совершившие
подлинный переворот в научных воззрениях, поставили их ему в вину, а кучка
заядлых обскурантов даже чувствительно  побила  знаменитого  конструктора.
Однако Трурль вместе со  своим  другом  Клапауциусом  неутомимо  продолжал
исследования. Из них вытекало, что дракон существует на уровне,  зависящем
от  его  настроения  и  от  состояния  общего  насыщения,  а   также   что
единственным надежным методом ликвидации является сведение  вероятности  к
нулю и даже к отрицательным значениям. Как не понять, что эти исследования
требовали много труда и времени, а между тем драконы, находясь на свободе,
свирепствовали в свое удовольствие,  опустошая  многочисленные  планеты  и
спутники, и, что еще прискорбней, даже  плодились.  Это  дало  Клапауциусу
повод опубликовать блестящую работу под заглавием  "Ковариантные  переходы
от драконов к драконьим отродьям как частный случай перехода из состояний,
запретных  физически,  в  состояния,  запрещенные  полицией".  Эта  работа
наделала много  шума  в  научном  мире,  где  все  еще  широко  обсуждался
знаменитый полицейский дракон, посредством  которого  бравые  конструкторы
отомстили злому царю Жестокусу за  несчастья  своих  неоплаканных  коллег.
Какие ж возникли пертурбации, когда стало известно, что некий конструктор,
по  имени  Базилей  и  по  прозванию  Эмердуанский,  путешествуя  по  всей
Галактике, одним лишь своим присутствием вызывал появление  драконов  там,
где до этого их  никто  в  глаза  не  видел.  Когда  всеобщее  отчаяние  и
состояние национальной катастрофы  достигали  кульминации,  он  являлся  к
властелину данного государства, чтобы,  поторговавшись  вволю  и  взвинтив
гонорар до головокружительных  размеров,  заняться  истреблением  чудовищ.
Последнее ему почти всегда удавалось, хотя никто не знал, каким  способом,
ибо  он  действовал  скрытно  и  в   одиночку.   Впрочем,   Базилей   лишь
статистически гарантировал успех драколиза, а с той поры, как некий монарх
воздал ему лучшим за хорошее, уплатив дукатами,  полновесными  также  лишь
статистически, он стал подвергать унизительному  исследованию  посредством
царской водки природу желтого металла, которым ему платили. В эту-то  пору
Трурль и  Клапауциус  встретились  в  один  погожий  денек  и  между  ними
произошел следующий разговор:
   - Ты слышал об этом Базилее? - спросил Трурль.
   - Слышал.
   - Что ты скажешь?
   - Не нравится мне вся эта история.
   - Мне также. Что ты о ней думаешь?
   - Он пользуется усилителем.
   - Вероятности?
   - Да. Или резонансной системой.
   - Может, генератором василисков?
   - Ты имеешь в виду дракотрон?
   - Да.
   - По существу это вполне возможно.
   - Но ведь, - воскликнул Трурль, - это было бы  низостью.  Это  означало
бы, что частично  он  привозит  змеев  с  собой,  только  в  потенциальном
состоянии, с вероятностью, близкой к нулю. Когда  обживется  и  оглядится,
начинает все увеличивать и увеличивать шансы, усиливает их,  пока  они  не
достигнут достоверности, и тут-то,  разумеется,  наступает  виртуализация,
конкретизация и зримая тотализация.
   - Ясно. К тому же он, безусловно, подскабливает матрицу  и  увеличивает
вероятность перехода виртуального змея в бешеного василиска.
   - Да, страшнее бешеного василиска, пожалуй, ничего уж не бывает.
   -  А  как  ты  думаешь,  он   потом   аннулирует   их   аннигиляционным
ретрокреатором  или  же  лишь  снижает  временно  вероятность  и  удирает,
прихватив монету?
   - Трудно сказать. Если он  лишь  понижает  правдоподобие,  то  это  еще
большая  низость,  ведь  рано  или  поздно  флуктуации  вакуума   вызывают
возникновение змеематрицы, и тогда вся история начинается сначала.
   - Да, но ни его самого, ни денежек тогда  уж  не  сыщешь...  -  буркнул
Клапауциус.
   - Как ты думаешь, не стоит ли написать об  этом  деле  в  Главное  Бюро
Регулирования Драконов?
   - Чего не стоит, того не стоит. В конце-то концов он, быть может, этого
и не делает. У нас нет уверенности и никаких доказательств. Статистические
флуктуации возникают и  без  усилителя;  раньше  не  было  ни  матриц,  ни
усилителей, а драконы время от времени появлялись. Попросту случайно.
   - Должно быть, так, - согласился Трурль, - однако ж чудовища появляются
только после прибытия Базилея на планету!
   - Верно. Но писать об этом не стоит, все же он - коллега по  профессии.
Пожалуй, мы сами предпримем некоторые шаги. Как ты думаешь?
   - Можно.
   - Хорошо. Однако что делать?
   Тут оба знаменитых драколога погрузились в  профессиональный  спор,  из
которого посторонний слушатель не понял бы ни словечка; до него  донеслись
бы лишь загадочные фразы,  такие,  как  "счетник  драконов",  "нехвостатое
преобразование",  "слабые  змеевзаимодействия",  "дифракция  и   рассеяние
драконов", "жесткий горыныч", "мягкий горыныч",  "draco  probabilisticus",
"полосатый   спектр   василиска",   "змей   в   возбужденном   состоянии",
"аннигиляция пары василисков с яростью  и  антияростью  в  поле  всеобщего
безголовья" и т.п.
   Результатом этого глубокого  анализа  явилось  путешествие,  третье  по
счету; конструкторы готовились  к  нему  очень  старательно,  не  преминув
нагрузить свой корабль множеством сложных  приборов.  Так,  например,  они
взяли с собой диффузатор и специальную пушку, стреляющую антиголовами.  Во
время путешествия конструкторы высадились на Энтии и Пентии,  а  затем  на
Керулее и после этого поняли,  что  не  смогут  прочесать  всю  местность,
охваченную бедствием, - для этого им пришлось  бы  разорваться  на  части.
Проще было, очевидно, разделить экспедицию, и после обсуждения  в  рабочем
порядке каждый из них отправился в свою сторону. Клапауциус долго  работал
на Престопондии, приглашенный  туда  императором  Дивославом  Амфитритием,
который соглашался отдать ему дочь в жены, лишь бы избавиться от  чудовищ,
ведь драконы высокой вероятности забредали даже на улицы стольного  града,
а виртуальными вся округа так и кишела.  Правда,  виртуальный  дракон,  по
мнению наивных и серых обывателей, "не существует", то есть не может  быть
наблюден каким-либо способом, равно как и не совершает  никаких  действий,
свидетельствующих     о     его     появлении,      однако      исчисление
Кибра-Трурля-Клапауциуса-Миногия,  и   в   первую   очередь   змееволновое
уравнение, отчетливо показывают,  что  дракону  легче  проделать  путь  из
конфигурационного пространства в реальное, чем ребенку от дома  до  школы.
Поэтому при глобальном возрастании вероятности в жилищах,  погребах  и  на
чердаках можно было наткнуться на дракона и даже на супердракона.
   Погоня за драконами не привела бы к ощутимым результатам. Понимая  это,
Клапауциус, как истый теоретик, принялся за работу методично: он расставил
на площадях и скверах, в градах и  весях  вероятностные  змеередукторы,  и
вскоре чудовища стали величайшей  редкостью.  Получив  наличные,  почетный
диплом и переходящее знамя, Клапауциус отбыл, намереваясь отыскать  своего
друга. По дороге он заметил, как кто-то  отчаянно  машет  ему  с  планеты.
Сочтя,  что  это,  быть  может,  Трурль,  с  которым  приключилась   беда,
Клапауциус совершил посадку. Однако сигналы подавал не  Трурль,  а  жители
Трюфлежории, подданные царя Пестроция. Эти туземцы исповедовали  всяческие
суеверия и примитивные верования, религия же их, называемая пневматическим
драконизмом, утверждала, что  драконы  посылаются  как  кара  за  грехи  и
наделены душами,  хотя  и  нечистыми.  Смекнув,  что  вступать  в  спор  с
дракологами его величества было бы по меньшей  мере  опрометчиво,  ибо  их
методы ограничивались каждением в местах, посещаемых драконами, и раздачей
мощей, Клапауциус  предпочел  приняться  за  работу  в  полевых  условиях.
Фактически на планете обитало лишь одно чудище,  но  из  ужаснейшего  рода
Эхидных. Клапауциус предложил царю свои услуги. Тот, однако, не сразу  дал
прямой  ответ,  подчиняясь,   очевидно,   влиянию   бессмысленной   догмы,
относившей  причину  возникновения  драконов  к  потустороннему  миру.  Из
местных газет Клапауциус узнал, что одни  считают  Эхидну,  которая  здесь
резвится, единичным экземпляром,  другие  же  -  существом  множественным,
способным находиться одновременно во многих точках. Это дало ему пищу  для
размышлений, хотя он не испытал ни малейшего  удивления,  ибо  локализация
этих противных тварей подчиняется так называемым змееаномалиям,  некоторые
же образчики, особенно склонные к рассеянности, "размазываются"  по  всему
пространству, а это  уж  составляет  вполне  обычный  эффект  изоспинового
усиления квантового импульса. Вынырнув из конфигурационного пространства в
реальное, дракон выглядит словно множество драконов, хотя в сущности они -
единое целое, подобно пяти внешне совершенно  независимым  друг  от  друга
пальцам  руки,  показавшейся  из  воды.  Под  конец  очередной   аудиенции
Клапауциус спросил царя, не побывал ли на  планете  Трурль;  при  этом  он
подробно описал внешний вид друга. Каково  же  было  удивление  драковеда,
когда ему сказали, что его коллега, разумеется, гостил недавно  в  царстве
Пестроциевом  и  даже  взялся  за  устранение  Эхидны,  получил  аванс   и
отправился в  близлежащие  горы,  где  драконесса  прогуливалась  особенно
часто, но  на  другой  день  вернулся  и  потребовал  весь  гонорар,  а  в
доказательство своего триумфа показал сорок четыре драконьих зуба.  Однако
тут возникли некоторые недоразумения,  и  выплату  пришлось  задержать  до
выяснения обстоятельств. Тогда Трурль, поддавшись сильному  порыву  гнева,
громко и неоднократно выражал свое мнение о монархе,  власть  предержащем,
что смахивало на оскорбление величества, а затем  удалился  в  неизвестном
направлении. С того дня даже слух о  нем  канул  в  небытие,  зато  Эхидна
появилась вновь, словно с  ней  ничего  не  случилось,  и  с  еще  большей
свирепостью стала ко всеобщему огорчению опустошать грады и веси.
   Весьма туманной показалась эта история Клапауциусу,  однако  подвергать
сомнению  истинность  слов,  падающих  из  монарших  уст,  затруднительно,
поэтому он взял ранец, наполненный сильнейшими змеебойными средствами, и в
одиночку  пошел  по  направлению   к   горам,   снежный   хребет   которых
величественно возвышался над восточной частью горизонта.
   Вскоре Клапауциус обнаружил на скалах первые следы  чудовища.  Впрочем,
если бы он не заметил их, о чудовище дал бы  знать  характерный  удушливый
запах сернистых выделений. Клапауциус бесстрашно двигался вперед,  готовый
в любое мгновение применить оружие, висевшее у него на плече, и ежеминутно
поглядывал на стрелку счетчика драконов. Некоторое  время  она  стояла  на
нуле,  затем,  нервно  подрагивая   и   как   бы   преодолевая   невидимое
сопротивление,  медленно  подползла  к  единице.  Теперь   не   оставалось
сомнения,  что  Эхидна  находится  поблизости.   Это   безмерно   удивляло
конструктора, у него в голове не укладывалось, как его испытанный  друг  и
знаменитый теоретик,  каким  был  Трурль,  промазал  в  вычислениях  и  не
уничтожил драконессу. Трудно было также поверить, что, не убив драконессу,
он вернулся к царскому двору, требуя платы за невыполненную работу.
   Вскоре Клапауциус повстречал колонну местных жителей, по всей видимости
безмерно  угнетенных:  беспокойно  озираясь  по  сторонам,  они  старались
держаться поближе друг к другу. Согбенные под ношей, давящей  на  спину  и
голову, туземцы шли гуськом вверх по  склону.  Поздоровавшись,  Клапауциус
остановил отряд и спросил ведущего, что они тут делают.
   - Сударь, - ответил ему этот царский чиновник низшего ранга,  одетый  в
видавший виды доломан, - мы несем дань дракону.
   - Дань? Ага! А что ж это за дань?
   - Здесь все, чего дракон пожелал, сударь:  золото,  драгоценные  камни,
чужеземные благовония и множество иных предметов величайшей ценности.
   Тут удивлению Клапауциуса не стало  границ,  ведь  драконы  никогда  не
требуют подобной дани и уж заведомо  не  жаждут  ни  ароматов  из  дальних
стран, неспособных заглушить их природную вонь, ни наличных денег, с коими
они не знали бы что делать.
   - А девиц дракон не возжелал, добрый человек? - спросил Клапауциус.
   - Нет, сударь. Раньше-то, конечно, бывало. Еще летошний год водил я  их
к нему, по три пятка или по дюжине, согласно его аппетиту. Но с той  поры,
сударь, как пришел сюда один чужой, чужестранец значит, и ходил по горам с
ящичками и аппаратами, один-одинешенек... - Тут добряк  в  нерешительности
умолк, с  беспокойством  разглядывая  инструменты  и  оружие  Клапауциуса,
особенно  его  тревожила  огромная  шкала   счетчика   драконов,   который
беспрестанно потикивал и подрагивал красной стрелкой на белом щитке.
   - А одет он  был  точь-в-точь  как  ваша  милость!  -  сказал  чиновник
дрожащим голосом. - Точь-в-точь такая амуниция и вообще...
   - Я купил  это  по  случаю  на  ярмарке,  -  сказал,  стремясь  усыпить
подозрительность добряка, Клапауциус. - А скажите-ка мне, мои дорогие,  не
знаете ли вы часом, что сталось с тем чужестранцем?
   - Что, значит, с ним сталось? Этого-то мы и  не  знаем,  сударь.  Было,
значит, так. Недели две тому... Эй, кум Барбарон,  правду  я  говорю?  Две
недели, не больше?
   - Правду молвишь, кум староста, правду, отчего ж нет? Недели  две  тому
будет, либо четыре, а может и шесть.
   - Ну, пришел он, сударь, зашел к нам, закусил, ничего не скажу:  хорошо
заплатил, поблагодарил, коль тут нет дурного, так уж  нет,  ничего  нельзя
сказать, огляделся,  по  срубу  постучал,  про  цены  все  спрашивал,  что
летошний год стояли, аппараты  поразложил,  с  циферблатиков  что-то  себе
записывал быстро-быстро, так  что  у  него  даже  бляхи  подпрыгивали,  но
подробно, одно за другим, в книжечку такую, красную, что за пазухой носил,
а потом этот - как его там, кум? - тер... темпер... тьфу, не выговоришь!
   - Термометр, кум староста!
   - Ну, конечно так! Термометр  этот  вынул  и  говорит,  что  он  против
драконов, и туда его совал и сюда, снова все записал, сударь,  в  ту  свою
тетрадочку, аппараты а мешочек засунул, мешочек  за  плечи,  попрощался  и
пошел. И больше мы его, сударь, уж не видели.  Ино  так  было.  Той  самой
ночью что-то заухало и загромыхало, однако  далеко.  Будто  за  Мидраговой
горой, за той, стало быть, сударь, что возле вершинки  с  соколиком  таким
наверху, Пестроциевой она зовется,  потому  что  напоминает  нам  государя
пресветлого  нашего,  а  та,  с  другой-то  стороны,  поприжатей,  как,  с
позволения вашей милости, ягодица к ягодице, зовется Смоляной, а пошло это
от того, сударь, что один раз...
   - Не стоит про эти горы рассказывать, добрый  человек,  -  прервал  его
Клапауциус, - так вы говорите, той ночью что-то ухнуло.  А  что  произошло
потом?
   - Потом? А потом ничего уж, сударь, не произошло. Как ухнуло, так  изба
пошла ходуном, а я так на пол  с  лежанки  скатился.  Да  только  мне  это
нипочем, иной  раз  как  дракониха  о  дом  зад  почешет,  еще  и  не  так
грохнешься; к примеру, взять Барбаронова брата,  того  даже  в  кадушку  с
бельем тиснуло, они аккурат стирали, когда драконихе  об  угол  потереться
захотелось...
   - Ближе к делу, любезный, ближе к  делу!  -  воскликнул  Клапауциус.  -
Итак, что-то ухнуло, вы свалились на пол, а что же случилось дальше?
   - Да я ж вам, сударь, ясно сказал, что ничего  не  случилось.  Если  бы
что-нибудь было, так было б о чем говорить, а как ничего не случилось, так
и нет ничего стоящего, чтоб губами похлопать. Так я говорю, кум Барбарон?!
   - Так оно и есть, кум староста.
   Кивнув головой, Клапауциус зашагал прочь, а  носильщики  двинулись  тем
временем вниз, сгибаясь под тяжестью драконьей дани;  драколог  догадался,
что они сложат ее в указанной драконом пещере, но выспрашивать подробности
не хотел, от разговора со старостой и  его  кумом  змееборца  прошиб  пот.
Впрочем, еще раньше  он  слышал,  как  один  из  местных  жителей  говорил
другому, что дракон "такое место выбрал, чтоб и ему было близко и нам..."
   Клапауциус шел  быстрым  шагом,  выбирая  путь  по  пеленгу  индикатора
василисков. Этот прибор он повесил себе на шею; не забывал он  также  и  о
счетчике,  однако  тот  неизменно  показывал  ноль  целых  восемь  десятых
дракона.
   - Неужто я наткнулся на одного из дискретных драконов, черт  подери?  -
раздумывал Клапауциус, вышагивая, но ежеминутно останавливаясь,  ибо  лучи
солнца немилосердно жгли,  а  в  воздухе  стоял  сильный  зной;  казалось,
поверхность раскаленных скал колышется; вокруг - ни листка растительности,
только  нанесенная  почва,  спекшаяся  в  углублениях  скал,  и  выжженные
каменные поля, тянущиеся к величавым вершинам.
   Прошел час, солнце уже передвинулось на другую половину неба, а храбрец
все еще шагал по осыпям, перебираясь через гряды скал, пока не очутился  в
области узких ущелий и трещин, наполненных холодной мглой. Красная стрелка
подползла к девятке перед единицей и, подрагивая, замерла.
   Клапауциус положил ранец на скалу  и  принялся  вытаскивать  змеефузею,
когда стрелка быстро заколебалась. Он выхватил  редуктор  правдоподобия  и
окинул быстрым взглядом окрестности. Стоя на скалистой гряде, драколог мог
заглянуть в глубину ущелья: там что-то передвигалось.
   - Нет сомненья, это она! - подумал Клапауциус, ибо  Эхидна  -  женского
рода.
   "Быть может, именно по этой  причине,  -  мелькнула  у  него  мысль,  -
чудовище и не требует девиц? Впрочем, в  прежние  времена  она  охотно  их
принимала. Странно все это, странно,  но  сейчас  важнее  всего  взять  ее
получше на мушку, и тогда все кончится благополучно!" - подумал  он  и  на
всякий случай еще раз сунул руку в  мешок  за  дракодеструктором,  поршень
коего втаптывает драконов в небытие. Клапауциус выглянул из-за края скалы.
По узенькой котловине, дну  высохшего  потока,  серо-бурая,  с  запавшими,
словно от голода,  боками  передвигалась  дракониха  гигантских  размеров.
Беспорядочные мысли пронеслись в голове Клапауциуса. Может, аннигилировать
драконессу, изменив знак драконьей матрицы с плюса на минус, в  результате
чего статистическая вероятность недракона одержит верх  над  драконом?  Но
это очень рискованно, если учесть, что малейшее отклонение может  привести
к катастрофической разнице в результатах; иногда в такой переделке  вместо
недракона получался неодракон. Сколь многое зависит всего  лишь  от  одной
буквы!  К  тому  же  тотальная  депробабилизация  сделала  бы  невозможным
исследование природы Эхидны. Клапауциус заколебался, перед  его  мысленным
взором возник нежно любимый образ огромной  драконьей  шкуры  в  кабинете,
между  окном  и  библиотекой;  однако  предаваться  мечтам  не  оставалось
времени,  хотя  иная   возможность   -   подарить   экземпляр   со   столь
специфическими  наклонностями  дракозоологу  -  и  промелькнула  в  голове
Клапауциуса, когда он  опускался  на  колено;  конструктор  успел  все  же
подумать, какую статейку удалось бы опубликовать в научном журнале на базе
хорошо сохранившегося экземпляра, поэтому он переложил фузею с  редуктором
в  левую  руку,  а  правой  схватил  главомет,   заряженный   антиголовой,
старательно прицелился и нажал на спуск.
   Главомет оглушительно рявкнул, жемчужное облачко дыма окутало  ствол  и
Клапауциуса, так что тот на мгновение потерял чудовище из виду. Однако дым
тотчас рассеялся.
   В старых небылицах рассказывается много ложного о  драконах.  Например,
утверждается, что драконы имеют иной раз до семи голов. Этого  никогда  не
бывает. Дракон может иметь только  одну  голову  -  наличие  двух  тут  же
приводит к бурным спорам и ссорам; вот почему многоглавцы, как их называют
ученые, вымерли вследствие внутренних распрей. Упрямые и  тупые  по  своей
природе, эти монстры не выносят ни малейшего противоречия; вот почему  две
головы на одном теле приводят  к  быстрой  смерти,  ведь  каждая  из  них,
стараясь  насолить  другой,  воздерживается  от   приема   пищи   и   даже
злонамеренно прекращает дыхание - с вполне однозначным результатом. Именно
этот феномен  использовал  Эйфории  Сентиментус,  изобретатель  антиглавой
пищали. В тело дракона вбивают выстрелом миниатюрную, удобную  электронную
головку, тут же начинаются  скандалы,  раздоры,  а  в  результате  дракон,
словно параличом  разбитый,  одеревенев,  торчит  на  одном  месте  сутки,
неделю, иногда месяцы; иногда истощение  одолевает  дракона  только  через
год. В это время с ним можно делать что угодно.
   Однако дракон, подстреленный Клапауциусом, вел  себя  по  меньшей  мере
странно. Он поднялся, правда, на задние лапы,  издавая  рев,  коим  вызвал
щебневый оползень на склоне, и стал бить хвостом о скалы, наполнив запахом
высекаемых искр все ущелье, а после этого почесал себя за ухом, кашлянул и
преспокойно двинулся дальше, разве что  более  быстрой  трусцой.  Не  веря
собственным глазам,  Клапауциус  помчался  по  скалистой  гряде,  стараясь
сократить путь к устью высохшего потока, - теперь уж не  какая-то  научная
работенка, не пара-другая статей в "Трудах института драконов"  мерещилась
ему, а по меньшей мере монография на меловой бумаге с портретами дракона и
автора!
   У  поворота   теоретик   присел   за   скалу,   приложился   глазом   к
антивероятностной   мортирке,   прицелился    и    привел    в    действие
депоссибилизатор. Ложе ствола дрогнуло у него в руке,  раскаленное  оружие
окуталось дымкой, вокруг дракона, как предвестник  непогоды  вокруг  луны,
появилось гало. Однако дракон не сгинул! Еще раз сделал Клапауциус дракона
вполне  невероятным;  интенсивность  импоссибилитационности  стала   столь
высокой, что пролетавшая бабочка принялась передавать азбукой Морзе вторую
"Книгу джунглей", а среди скальных завалов замелькали тени колдуний, ведьм
и кикимор, отчетливый же топот копыт возвестил, что где-то позади  дракона
гарцуют  кентавры,  извлеченные  из  небытия   чудовищной   интенсивностью
мортирки. Однако дракон, словно ничего не произошло, грузно присел, зевнул
и принялся с наслаждением чесать задними лапами обвисшую  кожу  на  горле.
Раскаленное оружие обжигало Клапауциусу пальцы, он отчаянно нажимал курок,
ибо ничего подобного до сих пор  ему  переживать  не  доводилось;  ближние
камни, из тех, что  помельче,  медленно  поднимались  в  воздух,  а  пыль,
которую чешущийся дракон выбрасывал из-под  седалища,  вместо  того  чтобы
беспорядочно осесть, сложилась в  воздухе,  образовав  вполне  разборчивую
надпись: "СЛУГА ГОСПОДИНА ДОКТОРА". Стемнело - день  превращался  в  ночь,
компания известняковых утесов отправилась на  прогулку,  мирно  беседуя  о
всякой всячине, словом, творились уже  подлинные  чудеса,  однако  ужасное
чудовище, расположившееся на отдых в тридцати шагах от Клапауциуса,  и  не
думало исчезать. Истребитель драконов отшвырнул мортирку, полез за пазуху,
добыл противомонстровую гранату, и, вверив свою душу матрице общеспинорных
преобразований, метнул  гранату  в  дракона.  Раздался  грохот,  вместе  с
обломками скал в  воздух  взлетел  хвост,  а  дракон  совсем  человеческим
голосом  завопил:  "Караул!"  -  и  помчался  галопом  вперед,  прямо   на
Клапауциуса.  Тот,  видя  столь  близкую  смерть,  выпрыгнул  из  укрытия,
судорожно сжимая дротик из антиматерии.  Он  взмахнул  им,  но  тут  снова
раздался крик:
   - Перестань! Перестань же! Не убивай меня!
   "Что это, дракон заговорил?! - мелькнула у Клапауциуса  мысль.  -  Нет,
должно быть, я ошалел..."
   Однако задал вопрос:
   - Кто говорит? Дракон?
   - Какой дракон! Это я!!
   Из  рассеивающегося  облака  пыли  вынырнул  Трурль;  он  коснулся  шеи
дракона, повернул там что-то, гигант медленно опустился на колени и  замер
с протяжным скрежетом.
   - Что это за маскарад? Что это значит? Откуда взялся этот  дракон?  Что
ты в нем делал? - Клапауциус забросал друга вопросами.
   Трурль, отряхивая покрытую пылью одежду, отбивался от него:
   - Откуда, что, где, как... Дай же мне сказать! Я уничтожил  дракона,  а
царь не пожелал со мной расплатиться...
   - Почему?
   - Наверно,  от  скаредности,  не  знаю.  Сваливал  все  на  бюрократию,
говорил,  что  должен  быть  составлен   протокол   приемочной   комиссии,
произведен обмер, вскрытие, что должна собраться тронная  производственная
комиссия, и то, и се, а верховный страж  сокровищ  уверял,  что  не  имеет
понятия, по какой статье платить, поскольку платеж этот нельзя провести ни
по фонду заработной платы, ни по безличному фонду, одним  словом,  хоть  я
просил, настаивал, ходил в кассу, к царю, на совещания, никто не хотел  со
мной даже разговаривать; а когда они потребовали от меня  автобиографию  с
двумя фотокарточками, мне пришлось  убираться,  но,  к  сожалению,  дракон
пребывал уже в необратимом состоянии. Вот я и содрал с него шкуру, нарезал
побегов орешника, потом отыскал старый телеграфный столб, а большего и  не
требовалось; набил чучело, ну и... и стал прикидываться...
   - Не может быть! Ты прибег к столь постыдной уловке? Ты?! Но зачем  же,
ведь тебе за это не платили? Ничего не понимаю.
   - Экий ты тупой! - снисходительно пожал плечами Трурль. - Да  ведь  они
приносили мне дань! Я получил больше, чем причиталось.
   - Ааа!!! - эта истина наконец дошла до Клапауциуса. Однако  он  тут  же
добавил: - Но ведь вымогать некрасиво...
   -  С  чего  ж  это  некрасиво?  А  разве  я  делал  что-нибудь  дурное?
Прохаживался по горам, а вечерами немного подвывал. Уж тут я  намахался...
- добавил он, присаживаясь рядом с Клапауциусом.
   - О чем это ты? О реве?
   - Да нет же, ты и двойку с двойкой сложить не умеешь! При чем тут  рев?
Каждую ночь я вынужден таскать мешки с золотом  из  пещеры,  обусловленной
договором, вон туда, на гору! - Трурль указал рукой  на  удаленный  горный
хребет.  -  Я  подготовил  там  стартовую   площадку.   Поносил   бы   сам
двадцатипудовые  мешки  с  сумерек  до  рассвета,  тогда  бы  понял!  Ведь
дракон-то никакой не дракон, одна шкура весит две тонны, а я ее таскать на
себе должен, реветь, топать - это днем, а ночью - мешки  таскать.  Я  рад,
что ты приехал, с меня уже этого хватит.
   - Но отчего же, собственно, этот дракон, то есть это набитое чучело, не
сгинул, когда я уменьшил вероятность вплоть до чудес? - пожелал еще узнать
Клапауциус.
   Трурль откашлялся, как бы немного смущенный.
   - Из-за моей предусмотрительности, - пояснил он. - В конце-то концов  я
мог напороться на  какого-нибудь  дурака-охотника,  хотя  бы  на  Базилея,
поэтому я вставил в нутро, под шкуру,  экраны  неправдоподобия.  А  теперь
пошли, там осталась еще пара мешков платины, они - самые тяжелые из  всех,
не хотелось бы нести одному. Вот и превосходно, ты мне поможешь...



