П.П.Бажов.
   Собрание сочинений в трех томах.


   Том первый

--------------------------------------------------------------------------
П. П. БАЖОВ.   Собрание сочинений в трех томах. Том первый.

Под общей редакцией В.А. Бажовой, А.А. Суркова, Е.А. Пермяка.
Государственное Издательство художественной литературы, Москва,  1952 г.
OCR:     NVE  ,  2000 г.
* * *
     Язык  уральских сказов П.П. Бажова изобилует словами местных диалектов.
Просьба  ,  встретив  такое  слово,  не принимать его за ошибку - постарался
проверить  текст  как  можно лучше. В конце тома второго имеется "объяснение
отдельных  слов,  понятий и выражений, встречающихся в сказах", составленное
автором. - ( примечание сканир. )
*******************************************************

        ТОМ  ПЕРВЫЙ.
   СОДЕРЖАНИЕ:


 Медной горы Хозяйка
 Малахитовая шкатулка
 Каменный цветок
 Горный мастер
 Хрупкая веточка
 Железковы покрышки
 Две ящерки
 Приказчиковы подошвы
 Сочневы камешки
 Травяная западенка
 Таюткино зеркальце
 Кошачьи уши
 Про Великого Полоза
 Змеиный след
 Жабреев ходок
 Золотые дайки
 Огневушка-Поскакушка
 Голубая змейка
 Ключ земли
 Синюшкин колодец
 Серебряное копытце
 Ермаковы лебеди
 Золотой волос
 Дорогое имячко


 Народный писатель.  Вступительная статья Л. Скорино
 Примечания
 = = = = = = = = = =



        МЕДНОЙ ГОРЫ ХОЗЯЙКА

     Пошли  раз  двое наших заводских траву смотреть. А покосы у них дальние
были. За Северушкой где-то.
     День  праздничный  был,  и  жарко - страсть. Парун чистый. А оба в горе
робили,  на  Гумешках  то  есть.  Малахит-руду добывали, лазоревку тоже. Ну,
когда и королек с витком попадали и там протча, что подойдет.
     Один-от  молодой  парень был, неженатик, а уж в глазах зеленью отливать
стало.  Другой  постарше.  Этот и вовсе изробленный. В глазах зелено, и щеки
будто зеленью подернулись. И кашлял завсе тот человек.
     В  лесу-то  хорошо.  Пташки  поют-радуются,  от  земли  воспарение, дух
легкий.  Их,  слышь-ко,  и  разморило.  Дошли до Красногорского рудника. Там
тогда железну руду добывали. Легли, значит, наши-то на травку под рябиной да
сразу  и  уснули.  Только  вдруг молодой, - ровно его кто под бок толкнул, -
проснулся.  Глядит,  а  перед  ним  на  грудке руды у большого камня женщина
какая-то  сидит. Спиной к парню, а по косе видать - девка. Коса ссиза-черная
и  не  как у наших девок болтается, а ровно прилипла к спине. На конце ленты
не то красные, не то зеленые. Сквозь светеют и тонко этак позванивают, будто
листовая  медь.  Дивится  парень  на  косу,  а  сам  дальше примечает. Девка
небольшого  росту,  из  себя  ладная  и уж такое крутое колесо - на месте не
посидит.  Вперед  наклонится,  ровно  у себя под ногами ищет, то опять назад
откинется, на тот бок изогнется, на другой. На ноги вскочит, руками замашет,
потом  опять  наклонится.  Однем  словом,  артуть-девка.  Слыхать  - лопочет
что-то,  а  по-каковски  -  неизвестно,  и  с кем говорит - не видно. Только
смешком все.. Весело, видно, ей.
     Парень хотел было слово молвить, вдруг его как по затылку стукнуло.
     -  Мать  ты  моя, да ведь это сама Хозяйка! Ее одежа-то. Как я сразу не
приметил? Отвела глаза косой-то своей.
     А  одежа  и  верно такая, что другой на свете не найдешь. Из шелкового,
слышь-  ко,  малахиту платье. Сорт такой бывает. Камень, а на глаз как шелк,
хоть  рукой  погладить.  "Вот,  -  думает парень, - беда! Как бы только ноги
унести,  пока  не заметила". От стариков он, вишь, слыхал, что Хозяйка эта -
малахитница-то - любит над человеком мудровать. Только подумал так-то, она и
оглянулась. Весело на парня глядит, зубы скалит и говорит шуткой:
     -  Ты  что же, Степан Петрович, на девичью красу даром глаза пялишь? За
погляд-от  ведь  деньги  берут.  Иди-ка  поближе. Поговорим маленько. Парень
испужался,  конечно, а виду не оказывает. Крепится. Хоть она и тайна сила, а
все  ж  таки  девка.  Ну,  а  он парень - ему, значит, и стыдно перед девкой
обробеть.
     -  Некогда,  - говорит, - мне разговаривать. Без того проспали, а траву
смотреть пошли.
     Она посмеивается, а потом и говорит:
     - Будет тебе наигрыш вести. Иди, говорю, дело есть.
     Ну,  парень  видит  -  делать  нечего. Пошел к ней, а она рукой маячит,
обойди-де   руду-то   с   другой  стороны.  Он  обошел  и  видит-ящерок  тут
несчисленно.  И  все,  слышь-ко,  разные.  Одни,  например,  зеленые, другие
голубые,  которые  в  синь  впадают,  а  то  как глина либо песок с золотыми
крапинками.  Одни,  как  стекло  либо  слюда,  блестят,  а другие, как трава
поблеклая, а которые опять узорами изукрашены. Девка смеется.
     -  Не  расступи, - говорит, - мое войско, Степан Петрович. Ты вон какой
большой  да  тяжелый,  а  они  у меня маленьки. - А сама ладошками схлопала,
ящерки и разбежались, дорогу дали.
     Вот  подошел  парень  поближе,  остановился,  а  она  опять  в  ладошки
схлопала, да и говорит, и все смехом:
     -  Теперь  тебе  ступить  некуда.  Раздавишь мою слугу - беда будет. Он
поглядел  под  ноги,  а  там  и земли незнатко. Вес ящерки-то сбились в одно
место, - как пол узорчатый под ногами стал. Глядит Степан - батюшки, да ведь
это  руда  медная!  Всяких  сортов  и хорошо отшлифована. И слюдка тут же, и
обманка, и блески всякие, кои на малахит походят.
     - Ну, теперь признал меня, Степанушка? - спрашивает малахитница, а сама
хохочет-заливается. Потом, мало погодя, и говорит:
     - Ты не пужайся. Худого тебе не сделаю.
     Парню  забедно  стало, что девка над ним насмехается да еще слова такие
говорит. Сильно он осердился, закричал даже:
     - Кого мне бояться, коли я в горе роблю!
     -  Вот  и  ладно,  - отвечает малахитница. - Мне как раз такого и надо,
который  никого  не  боится.  Завтра,  как  в гору спускаться, будет тут ваш
заводской приказчик, ты ему и скажи да, смотри, не забудь слов-то: "Хозяйка,
мол,  Медной  горы заказывала тебе, душному козлу, чтобы ты с Красногорского
рудника убирался. Ежели еще будешь эту мою железную шапку ломать, так я тебе
всю медь в Гумешках туда спущу, что никак ее не добыть".
     Сказала это и прищурилась:
     -  Понял  ли,  Степанушко? В горе, говоришь, робишь, никого не боишься?
Вот и скажи приказчику, как я велела, а теперь иди да тому, который с тобой,
ничего,  смотри,  не  говори. Изробленный он человек, что его тревожить да в
это  дело  впутывать.  И  так  вон  лазоревке сказала, чтоб она ему маленько
пособила.
     И  опять  похлопала  в  ладошки, и все ящерки разбежались. Сама тоже на
ноги  вскочила, прихватилась рукой за камень, подскочила и тоже, как ящерка,
побежала  по  камню-то.  Вместо  рук-ног  -  лапы  у ее зеленые стали, хвост
высунулся,  по  хребтине  до  половины  черная  полоска, а голова человечья.
Забежала на вершину, оглянулась и говорит:
     -  Не  забудь, Степанушко, как я говорила. Велела, мол, тебе, - душному
козлу, - с Красногорки убираться. Сделаешь по-моему, замуж за тебя выйду!
     Парень даже сплюнул вгорячах:
     - Тьфу ты, погань какая! Чтоб я на ящерке женился.
     А она видит, как он плюется, и хохочет.
     - Ладно, - кричит, - потом поговорим. Может, и надумаешь?
     И сейчас же за горку, только хвост зеленый мелькнул.
     Парень  остался  один.  На  руднике тихо. Слышно только, как за грудкой
руды другой-то похрапывает. Разбудил его. Сходили на свои покосы, посмотрели
траву,  к  вечеру  домой  воротились, а у Степана одно на уме: как ему быть?
Сказать  приказчику  такие  слова  -  дело  не малое, а он еще, - и верно, -
душной  был  -  гниль какая-то в нутре у него, сказывают, была. Не сказать -
тоже  боязно.  Она ведь Хозяйка. Какую хошь руду может в обманку перекинуть.
Выполняй  тогда  уроки-то.  А  хуже того, стыдно перед девкой хвастуном себя
оказать.
     Думал-думал, насмелился:
     - Была не была, сделаю, как она велела.
     На  другой  день  поутру,  как  у  спускового  барабана народ собрался,
приказчик  заводской  подошел.  Все,  конечно, шапки сняли, молчат, а Степан
подходит и говорит:
     -  Видел  я  вечор  Хозяйку Медной горы, и заказывала она тебе сказать.
Велит  она  тебе,  душному  козлу,  с Красногорки убираться. Ежели ты ей эту
железную  шапку  спортишь,  так  она  всю медь на Гумешках туда спустит, что
никому не добыть.
     У приказчика даже усы затряслись.
     -  Ты  что  это?  Пьяный, али ума решился? Какая хозяйка? Кому ты такие
слова говоришь? Да я тебя в горе сгною!
     - Воля твоя, - говорит Степан, - а только так мне ведено.
     -  Выпороть  его,  -  кричит  приказчик, - да спустить в гору и в забое
приковать!  А чтобы не издох, давать ему собачьей овсянки и уроки спрашивать
без поблажки. Чуть что - драть нещадно!