Путешествие четвертое, или О том, как Трурль женотрон применил,
желая королевича Пантарктика от неги любовной избавить,
и как потом к детомету прибегнуть пришлось

   (Wyprawa cwarta, czyli o tom, jak Trurl kobietron zasrosowal,
   krolewicza Pantarktyka od mak milosnych chcac zbawic i jak potem
   do uzycia dzieciomioty. Пер. - Ю.Абызов)

   Однажды  на  рассвете,  когда  Трурль  пребывал  во  сне   глубочайшем,
застучали в дверь жилища его с такой силой, словно  пришелец  желал  одним
махом оную дверь с петель сорвать. И когда Трурль, с трудом глаза раскрыв,
отодвинул засов, то предстал взору его на фоне светлеющего  неба  огромный
корабль,  подобный  сахарной  голове  невероятной  величины  или  пирамиде
летающей, а из нутра того исполина, севшего пред его  окнами,  по  широким
сходням длинными вереницами спускались ублюды навьюченные, а облаченные  в
бурнусы и тюрбаны, аккуратно в  черный  цвет  окрашенные  роботы  сгружали
перед домом тюки, да с  такой  быстротой,  что  спустя  самую  малость  не
понимающего, что это может означать, Трурля окружал не  перестающий  расти
полукруг набитых вьюков, на манер шанцев, только узенький проход  остался.
И по тому проходу шествовал к нему электрыцарь невиданного облика -  глаза
в виде звезд вырезаны, радарные антеннки лихо вверх  закручены,  роскошный
плащ драгоценностями усыпан. Перекинул этот достославный кавалер свой плащ
через плечо, снял стальную шляпу и голосом мощным, хоть и  мягким,  словно
бархат, вопросил:
   -  Имею  ли  я  честь  зреть  господина  Трурля,   премногоблагородного
конструктора сих мест?
   - Его самого, это я... Может, войдете?.. Не обессудьте за беспорядок...
Я не ведал, то бишь спал я... - бормотал ошеломленный Трурль, запахивая на
себе жалкое одеяние: только сейчас заметил он,  что  на  нем  одна  ночная
рубашка, притом давно тосковавшая по корыту.
   Однако изысканный электрыцарь, казалось, не замечал упущений в  одеянии
Трурля. Еще раз  приподняв  шляпу,  которая  со  звоном  дрожала  над  его
сводчатой головой, он грациозно прошел  в  дом.  Трурль,  извинившись,  на
минуту оставил его и, кое-как приведя себя  в  порядок,  снова  спустился,
перепрыгивая  через  две  ступеньки  сразу.  На  дворе  тем  временем  уже
рассвело, и солнце сверкало на белых  тюрбанах  черных  роботов,  которые,
грустно и заунывно выводя  старую  невольничью  песню  "Где  пропадал  ты,
черный барашек", шпалерами по  четыре  окружили  дом  и  корабль-пирамиду.
Трурль увидел это в окно, усаживаясь напротив гостя, который  ослепительно
взглянул на него, после чего произнес такие вот слова:
   -  Планета,  с  которой  я  прибыл  к  вам,  досточтимый   конструктор,
переживает  расцвет  средневековья.  А  посему,  государь  мой,   извольте
простить мне, что я такую конфузию учинил, не вовремя приземлившись.  Одно
прошу принять во внимание: мы никоим образом не могли  предвидеть,  что  в
данной точке, сиречь пункте, планеты вашей славной, где  сие  домовладение
обретается, еще ночь власть свою простирает  и  лучам  солнечным  преграду
чинит.
   Тут он откашлялся, как будто кто в губную гармошку дунул, и продолжил:
   - Отрядил меня  к  вашей  милости  государь  мой  и  повелитель  -  Его
Королевское Величество Протрудин Астерийский, сеньор  объединенных  планет
Ионита и Ефрита, наследный монарх Аневрии, император Моноцитии,  Бипроксии
и Трифилиды, великий князь Барномальверский, Эборкидский,  Кляпундряньский
и Траганторонский,  граф  Эвкалипский,  Трансфиорский  и  Фортрансминский,
паладин   Серобурии,   барон    Вристридадрицкий,    Такисякохватский    и
Продранододнавский, равно как и самодержец  Мадалии,  Видалии,  Егдалии  и
Такдалии, - за тем, чтобы я от его всемогущего имени просил вашу светлость
пожаловать в нашу страну в качестве долгожданного и многочаемого спасителя
престола, единственно способного уберечь страну  от  всеобщего  траура,  в
каковой  ввергла  нас  несчастная  любовь  Его   Королевского   Высочества
престолонаследника Пантарктика.
   - Ведь я же не... - быстро начал Трурль, но  посланец,  сделав  краткий
жест, означавший, что он еще не кончил, продолжал тем же стальным голосом:
   - В знак своего особого расположения за прибытие и помощь  в  беде,  от
коей  страдают  государственные  интересы,  Его   Королевское   Величество
Протрудин  моими  устами  обещает,  заверяет  и  клянется   осыпать   Вашу
Конструктивность такими милостями, что до  конца  дней  Ваша  Сиятельность
преизбыточествовать будет. В частности же, авансом или, как  говорится,  в
задаток, нарекаешься ты с этой минуты, - тут посланец встал, извлек  шпагу
и продолжал, плашмя ударяя ею Трурля при каждом  слове,  так  что  у  того
плечи  прогибались,  -  титулярным  и  удельным   князем   Мурвидраупским,
Тошнотским, Срамотийским и Вассолским,  потомственным  графом  Тленским  и
Гладоморским,  герцогом  -  об  осьми  зубцах  в  короне  -  Бразелупским,
Гдетотамским  и  Праталакским,   маркизом   Гунду-Лундским,   чрезвычайным
губернатором Флуксии и  Пруксии,  а  также  капитульным  генералом  ордена
Бездектинских    Мендитов     и     великим     нахлебником     герцогства
Бито-Пито-и-Ламцадрито с положенным этим званиям особливым правом на салют
из двадцати одного орудия при пробуждении и отходе ко  сну  и  на  фанфары
после обеда, Тяжким Инфинитезимальным крестом и увековечением: многорядным
- в эбеновом дереве, многосторонним - в сланце и многократным - в  золоте.
В доказательство же своих милостей мой король и господин посылает тебе вот
эти безделки, коими я осмелился кров твой обложить.
   И впрямь, тюки уже затмили дневной свет, и он еле проникал  в  комнату.
Посланец кончил говорить, но красноречиво поднятой руки  еще  не  опускал,
видимо, по рассеянности. Поелику он молчал, Трурль сказал:
   - Я премного благодарен  Его  Королевскому  Величеству  Протрудину,  но
любовные дела, сами понимаете, не моя специальность. Впрочем... -  добавил
он, чувствуя на себе ослепительный, точно бриллиант размером  с  булыжник,
взгляд посланца. - Может быть, вы изложите, в чем там, собственно, дело?..
   Посланец кивнул.
   -  Дело,  сударь,  простое!  Наследник  трона  влюбился  в   Амарандину
Керибернинскую, единственную дочь владыки Араубрарии, сопредельной с  нами
державы. Однако вражда сугубо застарелая разделяет наши  страны,  и  когда
милостивый владыка наш после  неустанных  просьб  королевича  обратился  к
императору  относительно  руки   Амарандины,   ответ   был   категорически
отрицательный. С тех пор миновали год и шесть дней,  наследник  на  глазах
тает, и нет средства вернуть его рассудок. И нет никакой  надежды,  опричь
Вашей Лучезарной Светлости.
   Тут знатный вельможа поклонился, Трурль же кашлянул и, видя ряды воинов
за окнами, ответствовал слабым голосом:
   - Не представляю, чем я бы мог... Но... коль скоро королю угодно... Что
ж... я, разумеется...
   - Вот именно, - воскликнул посланец и хлопнул в ладоши, так что  металл
зазвенел. Немедля двенадцать черных, как ночь, латников вбежали с грохотом
в дом, и, схватив Трурля, на руках внесли его в корабль, который выстрелил
двадцать один раз, поднял трапы и  с  развевающимся  флагом  величественно
устремился в пучину небесную.
   В пути вельможа, который был Главным Королевским Панцирничим, рассказал
Трурлю в подробностях о романтической, равно как и  драматической  истории
ударившегося  в  любовь  королевича.   Сразу   же   по   прибытии,   после
торжественной встречи  и  следования  через  город  среди  флагов  и  толп
конструктор взялся за дело. Рабочим  местом  он  определил  себе  чудесный
королевский парк; находящийся же в нем Храм Задумчивости превратил за  три
недели в невиданную конструкцию из металла, проводов и полыхающих экранов.
И  был  это,  как  он  объяснил   королю,   женотрон   -   приспособление,
употребляемое в роли как тренажера, так и тотального  эротора  с  обратной
связью. Тот, кто находился  внутри  аппарата,  в  один  миг  изведать  мог
прелести, чары, ласки-сказки, нежный шепот и  охи-вздохи,  присущие  сразу
всему прекрасному полу космоса. Женотрон, в который Трурль переделал  Храм
Задумчивости, имел выходную мощность в сорок мегамуров, причем эффективная
отдача в спектре проникающей сладострастности  достигала  девяноста  шести
процентов, эмиссия  же  страсти,  измеряемая,  как  всегда,  в  килолюбах,
насчитывала их шесть на один дистанционно управляемый поцелуй. Кроме того,
женотрон   был   снабжен   обратным   поглотителем   безумия,    каскадным
внимательно-обнимательным  усилителем  и  автоматом   "первого   взгляда",
поелику Трурль стоял на точке зрения доктора Афродонта, создавшего  теорию
неожиданностного поля влюбления.
   И  еще  имела   эта   чудесная   конструкция   разные   вспомогательные
приспособления - быстроходную флиртовальню, редуктор кокетонов и  комплект
ласкальчиков  и  ласкалищ;  снаружи,  в  специальной   стеклянной   будке,
виднелись огромные циферблаты  приборов,  с  помощью  которых  можно  было
следить за ходом операции  по  обезлюбливанию.  Как  показывали  подсчеты,
женотрон давал постоянные  положительные  результаты  в  девяноста  восьми
случаях  любовной  суперфиксации  из  ста.  А  посему  шансы  на  спасение
королевича были преизрядные.
   Сорок знатных пэров королевства четыре часа  мягко,  но  неукоснительно
увлекали и подталкивали королевича по парку к Храму Задумчивости,  сочетая
решительность действий с почтением к сану, ибо королевич отнюдь  не  желал
отрешиться от своей любви и  бодал,  а  равно  и  лягал  своих  придворных
головой и ногами. Когда же наконец при посредстве  многочисленных  пуховых
подушек принца впихнули в машину и захлопнули за ним дверь,  взволнованный
Трурль  включил  автомат,  который  тут  же  принялся  мерно  отсчитывать:
"Двадцать до нуля... девятнадцать до нуля...", пока не произнес  спокойным
голосом: "Ноль! Старт!" - и синхроэротроны, включенные на  всю  мегамурную
мощность, устремились  на  несчастную  жертву  столь  неудачно  обращенных
чувств. Почти час вглядывался Трурль в стрелки приборов, подрагивавшие  от
предельного эротического напряжения, но, к сожалению,  они  не  показывали
существенных перемен. Неверие в результат процедуры все нарастало  в  нем,
но теперь уже ничего нельзя было сделать - приходилось ждать  сложа  руки.
Он только проверял, падают ли гипоцелуи под нужным  углом,  без  излишнего
рассеяния, имеют ли флиртовальня и  ласкальчики  должное  число  оборотов,
одновременно  следя  и  за  тем,  чтобы  плотность  поля  была  близкой  к
допустимой. Ведь важно было не то, чтобы пациент  перевлюбился,  переменив
объект чувств - вместо  Амарандины  -  машина,  -  а  чтобы  он  полностью
разлюбил. Наконец люк в достодолжном безмолвии открыли. Когда же открутили
зажимы,  обеспечивающие  герметичность,  то  вместе  с  клубом  тончайшего
аромата из полутемного помещения выпал бесчувственный королевич, рухнув на
помятые розы,  которые  роняли  лепестки,  одурманенные  непомерной  силой
страсти. Подбежали верные слуги и, поднимая бессильное тело, услышали, как
с бледных уст принца сорвалось одно только беззвучно произнесенное  слово:
"Амарандина".  Сдержал  Трурль  проклятье,  поняв,   что   все   оказалось
напрасным, понеже обуявшее королевича чувство  оказалось  при  критической
проверке сильнее всяких гигамуров и мегаласк женотроновых, вместе  взятых.
И любвемер, приложенный ко лбу бесчувственного королевича, в первый момент
показал сто семь делений, а потом стекло его лопнуло  и  ртуть  разлилась,
трепеща, как будто и ей передался жар  клокочущих  чувств.  Ничего  первая
попытка не дала.
   Вернулся в свои покои Трурль чернее ночи, и если бы кто за ним  следил,
то услышал бы, как он ходит от стены к стене в поисках  спасения.  Но  тут
какой-то переполох в парке послышался. Это каменщики,  что  стену  чинили,
влезли любопытства ради в женотрон и как-то пустили его  в  ход.  Пришлось
пожарную команду вызывать - такие они вылетали оттуда горячие от  страсти,
что даже копоть валила.
   Тогда применил Трурль другое устройство - комбинацию из  отрезвителя  и
опошлителя. Но и эта вторая попытка -  сразу  упредим  -  провалилась.  Не
разлюбил королевич Амарандину,  наоборот,  еще  больше  в  чувствах  своих
утвердился. Снова исходил Трурль много миль в  своих  покоях,  до  поздней
ночи читал специальные  труды,  потом  запустил  ими  в  стену,  а  наутро
попросил панцирничего об аудиенции у короля. Представ же пред королем,  он
сказал так:
   -   Ваше   Королевское   Величество,   Милостивый   Государь,   Системы
обезлюбливания, которые я применил, - самые мощные из возможных. Сын твой,
покуда жив, не даст себя обезлюбить - вот истина, которую я  должен  прямо
тебе выложить.
   Король молчал, подавленный этой вестью, а Трурль продолжал:
   -  Разумеется,  я  мог  бы  его  ввести  в  заблуждение,  синтезировать
Амарандину по имеющимся у меня параметрам, но рано  или  поздно  королевич
проведал бы об обмане, как только до  него  дошли  бы  вести  о  настоящей
принцессе. А посему остается только один путь: королевич  должен  жениться
на принцессе.
   - О, чужеземец! Так в этом-то вся штука, что император не выдает ее  за
моего сына!
   - А если бы он сдался? Если бы ему пришлось  вести  переговоры  и,  как
побежденному, просить пощады?
   - Ха! Тогда - наверное. Но неужели ты  хочешь,  чтобы  я  ввергнул  две
огромные державы в кровопролитную войну да еще с неясным  исходом,  только
чтобы добиться для сына руки императорской дочери?! Быть того не может!
   - Иного образа мыслей я и не ожидал от Вашего Королевского  Величества,
- спокойно сказал Трурль. - Но ведь войны бывают разные, а та,  которую  я
замыслил, воистину бескровная. Мы вовсе и не  будем  нападать  на  державу
императора с оружием. Ни одного обывателя жизни не лишим,  а  совсем  даже
наоборот.
   - Как это понять?  Что  ты  такое  говоришь,  почтенный?  -  воскликнул
удивленный король.
   По мере того как Трурль излагал свой хитроумный прожект на ухо  королю,
мрачный  доселе  облик  государя  понемногу  прояснялся,  покамест  он  не
воскликнул:
   - Так делай то, что ты замыслил, дорогой чужеземец, и да  поможет  тебе
небо!
   С утра королевские кузни и мастерские принялись изготовлять  по  планам
Трурля  изрядное  число  метательных   приспособлений,   сверхмощных,   но
совершенно неведомого назначения. Расставили их по планете, укрыв  сетками
обманными, чтобы никто ничего не разглядел. А Трурль той порой сидел  день
и ночь в королевской кибернетической лаборатории, следя  за  таинственными
котлами, в коих  булькало  загадочное  варево.  Но  если  бы  какой-нибудь
лазутчик попробовал прознать что-нибудь, то ничего бы  не  выведал,  кроме
того, что время от времени в запертых на четыре засова лабораторных  залах
слышится писк, а докторанты и  ассистенты  лихорадочно  бегают  с  грудами
пеленок.
   Бомбардировка началась спустя неделю,  в  полночь.  Заряженные  старыми
пушкарями стволы нацелились в  белую  звезду  -  державу  императора  -  и
открыли огонь, только  не  смерто-,  а  живоносный.  Ведь  Трурль  стрелял
младенцами, и его  младометы  засыпали  императорские  владения  мириадами
скулящих сосунков, которые, быстро подрастая, облепляли пеших и конных,  и
было их столько, что от хныканья, "мама", "агу", равно как и от  "пипи"  и
"а-а" воздух содрогался и перепонки лопались. И длился этот детский  потоп
до тех пор, пока экономика государства не сдала и в глаза всем не заглянул
призрак катастрофы. А с неба, толстенькие и  веселенькие,  все  спускались
карапузики и пузанчики,  так  что  день  в  ночь  превращался,  когда  они
совокупно пеленками развевали. И пришлось тогда императору просить  пощады
у короля Протрудина, который обещал прекратить бомбардировку при  условии,
что сын его сможет на Амарандине жениться, на что император  с  превеликой
готовностью согласился. Младометы сей же час  застопорили,  женотрон  ради
вящей безопасности Трурль разобрал и первым шафером,  в  наряде,  алмазами
переливающемся, с маршальским жезлом в руке, возглашал тосты на  свадебном
пиршестве. Потом нагрузил ракету дипломами  и  ленными  пожалованиями,  от
короля и императора полученными, и отбыл, ублаженный, домой.