     Ну,  конечно,  выпороли  парня  и в гору. Надзиратель рудничный, - тоже
собака  не  последняя,  - отвел ему забой - хуже некуда. И мокро тут, и руды
доброй  нет, давно бы бросить надо. Тут и приковали Степана на длинную цепь,
чтобы,  значит, работать можно было. Известно, какое время было, - крепость.
Всяко гадились над человеком. Надзиратель еще и говорит:
     -  Прохладись  тут  маленько.  А  уроку  с  тебя будет чистым малахитом
столько- то, - и назначил вовсе несообразно.
     Делать  нечего. Как отошел надзиратель, стал Степан каелкой помахивать,
а  парень  все  ж  таки  проворный  был.  Глядит, -ладно ведь. Так малахит и
сыплется,  ровно  кто его руками подбрасывает. И вода куда-то ушла из забоя.
Сухо стало.
     "Вот, - думает, - хорошо-то. Вспомнила, видно, обо мне Хозяйка".
     Только подумал, вдруг звосияло. Глядит, а Хозяйка тут, перед ним.
     -  Молодец,  -  говорит,  -  Степан Петрович. Можно чести приписать. Не
испужался  душного  козла.  Хорошо  ему  сказал. Пойдем, видно, мое приданое
смотреть. Я тоже от своего слова не отпорна.
     А  сама  принахмурилась,  ровно  ей  это  нехорошо. Схлопала в ладошки,
ящерки набежали, со Степана цепь сняли, а Хозяйка им распорядок дала:
     -  Урок  тут  наломайте  вдвое.  И чтобы наотбор малахит был, шелкового
сорту. - Потом Степану говорит: - Ну, женишок, пойдем смотреть мое приданое.
     И  вот  пошли.  Она  впереди,  Степан  за  ней.  Куда она идет - все ей
открыто.  Как комнаты большие под землей стали, а стены у них разные. То все
зеленые,  то  желтые  с  золотыми крапинками. На которых опять цветы медные.
Синие  тоже есть, лазоревые. Однем словом, изукрашено, что и сказать нельзя.
И платье на ней - на Хозяйке-то - меняется. То оно блестит, будто стекло, то
вдруг полиняет, а то алмазной осыпью засверкает, либо скрасна медным станет,
потом опять шелком зеленым отливает. Идут-идут, остановилась она.
     -  Дальше,  - говорит, - на многие версты желтяки да серяки с крапинкой
пойдут.  Что  их  смотреть?  А это вот под самой Красногоркой мы. Тут у меня
после Гумешек самое дорогое место.
     И  видит Степан огромадную комнату, а в ней постеля, столы, табуреточки
-   все  из  корольковой  меди.  Стены  малахитовые  с  алмазом,  а  потолок
темнокрасный под чернетью, а на ем цветки медны.
     -  Посидим,  -  говорит, - тут, поговорим. Сели это они на табуреточки,
малахитница и спрашивает:
     - Видал мое приданое?
     - Видал, - говорит Степан.
     - Ну, как теперь насчет женитьбы?
     А  Степан  и  не  знает,  как отвечать. У него, слышь-ко, невеста была.
Хорошая  девушка,  сиротка  одна.  Ну, конечно, против малахитницы где же ей
красотой  равняться!  Простой человек, обыкновенный. Помялся-помялся Степан,
да и говорит:
     - Приданое у тебя царям впору, а я человек рабочий, простой.
     -  Ты,  -  говорит,  - друг любезный, не вихляйся. Прямо говори, берешь
меня замуж али нет? - И сама вовсе принахмурилась.
     Ну, Степан и ответил напрямки:
     - Не могу, потому другой обещался.
     Молвил так-то и думает: огневается теперь. А она , вроде обрадовалась.
     -  Молодец, - говорит, - Степанушке. За приказчика тебя похвалила, а за
это  вдвое  похвалю.  Не  обзарился  ты  на  мои богатства, не променял свою
Настеньку  на  каменну девку. - А у парня, верно, невесту-то Настей звали. -
Вот,  -  говорит,  -  тебе  подарочек  для твоей невесты, - и подает большую
малахитову  шкатулку. А там, слышь-ко, всякий женский прибор. Серьги, кольца
и протча, что даже не у всякой богатой невесты бывает.
     - Как же, - спрашивает парень, - я с эким местом наверх подымусь?
     -  Об  этом  не  печалься.  Все  будет  устроено,  и от приказчика тебя
вызволю,  и жить безбедно будешь со своей молодой женой, только вот тебе мой
сказ- обо мне, чур, потом не вспоминай. Это третье тебе мое испытание будет.
А теперь давай поешь маленько.
     Схлопала  опять  в  ладошки,  набежали  ящерки - полон стол установили.
Накормила   она  его  щами  хорошими,  пирогом  рыбным,  бараниной,  кашей и
протчим, что по русскому обряду полагается. Потом и говорит:
     - Ну, прощай, Степан Петрович, смотри не вспоминай обо мне. - А у самой
слезы.  Она  это  руку  подставила,  а  слезы  кап-кап  и на руке зернышками
застывают.  Полнехонька  горсть.  -  На-ка  вот,  возьми на разживу. Большие
деньги за эти камешки люди дают. Богатый будешь, - и подает ему.
     Камешки холодные, а рука, слышь-ко, горячая, как есть живая, и трясется
маленько. Степан принял камешки, поклонился низко и спрашивает:
     - Куда мне итти? - А сам тоже невеселый стал.
     Она  указала перстом, перед ним и открылся ход, как штольня, и светло в
ней,  как  днем.  Пошел  Степан  по  этой  штольне, - опять всяких земельных
богатств  нагляделся  и  пришел  как  раз  к своему забою. Пришел, штольня и
закрылась,  и  все  стало  по-старому.  Ящерка  прибежала,  цепь ему на ногу
приладила, а шкатулка с подарками вдруг маленькая стала, Степан и спрятал ее
за пазуху. Вскоре надзиратель рудничный подошел. Посмеяться ладил, а видит -
у  Степана  поверх  урока  наворочено, и малахит отбор, сорт-сортом. "Что, -
думает, - за штука? Откуда это?" Полез в забой, осмотрел все да и говорит:
     -  В эком-то забое всяк сколь хошь наломает. - И повел Степана в другой
забой, а в этот своего племянника поставил.
     На  другой  день стал Степан работать, а малахит так и отлетает, да еще
королек  с  витком  попадать  стали,  а  у  того-у племянника-то, - скажи на
милость, ничего доброго нет, все обальчик да обманка идет. Тут надзиратель и
сметил дело. Побежал к приказчику. Так и так.
     - Не иначе, - говорит, - Степан душу нечистой силе продал.
     Приказчик на это и говорит:
     -  Это  его  дело, кому он душу продал, а нам свою выгоду поиметь надо.
Пообещай  ему,  что  на волю выпустим, пущай только малахитовую глыбу во сто
пуд найдет.
     Велел  все  ж  таки приказчик расковать Степана и приказ такой дал - на
Красногорке работы прекратить.
     -  Кто, - говорит, - его знает? Может, этот дурак от ума тогда говорил.
Да и руда там с медью пошла, только чугуну порча.
     Надзиратель объявил Степану, что от его требуется, а тот ответил:
     -  Кто  от  воли  откажется?  Буду  стараться,  а найду ли - это уж как
счастье мое подойдет.
     Вскорости нашел им Степан глыбу такую. Выволокли ее наверх. Гордятся, -
вот-де  мы  какие,  а  Степану  воли не дали. О глыбе написали барину, тот и
приехал из самого, слышь ко, Сам-Петербурху. Узнал, как дело было, и зовет к
себе Степана.
     -  Вот  что, - говорит, - даю тебе свое дворянское слово отпустить тебя
на  волю, ежели ты мне найдешь такие малахитовые камни, чтобы, значит, из их
вырубить столбы не меньше пяти сажен долиной.
     Степан отвечает:
     -  Меня  уж  раз  оплели.  Ученый  я  ноне.  Сперва вольную пиши, потом
стараться буду, а что выйдет - увидим.
     Барин, конечно, закричал, ногами затопал, а Степан одно, свое:
     -  Чуть было не забыл - невесте моей тоже вольную пропиши, а то что это
за порядок-сам буду вольный, а жена в крепости.
     Барин видит - парень не мягкий. Написал ему актовую бумагу.
     - На, - говорит, -только старайся, смотри.
     А Степан все свое.
     - Это уж как счастье поищет.
     Нашел,  конечно,  Степан. Что ему, коли он все нутро горы вызнал и сама
Хозяйка  ему  пособляла.  Вырубили из этой малахитаны столбы, какие им надо,
выволокли  наверх,  и  барин  их  на  приклад  в самую главную церкву в Сам-
Петербурхе  отправил.  А глыба-та, которую Степан сперва нашел, и посейчас в
нашем городу, говорят. Как редкость ее берегут.
     С  той поры Степан на волю вышел, а в Гумешках после того все богатство
ровно  пропало.  Много-много  лазоревка идет, а больше обманка. О корольке с
витком  и  слыхом не слыхать стало, и малахит ушел, вода долить стала. Так с
той  поры  Гумешки  на убыль и пошли, а потом их и вовсе затопило. Говорили,
что  это  Хозяйка  огневалась  за  столбы-то,  слышь-ко,  что  их  в  церкву
поставили. А ей это вовсе ни к чему.
     Степан  тоже  счастья  в  жизни не поимел. Женился он, семью завел, дом
обстроил,  все как следует. Жить бы ровно да радоваться, а он невеселый стал
и здоровьем хезнул. Так на глазах и таял.
     Хворый-то  придумал  дробовичок  завести  и  на охоту повадился. И все,
слышь- ко, к Красногорскому руднику ходит, а добычи домой не носит. В осенях
ушел  так-то да и с концом. Вот его нет, вот его нет... Куда девался? Сбили,
конечно,  народ,  давай  искать. А он, слышь-ко, на руднике у высокого камня
мертвый  лежит,  ровно  улыбается,  и  ружьишечко  у  него тут же в сторонке
валяется,  не стрелено из него. Которые люди первые набежали, сказывали, что
около  покойника  ящерку  зеленую  видели, да такую большую, каких и вовсе в
наших  местах не бывало. Сидит будто над покойником, голову подняла, а слезы
у  ей  так  и  каплют.  Как  люди ближе подбежали-она на камень, только ее и
видели.  А  как  покойника домой привезли да обмывать стали - глядят: у него
одна  рука  накрепко  зажата,  и  чуть  видно  из  нее зернышки зелененькие.