Путешествие пятое, или О шалостях короля Балериона

   (Wyprawa piata, czyli o figlach krola Baleryona. Пер. - А.Громова)

   Не жестокостью досаждал своим подданным король Балерион  Кимберский,  а
пристрастием к увеселениям. И опять же - ни  пиров  он  не  устраивал,  ни
оргиям  ночным  не  предавался;   невинные   забавы   были   милы   сердцу
королевскому: в горелки, в чижика либо в палочку-выручалочку готов был  он
играть с утра до вечера; однако всему предпочитал Балерион  прятки.  Ежели
требовалось принять  важное  решение,  подписать  декрет  государственного
значения, побеседовать с  послами  чужезвездными  или  же  дать  аудиенцию
какому-либо маршалу, король немедля  прятался  и  под  страхом  суровейших
наказаний повелевал себя искать. Бегали тогда придворные по всему  дворцу,
заглядывали в башни и рвы, простукивали стены, так и  этак  переворачивали
трон, и поиски эти нередко затягивались, ибо король каждый раз  придумывал
новые тайники и укрытия. Однажды не  дошло  до  объявления  сугубо  важной
войны лишь потому, что король, обвешавшись  стекляшками  и  финтифлюшками,
три дня висел в главном дворцовом зале, изображая  люстру,  и  посмеивался
исподтишка над отчаянной беготней придворных.
   Тот,  кто  его  находил,  немедленно   награждался   званием   Великого
Открывателя Королевского;  числилось  таких  Открывателей  при  дворе  уже
семьсот тридцать шесть. Ежели  кто  хотел  попасть  в  доверие  к  королю,
непременно следовало ему  поразить  монарха  какой-то  новой,  неизвестной
игрой. Нелегко это было сделать, ибо  был  король  весьма  сведущ  в  этом
вопросе: знал и древние игры, например чет-нечет, и новейшие,  с  обратной
связью, на манер кибергая; время от времени говорил он также, что все есть
игра либо развлечение - и его королевство, и весь свет.
   Возмущали эти речи, легкомысленные и неразумные, степенных  королевских
советников,  а  более   всех   страдал   старейшина   дворцового   совета,
достопочтенный Папагастер из древнего рода Матрициев, видя, что для короля
нет ничего святого и что даже собственное высочайшее достоинство  решается
он подвергать осмеянию.
   Наибольший, однако,  ужас  охватывал  всех,  когда  король,  поддавшись
внезапному капризу, начинал игру в загадки-отгадки. С давних пор увлекался
он этой игрой и еще во время своей  коронации  поразил  великого  канцлера
вопросом, различаются ли между собой патер и матерь, и если да, то чем.
   Король вскорости уразумел, что придворные, которым задает  он  загадки,
не слишком тщатся их разгадывать. Отвечали они, лишь бы ответить, впопад и
невпопад, что безмерно Балериона гневало. Изменилось дело к лучшему лишь с
тех пор, как король заявил, что назначение на придворные  должности  будет
зависеть от результатов отгадывания. Посыпались репрессии и  регрессии,  и
весь  двор  волей-неволей  участвовать  начал  в  играх,  придуманных  его
королевским  величеством.  К  глубочайшему  прискорбию,  многие  сановники
решались обманывать короля, и тот, хоть и был  добрым  по  натуре,  такого
поведения стерпеть не мог.  Главный  маршал  королевский  осужден  был  на
изгнание за то, что на  аудиенциях  пользовался  шпаргалкой,  укрытой  под
горловиной панциря; вряд ли бы это обнаружилось, если б некий генерал, его
недруг,  не  сообщил  об  этом  потихоньку  королю.  Также  и   старейшине
дворцового совета Папагастеру пришлось распрощаться со  своей  должностью,
ибо не знал он, где находится самое темное место  в  мире.  По  прошествии
некоторого времени дворцовый совет состоял уже из  самых  ловких  во  всем
государстве разгадывателей кроссвордов и ребусов, а  министры  и  шагу  не
ступали без энциклопедии. Под конец достигли  придворные  такой  сноровки,
что давали правильные ответы еще прежде, чем король заканчивал  вопрос,  и
дивиться этому не приходилось,  поскольку  и  придворные,  и  король  были
постоянными подписчиками  "Правительственной  газеты",  в  которой  вместо
скучных приказов и указов публиковались преимущественно шарады и  массовые
игры.
   Однако, по мере того как проходили годы,  королю  все  меньше  хотелось
задумываться, и вернулся он поэтому к своему  первому  и  самому  любимому
развлечению  -  к  игре  в  прятки.  А  однажды,  разыгравшись,  установил
совершенно небывалую награду для того, кто придумает самое лучшее  укрытие
в мире. Наградой этой назначил король драгоценность  неоценимую,  коронный
бриллиант рода Кимберитов, из которого происходил  Балерион.  Камня  этого
дивного давно уже никто и в глаза не видел - долгие века  пребывал  он  за
семью замками в королевской сокровищнице.
   Надо же было случиться, что Трурль и  Клапауциус  во  время  очередного
своего путешествия наткнулись на Кимберию. Весть о причуде королевской как
раз облетела все государство, а потому быстро дошла  и  до  конструкторов.
Услыхали они это от местных жителей на постоялом дворе, где провели  ночь,
и отправились наутро ко дворцу, чтобы сообщить, что знают секрет  укрытия,
равных которому нет. Жаждущих награды  явилось,  однако,  так  много,  что
невозможно было сквозь толпу протискаться. Это пришлось  конструкторам  не
по вкусу, и вернулись они на постоялый двор, решив на следующий день снова
попытать счастья.  Однако  счастью  надо  хоть  чуточку  помогать;  мудрые
конструкторы об этом помнили, а посему Трурль каждому  стражнику,  который
хотел их задержать, а потом и придворным, чинящим препятствия, молча совал
в  руку  увесистую  монету;  а  ежели  тот  не  отступал,  но,   напротив,
возмущался, Трурль тут же добавлял вторую, еще более увесистую; не  прошло
и пяти минут, а друзья  уж  очутились  в  тронном  зале  перед  лицом  его
величества.
   Весьма обрадовался король, услыхав,  что  такие  прославленные  мудрецы
прибыли в  его  владения  специально,  чтобы  одарить  его  сведениями  об
идеальном укрытии. Не сразу удалось растолковать Балериону, что да как, но
разум его, с детства приученный к трудным загадкам, ухватил наконец, в чем
суть дела, король возгорелся энтузиазмом, сошел с трона  и,  заверив  двух
приятелей в неизменной своей благосклонности, сказал, что наградой  он  их
не обойдет при условии, что  тут  же  сможет  испробовать  тайный  рецепт.
Клапауциус, правду говоря, не хотел сообщать рецепт, бормоча сквозь  зубы,
что следовало бы ранее написать, как положено, договор  на  пергаменте,  с
печатью и шелковой кистью, однако же король неотступно молил их  и  клялся
всем святым, что награда им обеспечена, - и конструкторы сдались.
   Необходимое устройство было у Трурля в  маленьком  ящичке,  который  он
принес с собой и теперь показал королю. С игрой  в  прятки  не  имело  это
изобретение, собственно, ничего общего, однако можно было применить его  и
с  такой  целью.  Был  это  карманный  портативный  двусторонний  обменник
индивидуальности, разумеется, с обратной связью. При его  посредстве  двое
могли по желанию обменяться индивидуальностями, что происходило совершенно
просто и весьма быстро. На голову надевался аппарат,  похожий  на  коровьи
рога. Надо было приставить рога эти к голове того, с кем хочешь  совершить
обмен, и слегка нажать;  тогда  включалось  устройство,  генерирующее  две
противоточные  серии  молниеносных  импульсов.   По   одному   рогу   ваша
собственная индивидуальность уходила в глубь чужой, а по другому  -  чужая
индивидуальность вливалась в вашу. Происходила  таким  образом  абсолютная
разгрузка  памяти  и  одновременная  загрузка  чужой  памяти  в  возникшую
пустоту.
   Трурль для наглядности надел аппарат  на  голову  и  приблизил  рога  к
монаршему челу, объясняя, как  следует  пользоваться  обменником,  но  тут
порывистый король так крепко  боднул  его,  что  устройство  включилось  и
произошел моментальный обмен  индивидуальностей.  И  совершилось  это  так
быстро и так незаметно, что Трурль, до тех пор экспериментов над собой  не
производивший, даже не  сообразил,  что  случилось.  Клапауциус,  стоявший
поодаль, тоже ничего не заметил, и только удивился,  что  Трурль  внезапно
прервал свое объяснение,  а  продолжил  его  сам  король,  применяя  такие
выражения, как "потенциалы  нелинейного  субмнемонического  перехода"  или
"адиабатический  проток  индивидуальности  по  обратному  каналу".  Лекция
продолжалась, и,  слушая  писклявый  голос  монарха,  почувствовал  вскоре
Клапауциус, что случилось нечто недоброе.
   Балерион, находившийся в  организме  Трурля,  вовсе  не  слушал  ученых
разглагольствований, а пошевеливал слегка руками и ногами, будто  старался
поудобней устроиться в новом для него теле,  с  большим  любопытством  его
осматривая.  И  вдруг  Трурль,  облаченный  в  длинный  плащ  королевский,
взмахнув  рукой  при  повествовании   об   антиэнтропических   критических
переходах, почувствовал, будто ему мешает нечто. Он глянул на  собственную
руку и остолбенел, увидев, что держит в ней скипетр.  Не  успел  Трурль  и
слова вымолвить,  как  король  радостно  рассмеялся  и  бегом  выбежал  из
тронного зала. Трурль устремился за ним, но запутался в пурпурном монаршем
одеянии и растянулся во весь рост на полу,  а  на  грохот  этот  сбежались
придворные. Бросились они сначала на Клапауциуса, думая, что  он  угрожает
его величеству. Пока коронованный  Трурль  поднялся,  пока  объяснил,  что
ничего плохого Клапауциус ему не сделал,  Балериона  уж  и  след  простыл.
Тщетно пытался Трурль в королевской мантии бежать за ним, придворные  того
не допустили. Отбивался он от них и кричал, что никакой он не король и что
произошла пересадка, они же решили, что чрезмерное увлечение головоломками
наверняка повредило разум властителя, а посему почтительно, но непреклонно
увели его в спальню, хоть орал он и изо всех сил упирался,  и  послали  за
лекарями.
   Клапауциуса же стражники вытолкнули на улицу, и побрел он к  постоялому
двору, не без тревоги размышляя об осложнениях,  которые  могут  из  всего
происшедшего возникнуть.
   "Разумеется, - думал он, - если б это я был на  месте  Трурля,  то  при
свойственном мне спокойствии духа мигом навел бы порядок. Не скандалил  бы
я и не кричал о пересадке, - ведь это неминуемо вызовет мысль  о  душевной
болезни, - а потребовал бы, используя свое новое, королевское тело,  чтобы
поймали мнимого Трурля,  сиречь  Балериона,  который  бегает  себе  теперь
где-то по городу. А заодно повелел бы я, чтобы другой конструктор  остался
при моей  королевской  персоне  в  качестве  тайного  советника.  Но  этот
абсолютный кретин, - так назвал он  невольно  про  себя  Трурля-короля,  -
распустил   нервы;   ничего   не   поделаешь,   придется   применить   мой
стратегический талант, иначе все это добром не кончится..."
   Затем постарался Клапауциус вспомнить все, что ему известно о свойствах
обменника индивидуальности, а знал он об этом немало, Наиболее важным,  но
вместе  с  тем  и  наиболее  опасным  счел  он  то  свойство,  о   котором
легкомысленный Балерион, злоупотребляющий где-то телом Трурля,  и  понятия
не имел. Если б он упал и при  этом  рогами  боднул  какой-нибудь  предмет
материальный, но неживой, его индивидуальность немедля  вошла  бы  в  этот
предмет, а поскольку неживые  вещи  индивидуальности  не  имеют  и  ничего
взамен со своей стороны дать не могут, тело Трурля стало бы трупом, а  дух
королевский, замкнутый в камень либо в фонарный столб, навеки  остался  бы
там.
   В тревоге ускорил шаги Клапауциус и невдалеке от постоялого двора узнал
от оживленно беседующих горожан, что его товарищ выскочил из  королевского
дворца, будто за ним черти гнались,  и,  стремглав  сбегая  по  длинной  и
крутой лестнице, ведущей в порт, упал и сломал ногу.  Это  привело  его  в
ярость прямо-таки необычайную; лежа, начал он орать, что, мол, перед  ними
король Балерион собственной  персоной  и  требует  он  придворных  врачей,
носилок с пуховыми подушками и  ароматов  освежающих.  И  стоявшие  вокруг
смеялись над его безумием, а он ползал по мостовой, ругался  на  чем  свет
стоит и раздирал  свои  одежды.  Некий  прохожий,  добросердечный,  видно,
человек, склонился над ним и хотел помочь  ему  подняться.  Тогда  лежащий
сорвал с головы шапку, из-под которой,  как  уверяли  лично  видевшие  эту
сцену,  показались  рога  дьявольские.  Рогами  этими  он  боднул  доброго
самаритянина в лоб, вслед за чем пал на землю,  издавая  слабые  стоны,  а
тот, кого он боднул, сразу изменился, "будто сам дьявол в  него  вступил",
и, прыгая, приплясывая, расталкивая всех на пути,  во  весь  дух  помчался
вниз по лестнице к порту.
   Клапауциусу прямо-таки дурно сделалось, когда он все это  услыхал,  ибо
понял он, что Балерион, попортив тело  Трурля,  которое  так  недолго  ему
служило, хитроумно пересел в тело какого-то  неизвестного  прохожего.  "Ну
вот, теперь-то начнется! - подумал он с ужасом. - И  как  я  теперь  найду
Балериона, спрятанного  в  новом  и  незнакомом  теле?  Где  его  искать?"
Пробовал он выведать  у  горожан,  кто  был  прохожий,  так  добросердечно
отнесшийся к поврежденному лже-Трурлю, а  также  куда  девались  рога;  но
никто не знал этого человека,  видели  только,  что  одежда  на  нем  была
моряцкая и чужеземная, словно приплыл он на корабле из  дальних  стран.  О
рогах же никто и вовсе не ведал.  Но  тут  отозвался  один  нищий;  будучи
бездомным бродягой, он не  смазывал  вовремя  ноги,  а  от  этого  суставы
проржавели и пришлось ему  передвигаться  на  колесиках,  прикрепленных  к
бедрам, вследствие чего он лучше других видел то, что происходит  у  самой
земли; нищий этот сказал Клапауциусу, что добросердечный моряк сорвал рога
с головы у лежащего весьма поспешно и никто другой  этого  и  заметить  не
успел.
   Похоже было  на  то,  что  обменник  по-прежнему  у  Балериона  и  цепь
головоломных  пересадок  из  тела  в  тело  может  продолжаться.  Особенно
перепугало Клапауциуса известие о том, что  Балерион  находился  сейчас  в
каком-то моряке-чужеземце. "Вот-те на! - подумал он. -  Моряк,  а  значит,
ему вскоре отплывать. Если он вовремя не явится на корабль (а он наверняка
не явится, ведь Балерион понятия не имеет, с какого корабля этот  моряк!),
капитан обратится к портовой полиции, а та схватит моряка как  беглеца,  и
король Балерион мигом окажется в подземельях тюрьмы! А если он с  отчаянья
хоть раз боднет стену темницы рогами, то есть аппаратом...  ужас,  ужас  и
еще раз ужас!"
   И хоть поистине ничтожны были шансы найти моряка, в которого перебрался
Балерион, немедля отправился  Клапауциус  в  порт.  Счастье,  однако,  ему
сопутствовало, ибо еще издали увидел он большую толпу. Сразу  почуяв,  чем
тут пахнет, вмешался Клапауциус в эту толпу и  из  разговоров  понял,  что
случилось нечто весьма похожее на то,  чего  он  опасался.  Не  далее  как
несколько  минут  назад  некий  достопочтенный  арматор,  владелец   целой
флотилии торговой, приметил здесь своего  матроса,  человека  на  редкость
добропорядочного.  Однако  же  теперь  матрос  осыпал  прохожих   бранными
словами; тем, которые  предостерегали  его  и  советовали,  чтобы  шел  он
восвояси да полиции остерегался, заносчиво в ответ выкрикивал,  что  он-де
сам кем захочет, тем и будет, хотя бы и всей полицией  сразу.  Возмущенный
этим зрелищем арматор обратился к матросу с увещеванием,  но  тот  немедля
схватил валявшуюся тут же немалой величины палку и обломал ее  о  туловище
этого почтенного человека.  Вдруг  появился  полицейский  отряд,  в  порту
патрулировавший, - ибо драки тут всегда нередки, - и случилось так, что во
главе его шел  сам  комендант  участка.  Поскольку  матрос  упорствовал  в
строптивом непослушании, велел комендант его немедля  схватить.  Когда  же
подступили к нему полицейские, бросился матрос,  как  бешеный,  на  самого
коменданта и боднул его головой, из которой нечто наподобие рогов торчало.
В тот же миг матрос будто чудом переменился - начал  он  кричать  во  весь
голос, что  он-де  полицейский,  да  не  простой,  а  начальник  портового
участка; комендант же, выслушав этакие бредни, не разгневался, но неведомо
почему  засмеялся,  словно  весьма  развеселившись,   и   приказал   своим
подчиненным, чтобы они кулаков да палок не жалели и побыстрее  скандалиста
в каземат препроводили.
   Итак, Балерион менее  чем  за  час  трижды  уже  сменил  телесное  свое
местопребывание и находился в теле коменданта, тот же в подземной  темнице
сидел ни за что ни про что. Вздохнул Клапауциус и  направился  прямиком  в
участок, каковой находился в каменном здании на  набережной.  По  счастью,
никто его не задержал, и вошел Клапауциус внутрь, и заглядывал  поочередно
в пустые комнаты,  пока  не  увидел  перед  собой  до  зубов  вооруженного
исполина, восседающего в тесноватом для него мундире; сурово посмотрел  он
на конструктора и так угрожающе пошевелился, будто за двери его  собирался
вышвырнуть.  Но  в  следующий  момент  рослый  сей  индивидуум,   которого
Клапауциус впервые в жизни видел подмигнул ему  внезапно  и  расхохотался,
причем физиономия его, к смеху  не  приученная,  поразительно  изменилась.