Полнехонька  горсть. Тут один знающий случился, поглядел сбоку на зернышки и
говорит:
     -  Да  ведь  это  медный  изумруд!  Редкостный-  камень, дорогой. Целое
богатство тебе, Настасья, осталось. Откуда только у него эти камешки?
     Настасья  -  жена-то его - объясняет, что никогда покойник ни про какие
такие  камешки  не  говаривал. Шкатулку вот дарил ей, когда еще женихом был.
Большую шкатулку, малахитову. Много в ей добренького, а таких камешков нету.
Не видывала.
     Стали  те  камешки  из  мертвой  Степановой  руки  доставать,  а  они и
рассыпались в пыль. Так и не дознались в ту пору, откуда они у Степана были.
Копались  потом  на  Красногорке.  Ну, руда и руда, бурая, с медным блеском.
Потом уж кто-то вызнал, что это у Степана слезы Хозяйки Медной горы были. Не
продал  их,  слышь-ко,  никому,  тайно  от  своих  сохранял, с ними и смерть
принял. А?
     Вот она, значит, какая Медной горы Хозяйка!
     Худому с ней встретиться - горе, и доброму - радости мало.



        МАЛАХИТОВАЯ ШКАТУЛКА

     У  Настасьи,  степановой-то  вдовы,  шкатулка  малахитова  осталась. Со
всяким  женским  прибором.  Кольца  там, серьги и протча по женскому обряду.
Сама Хозяйка Медной горы одарила Степана этой шкатулкой, как он еще жениться
собирался.
     Настасья  в  сиротстве  росла,  не  привыкла к экому-то богатству, да и
нешибко  любительница  была  моду  выводить.  С  первых  годов,  как жили со
Степаном,  надевывала,  конечно,  из  этой  шкатулки.  Только  не  к душе ей
пришлось.  Наденет кольцо... Ровно как раз впору, не жмет, не скатывается, а
пойдет  в церкву или в гости куда-замается. Как закованный палец-от, в конце
нали  посинеет.  Серьги  навесит  -  хуже  того.  Уши так оттянет, что мочки
распухнут.  А  на  руку  взять-не тяжелее тех, какие Настасья всегда носила.
Буски  в шесть ли семь рядов только раз и примерила. Как лед кругом шеи-то и
не согреваются нисколько. На люди те буски вовсе не показывала. Стыдно было.
     - Ишь, скажут, какая царица в Полевой выискалась!
     Степан  тоже  не понуждал жену носить из этой шкатулки. Раз даже как-то
сказал:
     - Убери-ко куда от греха подальше.
     Настасья  и  поставила  шкатулку  в  самый  нижний сундук, где холсты и
протча про запас держат.
     Как  Степан умер да камешки у него в мертвой руке оказались, Настасье и
причтелось  ту  шкатулку  чужим  людям  показать. А тот знающий, который про
Степановы камешки обскаэал, и говорит Настасье потом, как народ схлынул:
     - Ты, гляди, не мотни эту шкатулку за пустяк. Больших тысяч она стоит.
     Он,  этот  человек-от,  ученой  был, тоже из вольных. Ране-то в щегарях
ходил,  да его отстранили: ослабу-де народу дает. Ну, и винцом не брезговал.
Тоже  добра  кабацка  затычка был, не тем будь помянут, покойна головушка. А
так во всем правильный. Прошенье написать, пробу смыть, знаки оглядеть - все
по совести делал, не как иные протчие, абы на полштофа сорвать. Кому-кому, а
ему  всяк поднесет стаканушку праздничным делом. Так он на нашем заводе и до
смерти дожил. Около народа питался.
     Настасья  от  мужа  слыхала,  что  этот  щегарь  правильный  и  в делах
смышленый, даром что к винишку пристрастье поимел. Ну, и послушалась его.
     -  Ладно,  - говорит, - поберегу на черный день. - И поставила шкатулку
на старо место.
     Схоронили  Степана,  сорочины отправили честь-честью. Настасья - баба в
соку  да  и  с  достатком, стали к ней присватываться. А она, женщина умная,
говорит всем одно:
     - Хоть золотой второй, а все робятам вотчим.
     Ну, отстали по времени.
     Степан хорошее обеспечение семье оставил. Дом справный, лошадь, корова,
обзаведенье   полное.  Настасья  баба  работящая,  робятишки  пословные,  не
охтимнеченьки  живут.  Год  живут, два живут, три живут. Ну, забеднели все ж
таки.  Где  же  одной  женщине с малолетками хозяйство управить! Тоже ведь и
копейку  добыть  где-то надо. На соль хоть. Тут родня и давай Настасье в уши
напевать:
     -  Продай  шкатулку-то!  На  что она тебе? Что впусте добру лежать. Все
едино и Танюшка, как вырастет, носить не будет. Вон там штучки какие! Только
барам  да  купцам впору покупать. С нашим-то ремьем не наденешь эко место. А
люди деньги бы дали. Разоставок тебе.
     Однем  словом, наговаривают. И покупатель, как ворон на кости, налетел.
Из купцов все. Кто сто рублей дает, кто двести.
     - Робят-де твоих жалеем, по вдовьему положению нисхождение тебе делаем.
     Ну,  оболванить  ладят  бабу,  да  не  на  ту  попали.  Настасья хорошо
запомнила,  что ей старый щегарь говорил, не продает за такой пустяк. Тоже и
жалко.  Как-никак женихово подаренье, мужнина память. А пуще того девчоночка
у ней младшенькая слезами улилась, просит:
     - Мамонька, не продавай! Мамонька, не продавай! Лучше я в люди пойду, а
тятину памятку побереги.
     От  Степана,  вишь, осталось трое робятишек-то. Двое нарнишечки. Робята
как  робята,  а эта, как говорится, ни в мать, ни в отца. Еще при степановой
бытности, как вовсе маленькая была, на эту девчоночку люди дивовались. Не то
что девки-бабы, а и мужики Степану говорили:
     - Не иначе эта у тебя, Степан, из кистей выпала.
     В  кого  только  зародилась!  Сама  черненька  да  басенька,  а  глазки
зелененьки. На наших девчонок будто и вовсе не походит.
     Степан пошутит, бывало:
     -  Это  не  диво,  что  черненька.  Отец-то  ведь  с  малых лет в земле
скыркался.  А  что  глазки  зеленые  -  тоже дивить не приходится. Мало ли я
малахиту барину Турчанинову набил. Вот памятка мне и осталась.
     Так  эту  девчоночку  Памяткой и звал. - Ну-ка ты, Памятка моя!-И когда
случалось   ей   что  покупать,  так  завсегда  голубенького  либо  зеленого
принесет.
     Вот  и  росла  та  девчоночка  на  примете  у  людей.  Ровно и всамделе
гарусинка из праздничного пояса выпала- далеко ее видно. И хоть она не шибко
к  чужим  людям ластилась, а всяк ей - Танюшка да Танюшка. Самые - завидущие
бабешки,  и  те  любовались.  Ну,  как,  -  красота! Всякому мило. Одна мать
повздыхивала:  -  Красота-то-красота,  да  не  наша.  Ровно кто подменил мне
девчонку.
     По  Степану шибко эта девчоночка убивалась. Чисто уревелась вся, с лица
похудела,  одни  глаза  остались.  Мать и придумала дать Танюшке ту шкатулку
малахитову - пущай де позабавится. Хоть маленькая, а девчоночка,-с малых лет
им  лестно на себя-то навздевать. Танюшка и занялась разбирать эти штучки. И
вот диво - которую примеряет, та и по ней. Мать-то иное и не знала к чему, а
эта все знает. Да еще говорит:
     -  Мамонька,  сколь хорошо тятино-то подаренье! Тепло от него, будто на
пригревинке сидишь,-да еще кто тебя мягким гладит.
     Настасья  сама нашивала, помнит, как у нее пальцы затекали, уши болели,
шея  не  могла согреться. Вот и думает: "Неспроста это. Ой, неспроста!" - да
поскорей  шкатулку-то  опять  в  сундук. Только Танюшка с той поры нет-нет и
запросит:
     - Мамонька, дай поиграть тятиным подареньем!
     Настасья когда и пристрожит, ну, материнско сердце - пожалеет, достанет
шкатулку, только накажет :
     - Не изломай чего !
     Потом,  когда  подросла  Танюшка,  она и сама стала шкатулку доставать.
Уедет мать со старшими парнишечками на покос или еще куда, Танюшка останется
домовничать.  Сперва, конечно, управит, что мать наказывала. Ну, чашки-ложки
перемыть,   скатерку   стряхнуть,   в  избе  -  сенях  веничком  подмахнуть,
куричешкам  корму  дать,  в  печке  поглядеть. Справит все поскорее, да и за
шкатулку.  Из  верхних-то  сундуков  к  тому  времени один остался, да и тот
легонький  стал.  Танюшка  сдвинет  его  на табуреточку, достанет шкатулку и
перебирает камешки, любуется, на себя примеряет.
     Раз к ней и забрался хитник. То ли он в ограде спозаранку прихоронился,
то ли потом незаметно где пролез, только из суседей никто не видал, чтобы он
по улице проходил. Человек незнамый, а по делу видать кто-то навел его, весь
порядок обсказал.
     Как   Настасья  уехала,  Танюшка  побегала  много-мало  по  хозяйству и
забралась  в  избу  поиграть отцовскими камешками. Надела наголовник, серьги
навесила.  В  это  время  и пых в избу этот хитник. Танюшка оглянулась -  на
пороге  мужик  незнакомый, с топором. И топор-то ихний. В сенках, в уголочке
стоял.  Только  что  Танюшка его переставляла, как в сенках мела. Испугалась
Танюшка,  сидит, как замерла, а мужик сойкиул, топор выронил и обеими руками
глаза захватил, как обожгло их. Стонет-кричит:
     - Ой, батюшки, ослеп я! Ой, ослеп! - а сам глаза трет.
     Танюшка видит - неладно с человеком, стала спрашивать:
     -  Ты как, дяденька, к нам зашел, пошто топор взял? А тот, знай, стонет
да  глаза свои трет. Танюшка его и пожалела - зачерпнула ковшик воды, хотела
подать, а мужик так и шарахнулся спиной к двери.