Голос у него был басистый, явно полицейского тембра, однако улыбка  его  и
подмигивание незамедлительно напомнили Клапауциусу короля  Балериона,  ибо
король это был перед ним, король встал из-за стола в чужом, правда, теле!
   - Я тебя сразу узнал, - сказал Балерион-комендант. - Это ведь ты был во
дворце со своим коллегой, который мне аппарат дал, верно? Ну, не  отличное
ли теперь у меня укрытие? Хе! Да весь дворцовый совет, хоть  из  кожи  вон
лезть будет, нипочем не додумается, куда  я  спрятался!  Превосходная  это
штука - быть вот таким важным здоровенным полицейским! Глянь-ка!
   И, сказав это, он трахнул могучей, истинно полицейской лапищей по столу
- доска даже треснула, да и в кулаке что-то хрустнуло.  Поморщился  слегка
Балерион, но, растирая руку, добавил:
   - Ох, что-то у меня там лопнуло, да это неважно - в  случае  надобности
пересяду я, может, в тебя. А?
   Клапауциус невольно к двери попятился, комендант, однако, загородил ему
путь исполинской своей тушей и продолжал:
   - Я, собственно, тебе, дорогуша, зла не желаю, но  ты  можешь  наделать
мне хлопот, поскольку секрет мой знаешь. А потому думаю, что  лучше  всего
будет, если засажу я тебя в кутузку. Да, так будет лучше всего! -  Тут  он
отвратительно захохотал. - Таким образом, когда я во всех смыслах уйду  из
полиции, никто уже, в том числе и ты, не будет знать, в ком  я  спрятался,
ха-ха!
   - Однако же, ваше величество! - проговорил Клапауциус с нажимом, хоть и
понизив голос. - Вы  подвергаете  свою  жизнь  опасности,  ибо  не  знаете
многочисленных секретов этого  устройства.  Вы  можете  погибнуть,  можете
оказаться в теле смертельно больного человека или же преступника...
   - Э! - ответил король. - Это меня не пугает. Я, мой милый, сказал себе,
что должен помнить лишь об одном: при каждой пересадке надо рога забрать!!
   Говоря это, он потянулся рукой к столу и  показал  аппарат,  лежащий  в
ящике.
   - Каждый раз, - продолжал он, - должен я это схватить, сорвать с головы
того, кем я был, и взять с собой, тогда мне нечего бояться!
   Пытался Клапауциус убедить его, чтобы оставил  он  мысль  о  дальнейших
телесных переменах, но тщетно: король лишь посмеивался в ответ. Под  конец
сказал Балерион, явно развеселившись:
   - О том, чтобы я во дворец вернулся, и говорить нечего! Уж если  хочешь
знать, то вижу я перед собой длинное странствие по телам  моих  подданных,
что,  кстати  сказать,  согласуется  с  моей  демократически   настроенной
натурой. А в завершение, вроде как на десерт, оставлю я себе  вхождение  в
тело какой-нибудь пленительной девы - это ведь  наверняка  будет  ощущение
безмерно поучительное, ха-ха!
   Говоря это, открыл он дверь одним  рывком  могучей  лапищи  и  гаркнул,
вызывая своих подчиненных; видя, что если не совершить нечто отчаянное, то
попадешь в каземат,  схватил  Клапауциус  чернильницу  со  стола,  плеснул
чернила  в  лицо  королю,  а  сам,  пользуясь  временной  слепотой  своего
преследователя, выпрыгнул в окно. К счастью, было это невысоко, а  к  тому
же никаких прохожих поблизости не оказалось, так что удалось ему, мчась во
весь дух, добраться до многолюдной площади и затеряться  в  толпе,  прежде
чем  полицейские,  которых  король  последними  словами  обзывал,   начали
выбегать из участка на улицу, одергивая мундиры и грозно бряцая оружием.
   Клапауциус,  отдаляясь  от  порта,   предался   размышлениям   поистине
невеселым. "Лучше всего было бы, - думал он, - предоставить этого мерзкого
Балериона его судьбе да отправиться в больницу, где пребывает тело  Трурля
с душой честного матроса; если это тело попадет во  дворец,  приятель  мой
снова может стать самим собой - и духовно,  и  телесно.  Правда,  появится
тогда новый король с матросским естеством, но пропади  он  пропадом,  этот
весельчак Балерион!"
   План был неплох, однако для его осуществления не  хватало  одной  вещи,
хоть и  небольшой,  но  весьма  важной,  -  обменника  с  рогами,  который
находился в ящике комендантского стола. Поразмыслил  было  Клапауциус,  не
удастся ли ему построить второй такой аппарат, но для этого не хватало как
материала и инструментов, так и времени.
   "Ну тогда, может, так сделать... -  рассуждал  Клапауциус.  -  Пойти  к
Трурлю-королю; он, надо полагать, уже  пришел  в  себя  и  сообразил,  что
следует делать. Скажу ему, чтобы повелел  он  солдатам  окружить  портовый
полицейский участок; таким образом попадет в наши руки аппарат,  и  Трурль
сможет вернуться в собственное тело!"
   Однако его даже и не впустили во  дворец,  когда  он  туда  направился.
"Король, - сказали ему в караульне дворцовой, - спит  крепко,  потому  что
лекари   придворные   применили   средство   электронного   успокоения   и
подкрепления; сон этот продолжится не менее сорока восьми часов".
   "Этого только не хватало!" - в отчаянии подумал Клапауциус  и  пошел  в
больницу, где пребывало трурлево  тело,  ибо  опасался,  что,  выписавшись
досрочно, исчезнет оно в лабиринтах большого города. Представился  он  там
как родич потерпевшего -  имя  матроса  удалось  ему  вычитать  в  истории
болезни. Узнал Клапауциус, что ничего серьезного с матросом не  случилось,
нога у него была не сломана, а лишь вывихнута, однако же несколько дней не
сможет он покинуть одра  больничного.  Свидеться  с  матросом  Клапауциус,
разумеется, не стремился, поелику имело  бы  это  лишь  одно  последствие:
обнаружилось бы, что они с потерпевшим вовсе незнакомы.
   Удостоверившись хоть в том, что тело Трурля не сбежит  внезапно,  вышел
Клапауциус  из  больницы  и  начал  бродить  по  улицам,  погрузившись   в
напряженные размышления. И не заметил он,  как  в  этих  своих  блужданиях
приблизился к порту, а тут увидал, что кругом так и толкутся полицейские и
испытующе заглядывают в лицо каждому прохожему, сверяя черты его облика  с
тем, что записано у них в блокнотах служебных. Сразу понял Клапауциус, что
это штучки Балериона, который настойчиво разыскивает его, дабы  в  каземат
ввергнуть. В тот же миг обратился к нему ближайший  караульный;  дорога  к
отступлению была отрезана, ибо из-за угла вышли еще два стражника. Тогда с
совершенным спокойствием сам  отдался  Клапауциус  в  руки  полицейских  и
сказал, что одного лишь  добивается  -  чтобы  те  привели  его  к  своему
начальнику, поскольку должен он немедля дать чрезвычайно важные  показания
о некоем ужасном злодеянии. Тут же его окружили и кандалы  надели,  но  на
счастье не сковали обеих  рук,  а  лишь  его  десницу  к  шуйце  стражника
приторочили.
   В   участке   полицейском   Балерион-комендант   встретил    скованного
Клапауциуса,  удовлетворенно  ворча  и  злорадно   подмигивая   маленькими
глазками, конструктор же еще с порога возопил, всячески стараясь  изменить
свою речь на чужеземный манер:
   - Господина начальника! Ваша благородия полицейская! Моя хватать, что я
Клапауциус, но нет, моя не знать никакая Клапауциус! Но, может  быть,  это
такая нехорошая, она боднуть-пихнуть моя рогами на улице, и моя-твоя  чудо
быть, наша-ваша, и моя терять телесность и теперь  душевность  от  моя,  а
телесность быть от  не  моя,  моя  не  знать  как,  но  та  рогач  убежать
быстро-быстро! Ваша великая полицейскость! Спасите!
   И с этими словами пал хитроумный Клапауциус на колени, гремя  кандалами
и болтая быстро и неустанно на ломаном этом языке. Балерион же в мундире с
эполетами,  за  столом  стоя,  слушал  и  моргал,   слегка   ошеломленный;
вглядывался он в коленопреклоненного, и видно было, что уж  почти  поверил
ему, ибо Клапауциус по дороге к участку вдавливал пальцы  свободной  левой
руки в  лоб,  чтобы  получились  там  две  вмятины,  подобные  тем,  какие
оставляют рога аппарата. Приказал Балерион расковать  Клапауциуса,  выгнал
всех своих подчиненных, а когда  остались  они  с  глазу  на  глаз,  велел
Клапауциусу подробно рассказать, как было дело.
   Клапауциус сочинил длинную историю о том, как  он,  богатый  чужеземец,
лишь сегодня утром причалил к  пристани,  везя  на  своем  корабле  двести
сундуков с самыми удивительными в мире  головоломками,  а  также  тридцать
прелестных заводных девиц, и хотел он и то и другое  преподнести  великому
королю Балериону, ибо был это дар от  императора  Труболюда,  который  тем
самым выразить желал династии Кимберской дистанционное  свое  почтение;  и
как по  прибытии  сошел  он  с  корабля,  дабы  хоть  ноги  размять  после
длительного странствия, и прохаживался преспокойно  по  набережной,  когда
некий субъект, с виду вот именно такой, - тут показал Клапауциус  на  свое
туловище, - уже тем возбудивший его подозрение, что так  алчно  глазел  на
великолепное одеяние чужеземное, внезапно ринулся на негр с разгона, будто
обезумел и хотел его, страхом объятого, навылет пробежать; однако же  лишь
сорвал с головы шапку,  боднул  его  сильно  рогами,  и  свершилось  тогда
непонятное чудо обмена душ.
   Заметить тут надлежит, что  Клапауциус  немало  страсти  вложил  в  сие
повествование,  стремясь  придать  ему  как  можно  более   правдоподобия.
Подробно  рассказывал  он  о  теле  своем  утраченном,  а   также   весьма
презрительно и едко отзывался о том, в котором пребывал  сейчас;  он  даже
оплеухи себе самому закатывал и плевал то на живот, то на ноги;  не  менее
подробно описывал он сокровища, им  привезенные,  а  в  особенности  девиц
заводных; говорил о своей семье, оставленной  в  краю  родном,  о  любимом
сыне-машине, о мопсе своем электронном, об одной  из  трехсот  своих  жен,
которая умеет такие соуса готовить на ионах сочных, что  и  сам  император
Труболюд подобных не едал;  доверил  он  также  коменданту  полиции  самый
большой свой секрет, а именно что условился он с капитаном корабля,  чтобы
тот отдал  сокровища  любому,  кто  на  палубе  появится  и  тайное  слово
произнесет.
   Алчно выслушивал Балерион-комендант бессвязное его повествование, ибо и
вправду все это казалось ему логичным: Клапауциус хотел, видимо,  укрыться
от полиции и совершил это, перенесясь в тело  чужеземца,  которого  избрал
потому, что муж сей облачен был в великолепные одежды, а значит, наверняка
богат;  благодаря  такой  пересадке  возможно  было  обзавестись  немалыми
средствами. Видно было, что различные мысли Балериона одолевают.  Всячески
старался он выпытать тайное слово от лжечужеземца,  который,  впрочем,  не
очень тому противился и наконец шепнул ему на ухо это слово, а звучало оно
так: "Ныртек". Теперь уже видел конструктор, что  привел  Балериона  туда,
куда нужно, ибо Балерион, на  головоломках  помешанный,  не  желал,  чтобы
преподнесли их королю, поскольку сейчас сам он королем не был: уверовал он
во все, а следовательно, и в то, что Клапауциус имел второй аппарат, да  и
не было у него причин сомневаться в этом.
   Сидели они теперь молча, и видно было, что какой-то  план  созревает  в
голове Балериона. Начал он кротко и тихо выспрашивать у мнимого чужеземца,
где стоит его корабль,  как  на  него  попасть  и  так  далее.  Клапауциус
отвечал, на алчность Балериона рассчитывая, и не ошибся, ибо тот  внезапно
поднялся, заявил, что должен слова его проверить,  и  вышел  из  кабинета,
тщательно заперев двери. Услыхал также мнимый  чужеземец,  что,  наученный
недавним опытом, поставил Балерион на пост под окном комнаты  вооруженного
стражника.
   Знал, разумеется, Клапауциус, что корыстолюбец ни с чем  вернется,  ибо
ни корабля такого, ни сундуков с головоломками,  ни  заводных  девиц  и  в
помине не было. Однако на этом его  план  и  основывался.  Едва  закрылись
двери за королем, подбежал Клапауциус к столу, достал из ящика  аппарат  и
поскорее нацепил его  на  голову,  а  потом  преспокойно  стал  дожидаться
Балериона. В скором времени услыхал он грохот шагов и  извергаемые  сквозь
зубы проклятия, потом заскрежетал ключ  в  замке,  и  ввалился  в  комнату
комендант, с порога еще выкрикивая:
   - Мерзавец, где корабль, где сокровища, где головоломки?!
   Однако больше он ничего не  успел  вымолвить,  потому  что  Клапауциус,
притаившийся за дверью, прыгнул на него, как  взбесившийся  козел,  боднул
его в лоб и, прежде чем успел Балерион как следует расположиться  в  новом
теле, Клапауциус-комендант во весь голос заорал,  вызывая  полицейских,  и
велел заковать короля, тут же в каземат отправить да  стеречь  хорошенько!
Ополоумев от неожиданности, Балерион  в  новом  теле  понял  наконец,  как
позорно  его  провели;  уразумев,  что  все  время  имел  дело  с   ловким
Клапауциусом и никакого чужеземца не существовало,  разразился  в  темнице
ужасающими ругательствами и тщетными угрозами, - ибо не было  уже  у  него
аппарата.
   Клапауциус же хотя временно и утратил свое  хорошо  знакомое  тело,  но
зато  получил  обменник  индивидуальности,  чего  и  добивался.  Так   что
облачился он побыстрее в парадный мундир и отправился прямиком  во  дворец
королевский.
   Король  по-прежнему  спал,  однако  Клапауциус  в  качестве  коменданта
полиции заявил, что необходимо ему хоть на десять секунд повидать  короля,
поскольку речь идет о деле величайшего значения, интересах государства,  и
такого всякого наговорил, что придворные перепугались и  допустили  его  к
спящему. Хорошо зная привычки и причуды Трурля, Клапауциус  пощекотал  ему
пятку; Трурль подпрыгнул и немедленно пробудился, ибо щекотки боялся сверх
меры. Он быстро пришел в себя и удивленно глядел на незнакомого исполина в
полицейском мундире,  но  тот,  склонившись,  сунул  голову  под  балдахин
кровати и шепнул:
   - Трурль, это я, Клапауциус, мне  пришлось  пересесть  в  полицейского,
иначе я не добрался бы до тебя, а к тому же я и аппарат при себе имею...
   Рассказал тут Клапауциус о своей хитрой проделке, и Трурль, чрезвычайно
обрадованный, встал немедля и заявил, что чувствует себя отменно. А  когда
обрядили его в пурпур, воссел он со скипетром и державой  на  троне,  дабы
отдать многочисленные приказания. Велел он поначалу, чтобы привезли ему из
больницы его  собственное  тело  с  ногой,  которую  свихнул  Балерион  на
портовой лестнице; когда же сделали это, наказал  он  лекарям  придворным,
дабы  пострадавшего  немедля  величайшей  заботой   и   опекой   окружили.
Посоветовавшись затем с комендантом полиции,  сиречь  Клапауциусом,  решил
Трурль действовать во имя восстановления всеобщего равновесия и подлинного
порядка.
   Нелегко это было совершить, ибо история безмерно запуталась. Однако  же
конструкторы не имели намерения вернуть все души  в  прежние  их  телесные
оболочки. Ранее всего, со всей возможной быстротой следовало так  учинить,
дабы Трурль и телесно стал Трурлем, равно как Клапауциус  -  Клапауциусом.
Повелел поэтому Трурль привести пред лицо свое скованного Балериона в теле
коллеги прямо из каземата полицейского. Совершили тут же первую пересадку,
Клапауциус снова стал собой, королю в теле экс-коменданта полиции пришлось
выслушать немало весьма неприятного, после  чего  отправился  он  опять  в
каземат, на этот раз - королевский; официально же объявили, что впал он  в
немилость вследствие неспособности к решению ребусов.
   Назавтра тело Трурля до такой степени уже выздоровело, что  можно  было
на пересадку отважиться. Одна лишь проблема нерешенной оставалась: неловко
все же было  покинуть  эту  страну,  вопроса  о  престолонаследии  должным
образом не  уладив.  Ибо  о  том,  чтобы  извлечь  Балериона  из  оболочки
полицейской и снова на престол усадить, конструкторы и думать  не  желали.
Решили они поэтому рассказать обо всем тому честному  матросу,  который  в
теле трурлевом обретался, взяв с него  великую  клятву,  что  сохранит  он
молчание. Увидев же, как много  содержится  разума  в  этой  простой  душе
матросской, сочли они его достойным властвовать, и после пересадки  Трурль
стал самим собой, матрос же - королем.
   Еще ранее повелел Трурль доставить во дворец большие часы  с  кукушкой,
каковые заприметил в антикварном  магазине  поблизости,  когда  бродил  по
городу. И пересадили разум короля Балериона в тело кукушечье,  а  кукушкин
разум - в тело полицейского; тем  самым  восторжествовала  справедливость,
ибо королю с  той  поры  пришлось  добросовестно  трудиться  и  аккуратным
кукованьем, к  которому  принуждали  его  в  соответствующее  время  уколы
часовых шестеренок, весь остаток жизни искупать, вися  на  стене  тронного
зала, безрассудные свои  забавы  и  покушение  на  здравие  конструкторов.
Комендант же вернулся на свою прежнюю работу и отлично с  ней  справлялся,
ибо кукушечьего разума оказалось для этого вполне достаточно.
   Когда все совершилось,  друзья,  попрощавшись  поскорее  с  венценосным
матросом, взяли пожитки свои на постоялом дворе  и,  стряхнув  с  башмаков
прах этого не слишком гостеприимного  королевства,  двинулись  в  обратный
путь.
   Присовокупить следует, что последним деянием Трурля в теле  королевском
было  посещение  дворцовой  сокровищницы,  откуда   забрал   он   коронную
драгоценность рода Кимберского, поскольку награда  эта  по  справедливости
ему полагалась, как изобретателю неоценимого укрытия.