     - Ой, не подходи! - Так в сенках и сидел и двери завалил, чтобы Танюшка
ненароком  не  выскочила.  Да  она  нашла  ход  -  выбежала через окошко и к
суседям.  Ну,  пришли.  Стали спрашивать, что за человек, каким случаем? Тот
промигался  маленько, объясняет - проходящий-де, милостинку хотел попросить,
да что-то с глазами попритчилось.
     - Как солнцем ударило. Думал - вовсе ослепну. От жары, что ли.
     Про  топор и камешки Танюшка суседям не сказала. Те и думают: "Пустяшно
дело. Может, сама же забыла ворота запереть, вот проходящий и зашел, а тут с
ним  и случилось что-то. Мало ли бывает". До Настасьи все ж таки проходящего
не отпустили. Когда она с сыновьями приехала, этот человек ей рассказал, что
суседям  рассказывал. Настасья видит - все в сохранности, вязаться не стала.
     Ушел тот человек, и суседи тоже.
     Тогда  Танюшка матери и выложила, как дело было. Тут Настасья и поняла,
что  за шкатулкой приходил, да взять-то ее, видно, не просто. А сама думает:
"Оберегать-то ее все ж таки покрепче надо".
     Взяла  да  потихоньку  от Танюшки и других робят и зарыла ту шкатулку в
голбец.
     Уехали  опять  все  семейные.  Танюшка  хватилась  шкатулки,  а ее быть
бывало.  Горько  это показалось Танюшке, а тут вдруг теплом ее опахнуло. Что
за  штука?  Откуда?  Огляделась, а из-под полу свет. Танюшка испугалась - не
пожар  ли?  Заглянула  в  голбец,  там  в одном уголке свет. Схватила ведро,
плеснуть  хотела  -  только ведь огня-то нет и дымом не пахнет. Покопалась в
том  месте, видит - шкатулка. Открыла, а камни-то ровно еще краше стали. Так
и  горят  разными  огоньками, и светло от них, как при солнышке. Танюшка и в
избу не потащила шкатулку. Тут в голбце и наигралась досыта.
     Так  с той поры и повелось. Мать думает: "Вот хорошо спрятала, никто не
знает",  -  а  дочь,  как  домовничать,  так  и урвет часок поиграть дорогим
отцовским  подареньем. Насчет продажи Настасья и говорить родне не давала. -
По  миру  впору  придет  -  тогда  продам.  Хоть  круто  ей приходилось, - а
укрепилась.  Так еще сколько-то годов перемогались, дальше на поправу пошло.
Старшие  робята  стали  зарабатывать  маленько,  да  и Танюшка не сложа руки
сидела.  Она,  слышь-ко, научилась шелками да бисером шить. И так научилась,
что  самолучшие  барские  мастерицы  руками хлопали -откуда узоры берет, где
шелка достает?
     А  тоже  случаем  вышло.  Приходит  к  ним  женщина.  Небольшого росту,
чернявая, в настасьиных уж годах, а востроглазая и, по всему видать, шмыгало
такое,  что  только держись. На спине котомочка холщовая, в руке черемуховый
бадожок, вроде как странница. Просится у Настасьи:
     -  Нельзя  ли,  хозяюшка,  у  тебя  денек-другой отдохнуть? Ноженьки не
несут, а итти не близко.
     Настасья сперва подумала, не подослана ли опять за шкатулкой, потом все
ж таки пустила.
     -  Места не жалко. Не пролежишь, поди, и с собой не унесешь. Только вот
кусок-от  у нас сиротский. Утром - лучок с кваском, вечером квасок с лучком,
вся и перемена. Отощать не боишься, так милости просим, живи, сколь надо.
     А  странница  уж бадожок свой поставила, котомку на припечье положила и
обуточки  снимает.  Настасье  это  не  по  нраву  пришлось, а смолчала. "Ишь
неочесливая!  Приветить  ее  не успели, а она на-ко - обутки сняла и котомку
развязала".
     Женщина, и верно, котомочку расстегнула и пальцем манит к себе Танюшку:
     -  Иди-ко,  дитятко,  погляди на мое рукоделье. Коли поглянется, и тебя
выучу... Видать, цепкий глаэок-от на это будет!
     Танюшка подошла, а женщина и подает ей ширинку (полотенце - прим.скан.)
маленькую,  концы  шелком  шиты.  И  такой-то,  слышь-ко, жаркий узор на той
ширинке, что ровно в избе светлее и теплее стало.
     Танюшка так глазами и впилась, а женщина посмеивается.
     - Поглянулось. знать, доченька, мое рукодельице? Хочешь - выучу?
     - Хочу, - говорит.
     Настасья так и взъелась-
     - И думать забудь! Соли купить не на что, а ты
придумала шелками шить! Припасы-то, поди-ко, денег стоят.
     -  Про то не беспокойся, хозяюшка, - говорит странница. - Будет понятие
у доченьки - будут и припасы. За твою хлеб-соль оставлю ей - надолго хватит.
А дальше сама увидишь. За наше-то мастерство денежки платят. Не даром работу
отдаем. Кусок имеем.
     Тут Настасье уступить пришлось.
     -  Коли припасов уделишь, так о чем не поучиться. Пущай поучится, сколь
понятия хватит. Спасибо тебе скажу.
     Вот  эта  женщина  и  занялась  Танюшку  учить. Скорехонько Танюшка все
переняла,  будто  раньше  которое знала. Да вот еще что. Танюшка не то что к
чужим,  к  своим неласковая была, а к этой женщине так и льнет, так и льнет.