Путешествие пятое А, или Консультация Трурля

   (Wyprawa piata A, czyli Konsultacja Trurla. Пер. - А.Громова)

   Неподалеку, под белым солнцем, за  зеленой  звездой  жили  сталеглазые,
жили счастливо, радовались, трудились, ничего не страшились:  ни  семейных
раздоров, ни смелых  разговоров,  ни  черных  дней,  ни  белых  ночей,  ни
материи,  ни  антиматерии,  потому  что  была  у  них  машина  машин,  вся
изукрашенная, отлично налаженная, зубчатая, кристальная и  со  всех  точек
зрения идеальная; жили они в ней, и на ней, и под ней,  и  над  ней,  ибо,
кроме нее, не имели ничего: сперва атомы  скопили,  потом  из  них  машину
слепили, а если какой атом не подходил, то в переделку угодил - и все  шло
хорошо. Каждый сталеглазый имел свое гнездышко и контактик, и каждый делал
свое - то есть что хотел. Ни они машиной не правили, ни  она  ими,  а  так
просто - помогали друг другу. Одни были машиноведами, другие  машинистами,
а были еще и машинали, и каждый имел собственную машинистку. Работа у  них
кипела, иной раз хотелось им, чтобы стемнело, а иной раз  -  чтобы  солнце
горело, либо чтоб  затемнение  его  одолело,  только  не  часто,  чтоб  не
надоело.
   И прилетела однажды к белому солнцу за зеленой  звездой  комета-ракета,
женского рода, злющая по природе, вся атомная, куда ни глянь - там голова,
там хвост в четыре ряда, страх смотреть, до чего синяя: синильная  кислота
тому причиною. Вонь  кругом  пошла  страшная.  Прилетела  она  и  говорит:
"Поначалу, мол, испепелю я вас огнем, а там посмотрим".
   Поглядели на  нее  сталеглазые  -  полнеба  заслонила,  сапоги  огневые
нацепила, нейтроны, мезоны, жар пышет, как из домны,  каждый  атом  -  что
дом, один другого  больше,  гравитация,  нейтрино  -  такая  вот  картина.
Говорят они ей: "Ошиблась ты, мы ведь сталеглазые, ничего не боимся  -  ни
семейных раздоров, ни смелых разговоров, ни черных дней, ни  белых  ночей,
потому что есть у нас машина машин, вся разукрашенная, отлично налаженная,
зубчатая, кристальная и со всех точек зрения идеальная; так что иди-ка  ты
восвояси, комета разлюбезная, а то плохо тебе будет".
   А она уже все небо заполонила, жарит, шпарит, рычит, шипит, даже  месяц
их съежился, и оба рога у него обуглились, и хоть он уже и  старенький,  и
маленький, и потрескался, все же его  жаль.  Так  что  сталеглазые  больше
ничего не сказали, а только очень сильное поле взяли да месяцу  на  каждый
рог в узелке привязали, а потом включили контакты: пускай за  нас  говорят
факты. Бахнуло, трахнуло, загремело, небо сразу посветлело, от кометы куча
шлаку осталась - и тихо стало.
   Немного  времени  миновало  -  и  снова  что-то  появляется,  летит,  а
неизвестно что, но только до того страшное, что и не знаешь, как смотреть,
- с какой стороны ни глянь, одна  другой  ужасней.  Прилетело,  разошлось,
сошлось, село на самой верхушке, тяжелое как невесть что, сидит - и  ни  с
места. А уж мешает - больше некуда.
   Ну вот, те, кто поближе, говорят: "Эй, ты, это ошибка, мы  сталеглазые,
не боимся ничего, живем не на  планете,  а  в  машине,  а  машина  эта  не
простая, машина машин, вся разукрашенная,  отлично  налаженная,  зубчатая,
кристальная и со всех точек зрения идеальная, так что убирайся, паскуда, а
то будет тебе худо".
   А ОНО хоть бы хны.
   Чтобы  по  пустякам  особого  шума  не  подымать,  послали  сталеглазые
небольшую, совсем даже маленькую машину-страшину:  пойдет,  мол,  напугает
ЭТО - и все будет в порядке.
   Машина-страшина идет себе, идет, только программы в нутре у нее  урчат,
одна другой страшнее. Подошла - и как  загрембелит,  как  зашебелит!  Сама
даже струхнула малость, а ОНО - хоть бы хны. Попыталась еще раз, на другой
фазе, но уже не получилось - без уверенности страшила.
   Видят  сталеглазые,  что  по-другому  надо.  Говорят:  "Возьмем  калибр
побольше, с шестернями на масле, дифференциальный, универсальный, со  всех
сторон сопряженный и чтобы пинки давал, да покрепче. А этого хватит?  Будь
спокоен: он на ядерной энергии построен".
   Послали,       значит,        они        механизм        универсальный,
двуствольно-дифференциальный,  с  глухим   хрипением,   ибо   с   обратным
сопряжением; внутри него машинист с машинисткой сидят, но и этого еще мало
- на всякий случай наверху стоит еще  машина-страшина.  Подъехали,  да  на
масляных шестернях, так что тихо, ни гу-гу; замахнулась машина и  считает:
три  мгновенья  до  уничтоженья,  два  мгновенья  до   уничтоженья,   одно
мгновенье, сейчас будет уничтоженье, вот и пункт нулевой,  и  покончено  с
тобой!
   Как бахнет - и пошли грибы вырастать, все  съедобные,  не  поганки,  но
светятся от радиоактивности;  масло  разбрызгалось,  шестерни  повылетали,
смотрят машинист с машинисткой сквозь люк, кончилось ли уже; но где там  -
ЕГО и не поцарапало.
   Посовещались сталеглазые и сделали машину, которая  сделала  машинушку,
которая сделала такую машинищу,  что  ближайшим  звездам  пришлось  слегка
отодвинуться. А в этой машинище та, у которой шестерни на масле, а в самой
середке машинка-страшинка, потому что уже не до шуток.
   Собралась с силами машинища и  как  размахнется!  Грохнуло,  загремело,
что-то там полетело, гриб такой вырос, что на суп из океана хватит,  темно
и зубы скрежещут, и до  того  темно,  что  даже  неизвестно  чьи.  Смотрят
сталеглазые -  ничего,  ну  ничегошеньки,  только  все  три  машины  лежат
врассыпную и не шевелятся.
   Уж тут-то они рукава засучили!  "Что  ж  это,  -  говорят,  -  мы  ведь
машиноведы  и  машинисты,  есть  у  нас   машинистки   и   машина   машин,
разукрашенная, налаженная,  абсолютно  идеальная,  как  же  может  устоять
против нее какая-то дрянь, которая сидит себе и ни с места!"
   И ничего уж  другого  не  делают,  только  растят  травинку-кулевринку:
подползет она к врагу,  притаившись,  ни  гу-гу,  глянет  ему  под  устье,
корешок запустит, врастет снизу потихоньку-полегоньку, а  потом  как  даст
духу, так и беде конец. И вправду все пошло  точно  так,  как  предвидели,
только вот с концом ничего не вышло, и осталось по-прежнему.
   Пришли в отчаянье сталеглазые и прямо не знают, что же это такое,  ведь
никогда с ними такой беды  не  случалось.  Мобилизуются  они,  совещаются,
делают всякие приманки да ловушки, арканы да капканы; пробуют  и  этак,  и
так, потому что не знают - как. Все кругом прямо  трясется,  а  ничего  не
удается.
   Совсем уж они ослабели, не знают, как спастись, и тут видят - кто-то  к
ним подлетает: сидит будто на коне, но у коня-то  колес  нет;  может,  это
велосипед, но у велосипеда носа нет; значит, вроде  ракета,  но  у  ракеты
седла нету. Неизвестно, что летит, но известно, кто в седле  сидит;  сидит
не качается, приветливо улыбается, вот он приближается, вот и снижается  -
это  сам  Трурль,  конструктор,  не  то  гуляет,  не   то   в   экспедицию
отправляется; издалека видно, что не кто-нибудь летит.
   Приблизился он, снизился, рассказывают ему  сталеглазые,  что  да  как:
"Мы, мол,  сталеглазые,  имеем  машину  машин,  изукрашенную,  налаженную,
зубчатую, кристальную, абсолютно идеальную, мы атомы скопили и сами всю ее
слепили, ничего не боимся, ни семейных раздоров, ни смелых  разговоров,  а
тут вот прилетело что-то, село, сидит - и ни с места".
   - А напугать пробовали? - благосклонно спрашивает Трурль.
   - Пробовали мы и машинкой-страшинкой, и машиной-страшиной, и машинищей,
которая как двинется на своих нейтрино, так  все  на  свете  опрокинет,  и
мезоны, и волны - все расшвыряет, но и это ничуть не помогает.
   - Никакая машина, говорите?
   - Никакая, милостивец.
   - Гм, любопытно. А что это, собственно?
   - Вот этого-то мы и не знаем. Появилось, прилетело, а  неизвестно  что,
но только до того страшное, что и  не  знаешь,  как  смотреть  -  с  какой
стороны ни глянь, одна  другой  ужасней.  Прилетело,  село,  тяжелое,  как
невесть что, сидит - и ни с места. А уж мешает - дальше некуда.
   - Вообще-то говоря, я очень занят, - говорит Трурль, -  самое  большее,
смогу я побыть тут у вас некоторое время консультантом. Хотите?
   Сталеглазые, конечно, хотят, и тут же спрашивают, что надо  принести  -
фотоны, патроны, станки, молотки? А может,  лучше  пушки  или  динамит?  А
может, вам чаю заварить? Машинистка мигом это сделает.
   - Чаю машинистка пусть принесет, - соглашается Трурль, - но с  деловыми
намерениями. Ну, а что касается остального, то, пожалуй, не  нужно.  Если,
заметьте, ни  машина-страшина,  ни  машинища,  ни  травинка-кулевринка  не
помогают, нужен здесь  метод  дистанционный,  архивный,  а  потому  ужасно
противный. Я еще не слыхал, чтобы это  не  помогало,  если  полностью  его
осуществить.
   - Как же это? - спрашивают сталеглазые.
   Но Трурль, ничего не объясняя, продолжает:
   - Метод этот  совсем  прост;  Нужно  только  принести  бумаги,  чернил,
штемпеля, круглую печать,  сургучу,  сколько  захочу,  скрепок  и  кнопок,
блюдечко и ложечку - потому что чай уже принесли, - и почтальона.  И  чтоб
было чем писать - есть у вас?
   - Найдется! - и мигом тащат.
   Трурль садится и диктует машинистке: "В связи с Вашим делом за  номером
2, дробь 55, дробь 405, Комиссия ВЗРТСП извещает, что Ваша  задержка,  как
противоречащая параграфу  199  постановления  от  19.XVII  текущего  года,
представляя собою ментальный эпсод, приводит  к  прекращению  поставок,  а
также к десомации в соответствии с Указом 67 ДВКФ N_1478 дробь  2.  Данное
решение Вы вправе обжаловать в  срочном  порядке,  обратившись  в  течение
двадцати семи часов к Председателю Комиссии".
   Трурль поставил штемпель, приложил печать, велел зарегистрировать это в
Главной Книге и говорит:
   - Пускай теперь почтальон отнесет это.
   Отправился почтальон, нет его да нет, наконец возвращается.
   - Вручил? - спрашивает Трурль.
   - Вручил.
   - А где расписка в получении?
   - Вот она. А вот и обжалование.
   Берет Трурль обжалование и, вовсе его не  читая,  наискось  через  весь
лист пишет: "Не рассмотрено в связи с отсутствием необходимых приложений".
Подписывается неразборчиво и велит почтальону отнести его обратно.
   - А теперь, - говорит, - за дело.
   Садится и  пишет,  а  сталеглазые,  любопытствуя,  смотрят,  ничего  не
понимают и спрашивают, что это такое и что из этого получится?
   -  Это  исполнение  служебных  обязанностей,  -  говорит  Трурль.  -  А
получится то, что надо, раз уж началось.
   Почтальон носится как угорелый туда и  обратно,  Трурль  то  аннулирует
ответы, то высылает резолюции,  машинистка  все  стучит,  и  уж  понемногу
возникает вокруг целая канцелярия; дыроколы  да  протоколы,  формуляры  да
циркуляры, папки  да  скрепки,  чернила,  клей,  паутина,  нарукавники  из
черного сатина, бумагами  целый  шкаф  набит,  табличка  "Вход  воспрещен"
висит, машинка тарахтит, не смолкает, работы все прибывает, и кругом полно
чаю да мусору.
   Горюют сталеглазые, никто  ничего  не  понимает,  а  Трурль  бумагу  за
бумагой высылает, то с  марками,  то  доплатные,  то  самые  сильные  -  с
уведомлением  о  вручении,  шлет  предписания,   напоминания,   извещения,
уточнения, приказы, да не по одному разу, есть уже отдельный счет в банке,
там одни нули, но это, говорит Трурль, до поры до времени.
   Через некоторое время становится видно, что ОНО уже не такое  страшное,
особенно сверху: определенно уменьшилось! Ну да, правда, меньше  стало!  И
спрашивают сталеглазые Трурля, что же дальше?
   - Не мешайте при исполнении служебных обязанностей! - отвечает он.
   А сам печати ставит, поступления контролирует, приложения регистрирует,
шлет приказов ворох без всяких разговоров, жилетка нараспашку, жидкого чаю
чашка, куда ни глянь - паутины нити, кто там следующий - входите,  галстук
в стол запрятан, кругом беспорядок, вот новые поступления, сорок четыре, и
при всех приложения, нужны четыре новых шкафа, а там кому-то взятку  дали,
кого-то бюрократом обозвали, заседание перенесено с пятницы на  субботу  и
целых семь печатей - разберись, кому охота.
   А машинистка выстукивает: "В связи с непредставлением  Вами  разрешений
согласно постановлению Ком. Изд. Действ. Зак. с  сего  дня  предписывается
Вам безотлагательно сокращ. в  порядке  взыск.  в  полож.  ср.  на  основе
Тр.Ам.Тар.Арам, опираясь на приговор инстанции Д.Д.Д.  Данное  решение  не
подлежит обжалованию".
   Посылает Трурль почтальона, а книжку с квитанциями в карман сует. Потом
встает и начинает выбрасывать в космос столы, стулья, папки, скрепки,  чай
и даже печати. Остается только машинистка.
   - Да что же вы делаете! - кричат  сталеглазые,  которые  уже  вполне  с
этими вещами освоились. - Как же нам без этого?
   - Не надо преувеличивать, дорогие  мои,  -  отвечает  он.  -  Вы  лучше
поглядите-ка!
   И вправду, они так и ахнули - пусто, чисто, никого  нет,  словно  и  не
было. И куда  ОНО  девалось,  где  затерялось?  Бежит  постыдно,  и  такое
малюсенькое сделалось -  хоть  в  лупу  рассматривай.  Сталеглазые  с  ног
сбились, следов ищут, а нашли только одно чуть мокрое  местечко  -  что-то
там накапало, неизвестно, при каких обстоятельствах, а больше ничего нет.
   - Именно так я и думал, - говорит им Трурль. -  Было  это,  мои  милые,
дело довольно простое: как ОНО  приняло  первую  бумагу  и  расписалось  в
книге, так уж и влипло. Я применил особую машину, через большое Б;  потому
что с тех пор, как существует космос, никто с ней еще не справился!
   - Ну хорошо, но зачем же было  выбрасывать  папки  и  выливать  чай?  -
спрашивают они.
   - Чтобы эта машина и вас потом не съела! - отвечает Трурль.
   Забирает он с собой машинистку и  улетает,  благосклонно  им  кивая,  а
улыбка его прямо как звезда сияет.



Путешествие шестое, или Как Трурль и Клапауциус
Демона Второго Рода создали, дабы разбойника Мордона одолеть

   (Wyprawa szosta, czyli jak Trurl i Klaupacjusz demona drugiego
   rodzaju stworzyli, aby zbojce Gebona pokonac. Пер. - Ф.Широков)

   "От народов же Солнц Больших два идут на юг  пути  караванных.  Первый,
древний,  от  Четырехзвездия  к  Ворозаврону  ведет,  звезде  неверной,  с
переменным  блеском,  коя,  пламень   свой   пригасив,   Карлу   Абассидов
уподобляется,  прельщенные  тем  пускаются  часто   караваны   в   Пустыню
Кромешную, и лишь один из девяти без ущерба из нее выходит. Другой  тракт,
новый, открыла Империя Мирапудов, когда ее рабы-ракетчики пробили  тоннель
в шесть миллиардов прамиль длиною сквозь самого Ворозаврона Белого.
   Северный вход в тоннель находить так надлежит: от последнего  из  Солнц
Больших держать курс прямо на  Полюс,  пока  семь  молитв  электронных  не
кончатся. Потом повернуть налево, малым галсом, допреж стена пламенная  не
явится, то и будет бок Ворозаврона, а на нем отверстие  тоннеля  увидится,
как черная точка на белых пламенах. Оттуда - напрямик  вниз,  опасений  не
питая, ибо шесть судов борт о борт тоннелем идти могут;  нет  также  вида,
равного  тому,  что  явится  в  судовых  иллюминаторах.  Наперед   Огнепад
Жаросеков, а далее уж по погоде;  коль  нутро  светила  бурями  магнитными
шевелится, что в миллиарде миль либо в двух от  тех  мест  перекатываются,
видны  огромные  узлы  огня  и   жилы   его   раскаленные   со   сгустками
белопламенными,  коли  ж  близится  буря  иль  Седьмой   Ступени   Тайфун,
сотрясается твердь, будто белая опара пламени вниз устремляется, однако то
лишь видимость, ибо падает, но не упадает,  и  горит,  но  не  сгорает,  в
отдалении подпорами Сильных Полей удерживаемое. Видя, как набухает  Мякоть
Протуберанцевая, а  гейзеры-молниебойцы,  Гееннами  прозванные,  ярятся  и
близятся, посильней надлежит ухватить кормило, ибо величайшая надобна  тут
сноровка кормчая, и не на карту, а в нутро светила смотреть должно, понеже
никто не прошел того пути дважды единым способом. Колотой раной  вьется  в
Ворозавроне тоннель, корчится и дрожит, как змей под ударами, а потому очи
держать широко отверстыми должно, не расставаться со льдом-спасителем, что
по гребню шлемов сосульками прозрачными отекает, и со вниманием  наблюдать
за мчащимися навстречу  стенами  пожаров,  усеянных  языками  гудящими,  а
услышав, как трещит панцирь  корабельный,  пламенем  бичуемый  и  угольями
солнечными осыпаемый,  кроме  собственной  прозорливости,  ни  на  что  не
уповать. Однако ж и то надо помнить, что не всякое  огня  шевеленье  и  не
всякое  тоннеля  сужение,  ниже   обвал   белый   океанов   угольевых,   о
звездотрясении  свидетельствуют.  Взяв  себе  то  на   замету,   навигатор
умудренный не станет попусту "к насосам"  взывать,  дабы  не  пришлось  от
умудреннейших к посрамлению услышать, что капелькою аммиака охладительного
хочет он вековечный пламень светила погасить. Вопрошающему же,  как  быть,
когда  подлинное  звездотрясение  на  корабль  обрушится,  каждый  бывалый
пустотник  без  промедленья  ответит,  что  в  таковом  случае   вздохнуть
достаточно, на другие  приготовленья  предсмертные  часу  не  станет,  очи
притом можно  держать  отверстыми  либо  сомкнутыми,  по  желанию,  понеже
пламень их и так растопит. Все ж такое бедствие - вещь  наиредчайшая,  ибо
скобы  скобчатые,  Империками  Мирапудовыми  поставленные,  хорошо  твердь
удерживают, и совсем благодарной езда внутризвездная представляется промеж
гибко  блистающих  зерцал  водорода  Ворозавронового.  Не  без  причин  же
говорят, "кто в тоннель вошел, быстро из него выйдет", чего не  скажешь  о
Пустыне Кромешной. Когда ж раз в столетье тоннель звездотрясеньем попорчен
бывает, иного пути, как сквозь оную, у кормчего  нет.  Как  название  само
указует, Пустыня та чернее ночи, ибо свет звезд окрестных на нее  вступать
не отваживается. Толкутся в ней, как в ступе, с  ужасным  грохотом  листов
железных обломки кораблей, стараньем  предательского  Ворозаврона  с  пути
сведенные и в завертях бездонных лопнувшие, и вращаться так до  последнего
оборота Галактики будут,  гравитацией  жестоко  плененные.  К  востоку  от
Пустыни Кромешной лежит царство Скользкожвалых, к западу - Окоруких, а  на
юг ведут пути, полями смертными густо усеянные, к легчайшей голубой  сфере
Лазуреи, далее ж - к Мургунду  Пламеннолистому,  где  архипелаг  алеет  из
звезд безжелезных,  нареченный  Колымагой  Алькарона.  Сама  Пустыня,  как
сказано, столь черноты исполнена, сколь пассаж внутризвездный  Ворозаврона
- белости. Не от завертей единых там беда, не от пыли,  потоками  с  высот
приносимой, и  метеоров  обезумевших,  ибо  толкуют  иные,  что  в  стране
неведомой,  в  местности  угрюмой,  на  глубине  непостижимой,  с   времен
незапамятных некая чудь  сидит,  а  может  и  нечудь,  Неведомцем  званая,
поелику тот, кто познает имя его  подлинное,  с  Неведомцем  встретившись,
ничего уж свету не поведает, ибо света впредь не  увидит.  Сказывают,  что
Неведомец тот - чародей-разбойник,  живет  он  в  своем  замке,  в  черной
гравитации вознесенном, что рвом тому замку служит вечная буря, стенами  -
пустота, в небытии своем совершенная, окна замка - слепы, а  двери  его  -
глухи; подстерегает Неведомец караваны, а когда гонит его алчба к золоту и
скелетам, выдыхает он черный прах в щиты солнц, путь указующих, а  погасив
их и сведя путников с пути безопасного, тут же, вьюном вертясь, из небытия
выпрыгивает, тесными кольцами окружает и в пустоту  замка  своего  уносит,
бережливо стараясь самомалейшей застежки рубиновой не обронить - столь  он
в своей ужасности аккуратен.  Потом  лишь  обглоданные  останки  выплывают
ниоткуда и кружат по Пустыне, а вслед за ними еще долго летят  корабельные
заклепки, будто косточки, выплюнутые из пасти  Неведомца-чудовища.  С  той
поры, однако, как невольничьим трудом  мириадов  рабов-ракетчиков  тоннель
ворозавронский открыт и судовожденье по тому светлейшему  руслу  поведено,
обезумел Неведомей, добычи лишенный, и заревом лютости  своей  столь  мрак
Пустыни озаряет, что тело  Неведомца  просвечивает  сквозь  черную  пелену
гравитации, точно костяк личинки, в коконе своем могильно и фосфорично  во
прах обращающейся. Иные ж мудрецы  рекут,  будто  вовсе  нет  Неведомца  и
никогда не бывало; хорошо же им свое утверждать  и  нетрудно,  но  гораздо
труднее в боренье вступать с вещами, коих и слово не имет, в летней  тиши,
вдали от Мрака и Жара рожденное. Легко им в чудовище  не  верить,  трудней
одолеть его и алчности его мерзкой избегнуть. Не поглотил он неужто самого
Кибернатора Мургундского со свитой осьмидесятной на трех судах, причем  от
вельмож этих и остались-то лишь пряжки  обглоданные,  кои  жители  селений
Малой Солярии нашли на  их  берег  прибоем  туманностным  выброшенные?  Не
пожрал он неужто иных мужей неисчислимых  без  жалости  и  милосердия?  Да
воздаст же хоть тихая память электронная почесть им, без могилы  канувшим,
коль не найдется храбрец, кто б зломучителю  по-рыцарски  отметил,  старым
обычаям звездопроходцев следуя".
   Все  это  вычитал  Трурль  однажды  в  пожелтевшей  от  времени  книге,
купленной по  случаю  у  какого-то  торговца;  без  промедленья  отнес  ее
Клапауциусу и еще раз, уже вслух, небылицы эти ему прочитал от начала и до
конца, столь сильно они ему понравились.
   Клапауциус - конструктор, мудрости исполненный, в космосе  сведущий,  в
обращенья с солнцами и туманностями всех  мастей  понаторевший,  -  только
усмехнулся, кивнул головой и сказал:
   - Надеюсь, ты ни единому слову этой сказочки не веришь?
   - Отчего бы это мне не верить? - обрушился на него Трурль. -  Посмотри,
тут есть даже искусная гравюра, изображающая, как Неведомей  пожирает  два
солнечных парусника, а добычу в подземелья прячет. Впрочем, разве  же  нет
на самом деле тоннеля в сверхгиганте, правда в другом, в Бет-эль-Гейзском?
Ты не такой уж невежда в космографии, чтобы подвергнуть это сомнению.
   - Что до гравюр, то могу я тебе немедля нарисовать дракона с зеницами в
тысячу солнц каждая, если рисунок ты считаешь доказательством  истинности,
- ответил на это Клапауциус. - Если же говорить о тоннеле, то,  во-первых,
протяженность его лишь два миллиона миль, а не какие-то там  миллиарды,  а
во-вторых, навигация в нем не представляет ни малейшей опасности, о чем ты
великолепно осведомлен, ибо  сам  по  нему  ходил.  Что  же  касается  так
называемой  Пустыни  Кромешной,  то  на  самом  деле  это  просто  скопище
космического  мусора  шириной  в  десять  килопарсеков,  кружащееся  между
Меридией  и  Тетрархидией,  а  не  около  каких-то  там  огнеглавцев   или
Ворозавронов, которых вообще не существует; и еще правда, что  там  темно,
однако попросту от скопления грязи. Никакого  Неведомца  там,  разумеется,
нет! Это  даже  не  добропорядочный  стародавний  миф,  а  просто-напросто
дешевая байка, произросшая в чьей-то глупой башке!
   Трурль сжал губы.
   - Оставим тоннель, - сказал он. - Ты считаешь  его  безопасным,  потому
что по нему ходил я; если б это был ты, то слышалось бы всем другое. Ну да
ладно, оставим тоннель в покое.  Что  касается  Пустыни  и  Неведомца,  то
убеждать словесными аргументами не в моем  вкусе.  Нужно  туда  поехать  и
посмотреть, что из сказанного здесь, - тут он поднял со  стола  толстенную
книгу, - правда, а что - нет!
   Клапауциус начал отговаривать Трурля от этого намерения, как мог, когда
ж убедился, что тот со своим  неизменным  упрямством  и  не  помышляет  об
отказе от столь своеобразно задуманного путешествия, заявил  сначала,  что
не желает его больше в глаза видеть, однако вскоре стал и сам собираться в
путь, не хотел он позволить другу погибать  в  одиночку  -  вдвоем  как-то
веселее смотреть смерти в глаза.
   Нагрузив корабль всякой всячиной, поскольку путь их лежал  через  места
пустынные (хотя и не столь уж живописные,  как  рассказывалось  в  книге),
друзья отправились в путешествие на испытанном своем корабле; в полете они
делали то тут, то там остановки, стремясь разведать, что и  как,  особенно
когда вышли из области, о которой  имели  подробные  сведения.  Однако  от
местных жителей можно было узнать лишь немногое  -  они  толковали  дельно
лишь о своей округе, а о том, что находилось или происходило там, где  они
сами никогда не бывали,  плели  явные  несуразицы,  расписывая  со  вкусом
леденящие   смазку   подробности.   Клапауциус   называл   такие   повести
коррозийными, имея в виду тот самый склероз-коррозию, который столь  часто
поражает старческий разум.
   Все же, когда они приблизились миллионов на пять-шесть огненных выдохов
к Черной Пустыне, до  них  дошли  слухи  о  каком-то  великане-насильнике,
звавшемся Разбойником Диплоем, причем никто из повествующих сам разбойника
никогда не видел и не имел понятия,  что  должно  значить  странное  слово
"Диплой", которым  существо  это  определяли.  Трурль  допускал,  что  это
искаженный термин "Диполь" и что он свидетельствует о полярной и вместе  с
тем противоречивой, двойственной природе разбойника, однако более  трезвый
Клапауциус предпочел от гипотез воздержаться. Разбойник - гласили слухи  -
был очень жесток и легко приходил в ярость: полностью обобрав свою  жертву
и все еще не удовлетворив свою чудовищную алчбу, ибо любая добыча казалась
ему недостаточной, он очень долго и мучительно бил пленника перед тем, как
отпустить на волю.  Конструкторы  минуту  взвешивали,  не  обзавестись  ли
оружием, холодным и огнестрельным,  пока  они  еще  не  пересекли  границу
Черной Пустыни, но под конец наилучшим оружием сочли собственный разум,  в
конструкторском искусстве  отточенный,  дальновидный  и  универсальный,  и
двинулись дальше как есть.
   Должно признать, что во время дальнейшего путешествия Трурль  переживал
горчайшие  разочарования,  ведь  и  звездороссыпи  звездные,   и   пламена
пламенистые, и пустыни пустынные, и блуждающие  рифы,  и  скалы  метеорные
гораздо красивей были описаны в старой книге, чем представлялись в  натуре
глазу путешественника. Звезды в этой местности встречались редко, к тому ж
из себя невидные и очень старые;  одни  едва  помигивали,  будто  угольки,
дотлевающие в пепле,  другие  снаружи  совсем  потемнели,  и  лишь  сквозь
трещины в шлаковой скорлупе, покрытой неряшливыми морщинами,  просвечивали
у них красные жилки; никаких пламенных джунглей или таинственных  завертей
тут и в помине не было,  и  никто,  можно  дать  клятву,  о  них  даже  не
слыхивал, ибо весь пустырь тем именно и отличался,  что  в  своей  пустоте
нудным был до последней нуди - и все тут; что ж до метеоритов, то сыпались
они словно мак, однако  средь  этого  сброда  трещоточного  больше  летело
мусора,  чем   добропорядочных   магнетитов   магнетичных   или   тектитов
тектоничных; а виной всему - галактический  полюс,  до  него  отсюда  было
рукой подать, и вращение темных потоков  стягивало  именно  сюда,  к  югу,
несметные рои остатков и отбросив из центральных областей  Галактики.  Вот
почему племена и народы, живущие по соседству,  называли  эту  область  не
какой-нибудь там Пустыней Кромешной, а попросту Мусорницей.
   Так-то  вот  Трурль,  по  возможности  скрывая  от   Клапауциуса   свое
разочарование, чтоб не дать ему повода к злорадству,  направил  корабль  в
Пустыню, - и тут же по панцирю корабля  заколотил  песок,  а  всевозможные
нечистоты звездные, выброшенные из светил  протуберанцами,  стали  оседать
такой грубой коростой на фюзеляже, что сама  мысль  о  предстоящей  чистке
полностью отбивала охоту что-либо делать и особенно - путешествовать.
   Звезды давно исчезли в общем сумраке, и путешественники летели  как  бы
на ощупь, но вдруг корабль швырнуло, вся  утварь  -  горшки  и  приборы  -
загремела, и друзья почувствовали,  как  все  быстрей  и  быстрей  куда-то
падают; наконец раздался ужасающий грохот, и  корабль,  севший  достаточно
мягко, застыл без движения, словно вонзился носом во  что-то  неподвижное.
Путешественники бросились к окнам, однако снаружи  царила  полная  тьма  -
хоть глаз коли; и тотчас послышались удары, словно  кто-то  невидимый,  но
наделенный ужасающей силой, пытался проникнуть внутрь, вызывая  содрогание
переборок. Лишь теперь друзья стали испытывать меньшее доверие к  разумной
своей безоружности, однако сожалеть об  упущенном  бесполезно,  и  поэтому
они, опасаясь, как бы люк силой не повредили, сами открыли его изнутри.
   Смотрят - а в отверстие кто-то морду просовывает, однако о  том,  чтобы
самому вслед за ней войти, и речи нет,  столь  она  огромная;  морда  эта,
несказанно противная, глазищами сверху донизу, вдоль и поперек  усаженная,
и торчит на нем как бы нос-пила, и челюсти у нее - не челюсти, стальные  и
крючковатые; не движется морда, плотно во фрамугу вошедшая, лишь глаза  ее
воровски во все стороны бегают, каждая их группка свою часть  пространства
осматривает, а выраженье у них такое, словно оценивают, хорошо ли все  это
оплатится; кто-нибудь и поглупей конструкторов понял бы, что означает  это
очень уж выразительное высматривание.
   - Чего тебе? - спрашивает наконец Трурль, разгневанный этим  бесстыдным
глазеньем, происходящим в полном молчании.
   -  Чего  хочешь,  морда  престранная?!  Я  -  сам  конструктор  Трурль,
универсальный всемогутор, а это - мой друг Клапауциус, тоже  прославленная
знаменитость; летели мы на нашем корабле как туристы,  прошу  поэтому  без
задержки убрать отсюда физиономию и вывести нас из  этого  подозрительного
места, заведомо полного нечистот, и  направить  в  добропорядочный  чистый
вакуум, в противном же случае  мы  подадим  жалобу  и  тебя  развинтят  по
винтику, ты, мусорщик, слышишь, что я говорю?!
   Однако тот  в  ответ  -  ничего,  лишь  по-прежнему  глазеет  и  что-то
прикидывает. Вычисления ведет, что ли?
   - Слушай-ка, ты, раскоряка!  -  восклицает  Трурль,  ни  с  чем  уж  не
считаясь, хоть Клапауциус подталкивает его, дабы он пыл свой умерил. - Нет
у нас ни золота,  ни  серебра,  и  никаких  иных  драгоценностей,  выпусти
поэтому нас отсюда немедля, а прежде всего забери эту мордищу  свою,  ведь
она несказуемо противная. А  ты,  -  обратился  он  к  Клапауциусу,  -  не
подталкивай, у меня и свой разум  есть  и  уж  я-то  знаю,  как  и  с  кем
разговаривать надо!
   - Мне потребно, - отвечает вдруг морда, поглядев тысячью огненных  глаз
на Трурля, - не золото единое, или серебро, а обращаться ко мне надлежит с
уважением и с деликатностью,  потому  что  я  разбойник  с  дипломом  и  с
образованием, а по натуре - очень нервный. И почище вас попадались мне;  я
бывало ими с сахарком закусывал, как того пожелаю. А когда я вас в расклеп
пущу, из вас также весь сиропчик повытечет. Зовусь я Мордон, крест-накрест
во мне по тридцать аршин, и фактически я граблю драгоценности, но способом
научным и современным, то есть отбираю бесценные тайны, сокровища  знанья,
доподлинные истины и вообще всю ценную информацию. А теперь валяй, подавай
ее сюда, если не дашь, то как свистну! Считаю до пяти: раз, два, три...
   Он досчитал до пяти и, не получив ничего, в самом деле свистнул, да так
пронзительно, что у друзей едва не отвалились уши, а Клапауциус понял, что
"Диплой", упоминаемый  с  трепетом  местными  жителями,  был,  собственно,
дипломом, полученным, видимо, в какой-то Академии Бандитизма. Трурль  даже
схватился руками за голову, ведь голос у Мордона был под стать росту.
   - Ничего тебе не дадим! - завопил он, а Клапауциус тут  же  побежал  за
ватой. - Убирай немедля морду!
   - Если уберу морду, так просуну руку, - ответил на это Мордон, - а рука
у меня саженная, клещистая и тяжелая, упаси господь! Берегись - начинаю!
   И  действительно,  вата,  принесенная  Клапауциусом,  оказалась  теперь
ненужной:  морда  исчезла,  а  появилась  лапища,   суковатая,   стальная,
неухоженная и лопатисто-костистая, и стала рыться в вещах, ломая столы,  и
шкафы, и переборки с такой силой, что даже обшивка заскрежетала. Трурль  и
Клапауциус укрылись от лапищи в  атомном  котле,  а  если  какой  палец  и
приближался, так они его  сверху  -  бац!  бац!  -  кочергой.  Разгневался
наконец разбойник с дипломом, вновь морду во фрамугу вставил и говорит:
   - По добру вам  советую  переговоры  со  мной  вести  сразу  же,  а  не
согласитесь, так я вас упрячу до будущих времен на самое дно моего погреба
с припасами и  мусором  сверху  прикрою,  и  камнями  притисну,  вы  и  не
шевельнетесь, а ржавчина проест вас до дыр; еще и не с такими, как  вы,  я
справлялся; так выбирайте же из двух зол меньшее.
   Трурль даже думать не  хотел  о  ведении  переговоров,  Клапауциус  же,
склонный к этому, спросил, чего, собственно, дипломированная особа желает?
   - Такой разговорчик  мне  нравится,  -  ответил  Мордон.  -  Я  собираю
сокровища науки, такое уж у  меня  увлечение  в  жизни,  проистекающее  из
высшего  образования  и  практического  проникновения  в  сущность  вещей,
усугубленного   тем,   что   за   обычные   сокровища,    которых    алчут
разбойники-простаки, ничего нельзя ныне купить, наука  же  насыщает  голод
познания, ведь, как известно, все сущее есть информация, по  этой  причине
собираю я ее испокон веку и впредь  собирать  буду;  правда,  я  не  прочь
прибрать к рукам и золотишко или драгоценности, они приятны, тешат глаз  и
их можно к убранству приспособить, однако все это лишь  наряду  с  наукой,
если случай подвернется. Подчеркну особо, что за ложные истины я бью,  как
и за фальшивые драгоценности, поскольку я  -  натура  утонченная  и  жажду
аутентичности!
   - Так какой же аутентичной  и  драгоценной  информации  ты  желаешь?  -
спросил его Клапауциус.
   - Любой, лишь бы правдивой, - ответил на  это  Мордон.  -  Любая  может
пригодиться в жизни. Закрома мои и лабазы уже полнехоньки,  однако  в  них
еще столько же поместится. Выкладывайте все, что  знаете  и  умеете,  а  я
запишу. Только быстро!
   - Хорошенькая история, - шепнул Клапауциус на ухо Трурлю,  -  он  может
продержать нас у себя целый век, пока мы не расскажем ему  все,  что  сами
знаем, ведь мудрость-то наша беспредельна!
   - Подожди, - ответил на это Трурль, -  теперь  переговоры  с  ним  буду
вести я. - И громко добавил:
   - Слушай-ка, ты, дипломированный разбойник, что касается золота, то  мы
обладаем информацией, стоящей всякой другой, это рецепт, как делать золото
из атомов; скажем,  для  начала,  из  атомов  водорода,  их  в  космосе  -
несметное множество, хочешь этот рецепт - сговоримся, только потом ты  нас
сразу отпустишь.
   - Таких рецептов у меня уже  целый  сундук,  -  гневно  выпучив  глаза,
ответила морда. - И все никудышные, Нет, меня теперь не надуешь  -  рецепт
нужно сначала опробовать.
   - Почему бы и нет? Можно. Есть у тебя горшок?
   - Нет.
   - Ничего, обойдемся и  без  горшка,  если  действовать  попроворней,  -
ответил на это Трурль. -  Рецепт  очень  простой:  возьми  столько  атомов
водорода, сколько весит атом золота, то есть  восемьдесят  семь;  соскобли
сперва с них электроны, потом замеси протоны, сделай ядерное тесто и  меси
его, пока не выступят мезоны,  а  тогда  уж  аккуратненько  выложи  вокруг
электронами. Тут-то и получишь чистое золото. Смотри!
   Принялся Трурль ловить атомы,  соскабливать  с  них  электроны,  месить
протоны, так что лишь пальцы мелькали, приготовил протонное тесто, выложил
вокруг него электроны и - за следующий атом; не прошло и пяти  минут,  как
держал он в руках брусочек чистого золота: подал его морде, она же, на зуб
брусочек попробовав и головой кивнув, сказала:
   - И в самом деле золото, только я не  могу  так  за  атомами  гоняться.
Слишком я большой.
   - Ничего, мы дадим тебе особый  аппаратик!  -  донимал  его  Трурль.  -
Подумай, этим способом можно все превратить в золото, не  только  водород,
мы дадим тебе рецепты и с  другими  атомами,  весь  космос  можно  золотым
сделать, если над этим покорпеть!
   - Если б весь космос был из золота, оно утратило бы всякую ценность,  -
ответил на это практичный Мордон. - Нет, ваш рецепт  мне  не  годится;  я,
конечно, его записал, но этого мало! Жажду сокровищ науки.
   - Какого же ты черта знать хочешь?!
   - Все!
   Трурль посмотрел на Клапауциуса, Клапауциус на Трурля, и этот последний
сказал:
   - Если ты  клятвой  торжественной  поклянешься  и  присягой  присягнешь
отпустить нас после этого без промедленья, то дадим мы тебе  информацию  о
всеинформации, то есть сделаем тебе собственноручно Демона  Второго  Рода.
Демон этот магичен, термодинамичен, неклассичен и статистичен, и станет он
из старого  бочонка  или  из  чиханья  экстрагировать  и  доставлять  тебе
информацию обо всем, что было, что есть, что может быть и что будет. И нет
демона превыше этого Демона, ибо он - Второго Рода. Так отвечай же  сразу,
хочешь ли его иметь!
   Дипломированный  разбойник  из  подозрительности   не   сразу   выразил
согласие,  но  в  конце  концов  все  же  дал  клятву,  с  оговоркой,  что
предварительно  должен  возникнуть   Демон   и   продемонстрировать   свою
всеинформационную мощь. Трурль согласился с этим.
   - Послушай-ка, широкомордый! - сказал он. - Есть у тебя тут  где-нибудь
воздух? Без воздуха Демон работать не может.
   - Вроде бы есть немного, - ответил на это Мордон, - не вполне  чистого,
поскольку он застоялся...
   - Неважно, пусть будет даже затхлый -  не  имеет  значения,  -  сказали
конструкторы. - Веди нас туда, где этот воздух, и мы все тебе покажем.
   Разбойник выпустил их из корабля, отодвинув морду, и  повел  к  себе  -
ноги его были подобны башням, спина -  обрыву,  а  сам  он,  испокон  веку
немытый и несмазанный, скрежетал на ходу невыносимо.
   Конструкторы вошли вслед за Мордоном в коридоры подземелья,  по  дороге
попадалось много истлевших мешков; корыстолюбец хранил в них  награбленную
информацию - пучками и пачками уложенную, шпагатиком перевязанную, а самую
важную, самую ценную так даже красным карандашиком помеченную. А на  стене
подвала висел огромный каталог, ржавой цепью к скале прикованный, в нем же
- разделы всякие, в самом начале с буквы А начинающиеся. Посмотрел  Трурль
и пошел дальше - эхо глухое ему вторило; кривятся они с Клапауциусом, хоть
полно тут награбленной информации аутентичной и ценной, однако всюду, куда
взор ни кинешь, одни лишь пещеры - мусорные карьеры и подвалы  -  мусорные
отвалы. Воздуха всюду полно, но  совсем  уж  затхлого.  Наконец  все  трое
остановились и Трурль сказал:
   - Смотри! Воздух состоит из атомов, причем  атомы  эти  скачут  во  все
стороны и сталкиваются друг с другом миллиарды  раз  в  секунду  в  каждом
кубическом микромиллиметре, на том, собственно, и  основан  газ,  что  они
вечно так прыгают и лбами сталкиваются. Как бы то ни было, хоть скачут они
вслепую, подчиняясь воле случая, но поскольку в любой  щелочке  помещаются
их миллиарды миллиардов, благодаря такой численности  из  этих  прыжков  и
подпрыгивании складываются среди прочих  весомые  конфигурации,  созданные
чистой удачей... Знаешь ли ты, дубина, что это такое: конфигурация?
   - Попрошу без оскорблений! - ответила морда. - Потому что  я  разбойник
вовсе не простой или там неотесанный, а весьма утонченный, с  дипломом,  и
по этой причине очень нервный.
   - Ладно. Итак, из этих прыжков возникают весомые, то есть  значащие,  с
позволения сказать, конфигурации, все равно как если кто-то наугад пускает
пули в стенку, а они  складываются  в  какую-то  букву.  Что  в  макромире
оказывается редким и малоправдоподобным, то в газе из  атомов  встречается
повсеместно и беспрестанно, а все из-за этих миллиардов боданий  в  каждую
стотысячную долю секунды.  Проблема,  однако,  стоит  вот  как:  в  каждой
щепотке  воздуха  действительно  складываются  из   атомных   брыканий   и
кувырканий важные истины и глубокие сентенции, но вместе с  тем  возникают
совершенно бессмысленные скачки и отскоки, и этих последних в  тысячи  раз
больше, чем первых. Хоть и в прежние времена было известно, что вот сейчас
перед твоим носом-пилой в каждом миллиграмме воздуха в любую долю  секунды
возникают отрывки тех поэм, которые будут написаны только  через  миллионы
лет, и фрагменты возвышенных истин, и разгадки всех загадок Бытия  и  тайн
его, все ж не имелось способа выделить всю эту информацию, тем  более  что
едва лишь атомы лбами столкнутся и в какую-то осмысленную фигуру уложатся,
как тут же разлетятся, а вместе с ними  и  смысл  пропадает,  быть  может,
навеки. Значит, вся хитрость в том, как построить селектор, который  будет
отбирать только то, что в беготне атомов осмысленно. Вот и вся идея Демона
Второго Рода. Ну как, ты понял что-нибудь, великий Мордон? Понимаешь, надо
добиться, чтобы Демон экстрагировал  из  атомных  танцев  только  истинную
информацию, то есть  математические  теоремы  и  журналы  мод,  формулы  и
исторические  хроники,  рецепты  ионофореза  и  способы  штопки  и  стирки
асбестовых панцирей, и стихи, и научные советы, и альманахи, и  календари,
и секретные сведения о событиях давних времен, и  все  то,  что  писали  и
пишут  газеты  во  всем  Космосе,  и  телефонные  книги,   пока   еще   не
напечатанные...
   - Хватит! Хватит! - воскликнул Мордон. -  Прекрати  же  наконец!  Ну  и
пусть эти атомы так укладываются,  ведь  они  тут  же  вновь  разлетаются,
никогда  не  поверю,  чтобы   удалось   отделить   бесценные   истины   от
беспорядочного дрыганья и подпрыгивания частичек воздуха, которое не имеет
никакого смысла и никому не нужно!
   - Видно, ты и в самом деле не столь глуп, как я думал, - сказал Трурль,
- вся трудность действительно к тому и сводится, как привести  в  действие
этот отбор. Я вовсе не намерен теоретически убеждать  тебя  в  возможности
отбора, но, как обещано, сразу же, здесь, не сходя с места, построю Демона
Второго Рода, дабы ты  воочию  убедился  в  волшебном  совершенстве  этого
Всеинформатора! Ты должен лишь дать мне коробочку, хотя бы и маленькую, но
непроницаемую, кончиком булавки мы  сделаем  в  ней  крохотную  дырочку  и
посадим Демона над этим отверстием; усевшись верхом, он будет выпускать из
коробочки только осмысленную информацию, а кроме нее - никакой иной.  Едва
лишь кучка атомов удачливо расположится и обретет  какой-либо  смысл,  как
Демон хвать эту кучку за шиворот и тут же запишет ее специальным  алмазным
перышком  на  бумажной  ленте,  которой  надо  приготовить  ему   огромное
количество, ведь он будет работать напролет дни и ночи  -  скорей  Космосу
придет конец, чем... И притом со скоростью сто миллиардов раз  в  секунду,
что ты и сам увидишь, ибо именно так действует Демон Второго Рода.
   С этими словами Трурль пошел на корабль,  чтобы  изготовить  демона,  а
Мордон тем временем задал Клапауциусу вопрос:
   - А каков Демон Первого Рода?
   - Ах, он не столь интересен, это обычный  термодинамический  демон.  Он
только и умеет, что выпускать из отверстия быстрые атомы,  а  медленные  -
задерживать; таким образом возникает  термодинамический  perpetuum  mobile
[вечный двигатель (лат.)]. Как бы то ни было, с информацией тут нет ничего
общего, поэтому приготовь-ка лучше сосуд с отверстием, ведь Трурль  сейчас
вернется!
   Дипломированный разбойник пошел в соседний подвал и долго грохотал  там
листами железа, бранился, пинал металлическую рухлядь ногами, бродя в  ней
по колено, пока не отыскал старый пустой железный бочонок, проделал в  нем
маленькую дырочку и вернулся назад,  а  тут  как  раз  подоспел  Трурль  с
Демоном в руке.
   От  затхлого  воздуха  в  бочонке  нос  сводило  судорогой,  когда  его
приближали к отверстию, однако на Демона это нисколько не  влияло.  Трурль
посадил малютку  верхом  на  бочонок  возле  отверстия,  установил  сверху
большую катушку с бумажной лентой, провел ленту под алмазное перышко,  уже
подрагивавшее от нетерпения, и началось тут выстукивание  -  стук-тут-тук,
стук-тук-тук - словно в телеграфной конторе, только в миллион раз быстрее.
Крохотное перышко с бриллиантиком на конце только билось и подрагивало,  а
лента с информацией, исписанная, начала медленно сползать на очень грязный
и на редкость замусоренный пол подземелья.
   Разбойник подсел к бочонку, поднес к своим ста глазам бумажную ленту  и
принялся читать все, что вылавливал Демон - ситечко информации - из вечной
атомной дрожи; и сразу же столь поглотили Мордона эти важные  истины,  что
он не заметил, как оба конструктора, не мешкая, вышли из подвала, ухватили
свой корабль за рули, дернули  раз,  другой,  дернули  третий  и  вытащили
корабль из западни, в которую  их  загнал  разбойник,  прыгнули  внутрь  и
помчались вперед со всей скоростью, на какую только были способны, -  ведь
друзья знали, что их Демон действует, и вместе  с  тем  догадывались,  что
результаты  этого  действия  наделят   Мордона   богатством,   превышающим
желаемое. Мордой же сидел, опершись о бочонок, и под  тихое  поскрипывание
алмазного перышка, которым Демон записывал  на  бумажной  ленте  все,  что
узнавал от колеблющихся  атомов,  читал  о  том,  как  вить  кисточки  для
алебард, и о том, что дочь царя Петриция из Благолонии звалась  Горбундой,
и что съедал за вторым  завтраком  Фридрих  II,  король  бледнотников,  до
объявления войны  гвендолинам,  и  о  том,  сколько  электронных  оболочек
насчитывалось  бы  в  атоме  термионолиума,  если  бы  такой  элемент  мог
существовать,  и  каковы  размеры  заднего  отверстия  крохотной   птички,
называемой куротел, кою на своих розамфорах изображают Колыхаи  Вебединые,
а также о трех разновидностях полиароматного вкуса  океанического  ила  на
Водоции Приозрачной, и о цветке  Любюдюк,  что,  потревоженный  рассветом,
валит наповал старофламандских охотников, и о том, как вывести формулу для
косинуса угла  грани  многогранника,  именуемого  икосаэдром,  и  кто  был
ювелиром   Фалуция,   мясника-левши   Лабухантов,   и   о   том,   сколько
филателистических журналов будет издаваться в  семьдесяттысячном  году  на
Моросее, и о том, где покоится тельце Кибриции Краснопятой, которую пробил
гвоздем по пьянке некий Дуровалер, и чем отличается Матяжка от Натяжки,  и
о том, у кого в Космосе наименьшая продольная полольница, и почему блохи с
присосками на заду не  едят  мху,  и  на  чем  основана  игра,  называемая
На-качели-сзади-прыг, и сколько было зернышек в той кучке  львиного  зева,
кою  пнул  ногой  Абруквиан  Полевитый,  когда  поскользнулся  на  восьмом
километре альбацерского шоссе в Долине Воздуханий Седоватых, и мало-помалу
Мордона начал побирать черт, ибо стало ему проясняться, что вся эта вполне
правдивая и во всех отношениях осмысленная информация  ему  совершенно  не
нужна, ведь она превращалась в ужасную  смесь,  от  которой  разламывалась
голова и подгибались ноги.
   А Демон Второго Рода работал со скоростью триста миллионов информации в
секунду, и бумажная лента,  скручиваясь  уже  милями,  медленно  покрывала
своими кольцами дипломированного разбойника, словно  обматывая  его  белой
паутиной, а бриллиантик бился как безумный,  и  казалось  разбойнику,  что
вот-вот он узнает о  вещах  неслыханных,  которые  откроют  ему  глаза  на
Сущность  Бытия,  поэтому  он  вчитывался  во  все,  что  вылетало  из-под
алмазного перышка, а были то  подшафейные  песни  шваброносов,  и  размеры
ночных туфель с помпонами на континенте Гондуана, и толщина волос, которые
растут   на   медном   лбу   мялкодела   бадейного,   и   ширина   темечка
пладенцев-масынков, и литании  заклинателей  меркурьевых  для  пробуждения
преподобного  Жвачкуна  Деньжурейного,  и  увертюры  дюгоневые,  и   шесть
способов варки манного супчика,  и  отрава,  на  дядьевых  жен  годная,  и
способы щекотанья щекотного, и имена граждан Брадострижни Замшавейской, на
букву М начинающиеся, и описания вкуса пива, попорченного грибком...
   Тут у него в глазах зарябило, и взревел он во всю мощь свою, ибо пришел
его терпенью конец, однако информация  обвила  его  и  опутала  тремястами
тысячами  бумажных  миль,  не  давая  ему  шевельнуться,  и  вынужден  был
разбойник читать далее о том, какое начало второй "Книги джунглей" написал
бы Редьярд Киплинг, если б у него в это время болел живот, и о чем  думает
кит, удрученный безбрачием, и  в  чем  состоят  любовные  игры  мухотравов
колодных, и как можно старую суму  залатать,  и  что  такое  антимоний,  и
почему говорят портной и сапожник, а не сапожной и портовник, а также  про
то, сколько можно синяков получить  за  один  присест.  Затем  последовала
длинная серия различий между просеками и персиками:  первые  расчищены,  а
вторые  пушком  покрыты,  а  дальше  -  про  то,  каковы  рифмы  к   слову
"капустушка", и про то,  какими  словами  обозвал  папа  Ульм  из  Пандеры
антипапу Мульма, и про тех, у кого имеется  губная  гармошка.  Тут  Мордон
сделал совсем отчаянную попытку выбраться из  бумажных  сетей,  но  быстро
слабел; он отпихивал ленту, рвал ее и отшвыривал, только слишком уж  много
глаз имел этот  разбойник  и  сквозь  них  проникала  все  новая  и  новая
информация, и пришлось ему узнать, какова компетенция домашнего  стража  в
Индокитае, и почему Недояры из  Водолитии  вечно  жалуются,  что  они  под
мухой.
   Тогда он закрыл глаза и застыл в  неподвижности,  придавленный  лавиной
информации, а Демон все обматывал  и  обвертывал  его  бинтами  бумажными,
страшной казнью карая Мордона дипломированного за  алканье  его  безмерное
всевозможных познаний.
   И по сей день сидит разбойник на самом дне своих  мусорных  карьеров  и
отвалов, придавленный горами бумаги, а в полумраке  подземелья  светлейшей
искоркой бьется и подрагивает алмазное перышко, записывая все,  что  Демон
Второго Рода из атомных плясок вылущивает из того воздуха, что течет через
дырку в старом бочонке, и узнает  несчастный  Мордон,  заливаемый  потопом
информации, бесконечные подробности о помпонах, терриконах и о собственном
приключении, тут же изложенном, ибо и оно найдет себе место  на  одном  из
километров бумажной ленты, равно как и другие истории, а  также  гороскопы
всего сущего вплоть до угасанья светил, и нет для Мордона спасенья,  разве
что когда-нибудь лента бумажная кончится, поскольку бумага  иссякнет.  Вот
как сурово покарали его конструкторы за разбойное нападенье.



Путешествие седьмое, или Как Трурля
собственное совершенство к беде привело

   (Wyprawa siodma, czyli o tym, jak wlasna doskonalnosc
   Trurla do zlego przywiodla. Пер. - А.Громова)

   Вселенная бесконечна, но ограниченна, а потому световой луч, в какую бы
сторону он ни двинулся, через миллиарды веков вернется к  исходной  точке,
если у него хватит сил; так же точно происходит со слухами, циркулирующими
среди звезд и планет.
   Дошли   однажды   до   Трурля   слухи   издалека   о    двух    могучих
конструкторах-благодетелях, наделенных таким умом и  таким  совершенством,
что никто с ними не сравнится. Трурль немедленно направился к Клапауциусу,
но тот ему объяснил, что это слух не о таинственных соперниках,  а  о  них
самих, облетев Космос, вернулся вспять.
   Однако слава тем и отличается, что обычно  молчит  о  поражениях,  даже
если они порождены высочайшим  совершенством.  А  кто  в  этом  усомнится,
пускай припомнит последнюю из семи  экспедиций  Трурля;  совершил  он  эту
экспедицию в одиночку,  поскольку  Клапауциус  тогда  был  занят  срочными
делами и не мог составить ему компанию.
   Был в то время Трурль безмерно самоуверенным и  почтение,  которое  ему
оказывали, принимал как нечто само собой разумеющееся.  Направил  он  свою
ракету на север, потому что эти края он меньше всего знал. Долго летел  он
средь пустоты, минуя и те планеты, на которых кипели битвы, и те,  которые
уже затихли в мертвом молчании, пока случайно не подвернулся ему небольшой
планетоид, этакий крохотный, прямо-таки микроскопический кусочек  материи,
затерявшийся в пространстве.
   По этому скалистому  обломку  кто-то  бегал  туда-сюда,  подпрыгивая  и
странно жестикулируя. Удивленный таким одиночеством и обеспокоенный  этими
признаками не то отчаяния, не  то  гнева,  Трурль  поскорее  спустился  на
планету.
   Навстречу  ему  двинулся  некий  муж  с  величественной  осанкой,  весь
иридиево-ванадиевый, бряцающий и звенящий; открыл он, что зовется Экзилием
Тартарейским и является властелином Панкриции и Ценендеры,  что  обитатели
обоих королевств в припадке цареубийственной ярости свергли его с престола
и, изгнав, высадили на этой пустынной планете, чтобы он до окончания веков
скитался вместе с ней, дрейфуя в темных потоках гравитации.
   Узнав в свою очередь, с кем имеет дело, начал этот  монарх  домогаться,
чтобы  Трурль,  как-никак  профессиональный  благодетель,  незамедлительно
вернул ему утраченное положение, и уже от одной мысли о таком обороте  дел
глаза его разгорелись огнем мести, а стальные его пальцы начали сжиматься,
будто за горло хватали верноподданных.
   Трурль, однако, не мог и не хотел исполнить желаний  Экзилия,  ибо  это
повлекло бы за собой множество зла и преступлений, и вместе  с  тем  желал
все же  как-то  успокоить  и  утешить  обесчещенного  короля.  Поразмыслив
хорошенько, он пришел к  убеждению,  что  и  в  этом  случае  не  все  еще
потеряно, поскольку можно так сделать, чтобы  и  король  был  сыт,  и  его
прежние подданные остались целы.  Поэтому,  призвав  на  помощь  все  свое
мастерство, Трурль работал не покладая рук и  сконструировал  для  Экзилия
совершенно новое государство. В нем было полным-полно городов,  рек,  гор,
лесов и ручьев, было небо с облаками, были дружины воинов, жаждущих битвы,
были укрепления, цитадели,  и  фрейлины,  а  также  были  там  праздничные
ярмарки, залитые ярким солнцем, и дни, прошедшие в тяжелом труде, и  ночи,
в которые до рассвета пели и плясали. Изощренно вмонтировал  Трурль  в  то
государство великолепную столицу, всю из мрамора  и  горного  хрусталя,  а
также совет старейшин, зимние дворцы и летние резиденции, заговоры  против
короля, клеветников, кормилиц, доносчиков, стада великолепных скакунов  и,
конечно же, пунцовые плюмажи, веющие на ветру; затем пронизал он атмосферу
государства серебряными нитями фанфар  и  гулкими  громами  артиллерийских
салютов,  подбросил  также  необходимую  пригоршню  предателей  и   другую
пригоршню героев, щепотку вещунов и пророков, по  одному  мессии  и  поэту
неслыханной силы духа, а потом, присев над готовым государством,  проделал
пробный пуск, по ходу  дела  манипулируя  микроскопическими  устройствами,
придал женщинам этого государства красоту, мужчинам - угрюмую молчаливость
и склонность к пьяным ссорам,  чиновникам  -  спесь  и  служебное  рвение,
астрономам  -  звездный  запой,  детям  же  -  шумливость.  И   все   это,
объединенное, сопряженное, тщательно подогнанное,  умещалось  в  ящике  не
слишком большом, как раз такого размера, что Трурль мог его легко поднять;
затем презентовал он это Экзилию на вечное владение. Наперед  еще  показал
Трурль, где размещены входы и выходы этого новенького,  будто  с  иголочки
государства, как программируются там войны, как  подавляются  мятежи,  как
налагаются поборы и подати; научил он также Экзилия, где находятся в  этом
миниатюризованном обществе критические пункты, грозящие взрывом,  то  есть
где имеется максимум возможностей для дворцовых заговоров  и  общественных
движений, а где минимум; и объяснил он это так хорошо, что король, издавна
приученный к тираническому правлению, на лету осваивал поучения и тут  же,
на глазах конструктора, издал несколько  пробных  указов,  соответственным
образом  передвигая  изукрашенные  королевскими  орлами  и  львами   ручки
регуляторов. Объявлялось этими указами чрезвычайное положение, полицейское
время и особая дань, после чего, когда в королевстве этом  прошел  год,  а
для  Трурля  и  короля  -  не  более  минуты,  Экзилий  актом  высочайшего
милосердия, то есть легким движением пальца на  регуляторе,  отменил  одну
смертную казнь, дань сделал  более  умеренной,  а  чрезвычайное  положение
изволил аннулировать, и крики благодарности,  будто  писк  мышат,  которых
дергают за хвостики, вырвались из ящика, а  сквозь  выпуклое  его  верхнее
стекло можно было наблюдать, как на светлых пыльных  дорогах,  на  берегах
лениво текущих рек, в которых отражались пушистые облака, народ  радовался
и прославлял ни с чем не сравнимое благородное милосердие властителя.
   И хотя монарх поначалу был уязвлен  подарком  Трурля,  ибо  слишком  уж
маленьким было это государство и  слишком  походило  на  детскую  игрушку,
однако же, видя, как  увеличивается  оно,  когда  глядишь  сквозь  толстое
верхнее стекло, а может, и неясно ощущая, что дело вовсе  не  в  масштабе,
поскольку государственные дела не  измеришь  ни  метром,  ни  килограммом,
чувства же, независимо от того, испытывают  их  карлики  или  великаны,  в
общем-то одинаковы, - поблагодарил  конструктора,  правда  сквозь  зубы  и
холодно. Кто знает, может, он охотно  даже  приказал  бы,  чтоб  дворцовая
стража сейчас же схватила Трурля и на всякий случай замучила бы пытками до
смерти, поскольку наверняка было бы сподручней уничтожить в самом зародыше
всякие разговоры о том, якобы какой-то приблуда, голодранец,  промышляющий
поделками, подарил могучему монарху королевство.
   Был, однако, Экзилий достаточно  благоразумен,  чтобы  сообразить,  что
ничего из этого не выйдет вследствие явной диспропорции: скорее удалось бы
блохе арестовать своего кормильца, нежели всему  теперешнему  королевскому
войску справиться с Трурлем. Так что король еще раз кивнул слегка  Трурлю,
сунул жезл и скипетр за пазуху, не без труда поднял ящик с государством  я
отнес его в свою изгнанническую хибарку. То солнце ее  освещало,  то  ночь
наступала в ритме оборотов планетоида, а король,  которого  подданные  уже
провозгласили величайшим в мире, прилежно правил, приказывал  и  запрещал,
карал и награждал и такими методами  непрерывно  поощрял  этих  малюток  к
идеальному верноподданничеству и преклонению перед монархом.
   Трурль же, возвратившись домой, тут же не без самодовольства  рассказал
своему другу Клапауциусу,  как  он  блеснул  конструкторским  мастерством,
удовлетворив  одновременно   и   монархические   стремления   Экзилия,   и
республиканские  -  бывших  его  подданных.  Клапауциус,  однако,  как  ни
странно, не выразил восторга. Наоборот, нечто в роде укора прочел Трурль в
его глазах.
   - Верно ли я тебя понял? - сказал он. - Ты отдал в  вечное  пользование
этому извергу,  этому  прирожденному  надсмотрщику,  этому  пыткофилу  или
муколюбу целое общество? И ты еще рассказываешь мне  о  восторге,  который
вызван тем, что  аннулирована  часть  жестоких  указов?  Как  ты  мог  это
сделать?!
   - Да ты, верно, шутишь! -  закричал  Трурль.  -  Ведь  это  государство
умещается в ящике размером метр на шестьдесят пять сантиметров и  глубиной
семьдесят сантиметров. И это не что иное, как модель...
   - Модель чего?
   - Как это чего? Общества. Модель, уменьшенная в сто миллионов раз.
   - А почем ты знаешь, что не существуют цивилизации по  размерам  в  сто
миллионов раз больше нашей? Может, тогда и мы - лишь модель этих гигантов?
И вообще - какое значение имеют размеры?  Разве  в  этом  ящике,  то  есть
государстве, путешествие из столицы в захолустье не  длится  целые  месяцы
для тамошних обитателей? Разве они не страдают, не трудятся в  поте  лица,
не умирают?
   - Ну, ну, милый мой, ты же сам знаешь, что все эти процессы  происходят
там лишь потому, что я их запрограммировал, значит, не взаправду...
   - То есть как это не взаправду? Может,  ты  хочешь  сказать,  что  ящик
пуст, а битвы, пытки и казни - это лишь иллюзия?
   - Это не иллюзия, поскольку они происходят в действительности, но  лишь
как некие микроскопические движения, в которые я  вовлек  атомные  рои,  -
сказал Трурль. - Во всяком случае, все эти рождения и свадьбы,  подвиги  и
доносы  -  не  более  как  пляска   мельчайших   электронов   в   вакууме,
упорядоченная благодаря точности моего незаурядного мастерства, которое...
   - Не хочу слышать больше ни слова похвальбы! - прервал его  Клапауциус.
- Ты говоришь, что это самоорганизующиеся процессы?
   - Ну, конечно!
   - И что они возникают среди мельчайших облачков электронов?
   - Ты же отлично знаешь об этом.
   - И что феноменология рассветов,  закатов,  кровавых  войн  объясняется
сопряжением переменных сущностей?
   - Но ведь так оно и есть!
   -  А  разве  мы  сами,  если  нас  исследовать  методами   физическими,
химическими, логическими, не представляем собой  те  же  пляшущие  облачка
электронов?  Положительные  и  отрицательные  заряды,   вмонтированные   в
пустоту? И разве наше бытие  не  является  результатом  столкновений  этих
пляшущих частиц, хотя сами мы  воспринимаем  коленца  молекул  как  страх,
желание или раздумья? И что же еще  творится  в  твоей  голове,  когда  ты
мечтаешь, кроме двоичной  алгебры  переключении  и  неустанных  странствии
электронов?
   - Клапауциусик ты мой! Ты  отождествляешь  наше  бытие  с  бытием  того
запертого в стеклянном ящике лжегосударства?! - закричал  Трурль.  -  Нет,
это уж слишком. Ведь в намерения  мои  входило  соорудить  лишь  симулятор
государственности, кибернетически совершенную модель, ничего больше!
   - Трурль! Безупречность нашего мастерства - это наше проклятье, которое
отягощает непредвиденными последствиями любое  наше  создание!  -  повысив
голос, произнес  Клапауциус.  -  Неумелый  подражатель,  возжаждав  пыток,
сделал бы себе бесформенного  идола  из  дерева  и  воска  и,  придав  ему
некоторое сходство с разумным существом, издевался бы над ним суррогатно и
неестественно. Но подумай, к чему ведет дальнейшее совершенствование этого
замысла! Представь себе, что другой сделает куклу с граммофоном в  животе,
чтобы она стонала под ударами; представь  себе  куклу,  которая,  если  ее
бить, будет молить о пощаде, куклу, которая станет гомеостатом;  представь
себе куклу плачущую, истекающую кровью, куклу, которая боится смерти, хоть
и прельщается ни с чем не сравнимым ее спокойствием! Неужели ты не видишь,
как мастерство подражателя  приводит  к  тому,  что  видимость  становится
истиной, а подделка -  действительностью?  Ты  отдал  жестокому  тирану  в
вечное владение неисчислимые массы существ, способных страдать, а  значит,
совершил позорный поступок...
   - Все это софизмы! - крикнул Трурль с особым пылом,  потому  что  слова
друга его задели. - Электроны пляшут не только внутри наших  голов,  но  и
внутри граммофонных пластинок, и  из  этой  их  вездесущности  не  следует
ничего  такого,  что  давало  бы  тебе  право  проводить   гипостатические
аналогии!  Подданные  этого  негодяя  Экзилия  действительно  подвергаются
пыткам и казням, хнычут, дерутся, целуются, но  оттого  и  потому,  что  я
соответствующим образом сочетал параметры,  а  о  том,  чувствуют  ли  они
что-нибудь при этом, ничего неизвестно, Клапауциус, потому что ничего тебе
об этом не скажут электроны, пляшущие в их головах!
   - Если б я  тебе  голову  разбил,  тоже  ничего  не  увидел  бы,  кроме
электронов, это верно, - ответил тот.  -  Ты,  наверное,  представляешься,
будто не видишь того, на что я указываю: я отлично знаю,  что  ты  не  так
глуп! Граммофонную пластинку ты ни о чем не спросишь, пластинка  не  будет
просить у тебя пощады и на колени не станет! Неизвестно, говоришь,  стонут
ли они от ударов лишь потому, что так им подсказывают  электроны,  которые
при движении рождают звук, либо вправду кричат от  нестерпимых  мук?  Тоже
мне разница! Да ведь страдает не тот, кто свое страдание может дать тебе в
руки, чтобы ты его мог ощупать, надкусить и взвесить,  а  тот,  кто  ведет
себя как терпящий муки! Вот докажи мне, что  они  _не_  чувствуют  ничего,
_не_ мыслят, что они вообще _не_ существуют как создания,  сознающие,  что
они замкнуты между двумя безднами небытия - той, что до рождения,  и  той,
что после смерти, - докажи мне это, и я перестану к тебе  приставать!  Вот
докажи мне, что ты только _имитировал_ страдание, но не _создал_ его!
   - Ты прекрасно понимаешь, что это невозможно, - тихо возразил Трурль. -
Потому что, взяв инструменты в руки, еще перед пустым ящиком, я уже должен
был предвидеть возможность _такого_ доказательства именно для того,  чтобы
предотвратить  его  при  проектировании  государства  Экзилия,  чтобы   не
создалось у  монарха  впечатление,  что  он  имеет  дело  с  марионетками,
куколками взамен абсолютно реальных подданных. Я не мог  поступить  иначе,
пойми! Ведь все, что как-либо  разрушало  иллюзию  абсолютной  реальности,
уничтожило бы и смысл управления этим государством, сведя все к игре...
   - Понимаю, отлично понимаю! - воскликнул Клапауциус. -  Намерения  твои
были благородными - ты хотел лишь сконструировать государство,  как  можно
более походящее на подлинное, просто неотличимо  похожее,  и  я  с  ужасом
понимаю, что тебе это удалось! С момента твоего возвращения  прошли  часы,
но для них, запертых там, в этом ящике, - целые века. Сколько же ты жизней
загубил для того,  чтобы  спесивый  Экзилий  мог  еще  больше  пыжиться  и
чваниться!
   Ничего уже не отвечая, Трурль направился к своему кораблю и увидел, что
Клапауциус спешит вслед за ним. Крутанув пустолет,  как  волчок,  направил
Трурль его меж двух больших скоплений предвечных звезд и напирал на  рули,
пока Клапауциус не сказал:
   - Ты неисправим. Вечно сначала делаешь, потом  думаешь!  И  что  же  ты
собираешься предпринять, когда мы окажемся там?
   - Отниму у него государство!
   - И что же ты сделаешь с этим государством?
   - Уничтожу! - хотел было крикнуть Трурль, но первый же слог  застрял  у
него в горле. Не зная, что сказать, он буркнул: -  Устрою  выборы.  Пускай
сами себе подыщут справедливых руководителей.
   - Ты их запрограммировал как феодалов и ленников, так что же  им  дадут
выборы, как повлияют на их судьбу? Надо  было  бы  сначала  разрушить  всю
структуру этого государства и заново все соединить...
   - Но где кончается  изменение  структуры  и  где  начинается  переделка
сознания?! - закричал Трурль.
   Клапауциус ничего ему не ответил, и так они летели в угрюмом  молчании,
пока не заметили планетоид Экзилия, и когда  они  кружили  над  ним  перед
посадкой, взор их поразило необычайное зрелище.
   Всю планету  покрывали  неисчислимые  признаки  разумной  деятельности.
Микроскопические мосты, как черточки, виднелись над водами ручейков,  а  в
лужицах, отражающих звезды, полным-полно было кораблей,  словно  плавающих
стружек... Ночное, окутанное мраком  полушарие  покрывала  блестящая  рябь
освещенных городов, а на светлом полушарии тоже повсюду виднелись города и
села, хоть самих обитателей  из-за  их  ничтожной  величины  не  удавалось
разглядеть и в самые  сильные  бинокли.  Только  от  короля  ни  следа  не
осталось, будто почва под ним расступилась.
   - Нет его... - шепнул Клапауциусу изумленный Трурль. - Что  они  с  ним
сделали? Значит, им удалось  выбраться  из  ящика,  и  они  заселили  этот
обломок...
   -  Смотри,  -  сказал  Клапауциус,  указывая  на  облачко,  похожее  на
маленький грибок для штопки чулок, медленно расплывающееся в атмосфере.  -
Они уже знакомы с атомной энергией... А там дальше - видишь эту стеклянную
штуку? Это остатки ящика, которые они превратили в нечто вроде святыни...
   - Не понимаю.  Все  же  это  была  только  модель.  Только  процесс  со
множеством  параметров,  монархический  тренажер,   сопряженная   имитация
переменных в мультистате, - бормотал ошеломленный, обалдевший Трурль.
   - Да. Но ты совершил непростительную ошибку  излишнего  совершенства  в
подражании. Не желая ограничиться часовым механизмом,  ты  создал,  помимо
воли,  из  педантизма,  то,   что   неизбежно   стало   противоположностью
механизма...
   - Не продолжай! - крикнул Трурль.
   Они все смотрели на планету, и тут что-то ударилось об их  корабль,  но
слабо, едва скользнув, - они увидели этот предмет, так  как  освещала  его
исходящая сзади полоска тусклого свечения.  Был  это  кораблик,  а  может,
искусственный  спутник,  удивительно  похожий  на  один  из  тех  стальных
шлепанцев, какие носил тиран Экзилий. Подняв  глаза  кверху,  они  увидели
высоко над планеткой светящееся тело, которого в прежние времена здесь  не
было. И они распознали  в  его  округлой,  идеально  холодной  поверхности
стальные черты Экзилия и поняли, что он сделался Месяцем микроминиантов.

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.