Настасья скоса запоглядывала:
     "Нашла себе новую родню. К матери не подойдет, а к бродяжке прилипла!"
     А  та  еще  ровно  дразнит,  все Танюшку дитятком да доченькой зовет, а
крещеное  имя  ни разочку не помянула. Танюшка видит, что мать в обиде, а не
может  себя  сдержать.  До  того, слышь-ко, вверилась этой женщине, что ведь
сказала ей про шкатулку-то!
     -  Есть,  -  говорит,  -  у  нас  дорогая  тятина  памятка  -  шкатулка
малахитова. Вот где каменья! Век бы на них глядела.
     -  Мне  покажешь,  доченька?  -  спрашивает  женщина.
     Танюшка даже не подумала, что это неладно. - Покажу, - говорит, - когда
дома никого из семейных не будет.
     Как  вывернулся  такой  часок,  Танюшка  и позвала ту женщину в голбец.
Достала  Танюшка  шкатулку,  показывает,  а  женщина поглядела маленько да и
говорит:
     -  Надень  ко  на  себя - виднее будет. Ну, Танюшка, - не того слова, -
стала надевать, а та, знай, похваливает.
     - Ладно, доченька, ладно! Капельку только поправить надо.
     Подошла поближе, да и давай пальцем в камешки тыкать. Который заденет -
тот  и  загорится  по-другому.  Танюшке  иное видно, иное - нет. После этого
женщина и говорит:
     - Встань-ко, доченька, пряменько.
     Танюшка  встала, а женщина и давай ее потихоньку гладить по волосам, по
спине. Всю огладила, а сама наставляет:
     -  Заставлю  тебя  повернуться, так ты, смотри, на меня не оглядывайся.
Вперед гляди, примечай, что будет, а ничего не говори. Ну, поворачивайся!
     Повернулась  Танюшка  -  перед  ней  помещение,  какого она отродясь не
видывала.  Не то церква, не то что. Потолки высоченные на столбах из чистого
малахиту.  Стены  тоже  в  рост  человека  малахитом выложены, а по верхнему
карнизу  малахитовый  узор  прошел. Прямо перед Танюшкой, как вот в зеркале,
стоит  красавица,  про каких только в сказках сказывают. Волосы, как ночь, а
глаза  зеленые.  И вся-то она изукрашена дорогими каменьями, а платье на ней
из  зеленого бархату с переливом. И так это платье сшито, как вот у цариц на
картинках.  На  чем  только  держится. Со стыда бы наши заводские сгорели на
людях  такое надеть, а эта зеленоглазая стоит себе спокойнешенько, будто так
и  надо. Народу в том помещенье полно. По-господски одеты, и все в золоте да
заслугах.  У  кого спереду навешано, у кого сзади нашито, а у кого и со всех
сторон.  Видать,  самое  вышнее  начальство.  И  бабы  ихние  тут  же.  Тоже
голоруки,  гологруды,  каменьями  увешаны. Только где им до зеленоглазой! Ни
одна в подметки не годится.
     В  ряд  с  зеленоглазой  какой-то  белобрысенький.  Глаза  враскос, уши
пенечками,  как  есть заяц. А одежа на нем - уму помраченье. Этому золота-то
мало  показалось, так он, слышь-ко, на обую камни насадил. Да такие сильные,
что,  может,  в  десять  лет один такой найдут. Сразу видать - заводчик это.
Лопочет  тот  заяц  зеленоглазой-то,  а она хоть бы бровью повела, будто его
вовсе  нет.  Танюшка  глядит  на  эту  барыню,  дивится  на нее и только туг
заметила:
     - Ведь каменья-то на ней тятины! - сойкала Танюшка, и ничего не стало.
     А женщина та посмеивается:
     - Не доглядела, доченька! Не тужи, по времени доглядишь.
     Танюшка, конечно, доспрашивается - где это такое помещенье?
     -  А  это,  -  говорит,  - царский дворец. Та самая палата, коя здешним
малахитом изукрашена - твой покойный отец его добывал-то.
     - А это кто в тятиных уборах и какой это с ней заяц?
     - Ну, этого не скажу, сама скоро узнаешь.
     В  тот  же  день,  как  пришла Настасья домой, эта женщина собираться в
дорогу  стала. Поклонилась низенько хозяйке, подала Танюшке узелок с шелками
да  бисером,  потом достала пуговку махонькую. То ли она из стекла, то ли из
дурмашка на простую грань обделана. Подает ее Танюшке, да и говорит:
     -  Прими-ко, доченька, от меня памятку. Как что забудешь по работе либо
трудный случай подойдет, погляди на эту пуговку. Тут тебе ответ и будет.
     Сказала так-то и ушла. Только ее и видели.
     С  той  вот поры Танюшка и стала мастерицей, а уж в годы входить стала,
вовсе невестой глядит. Заводские парни о настасьины окошки глаза обмозолили,
а  подступить  к  Танюшке  боятся.  Вишь, неласковая она, невеселая, да и за
крепостного где же вольная пойдет. Кому охота петлю надевать?
     В  барском  доме  тоже  проведали  про  Танюшку из-за мастерства-то ее.
Подсылать  к ней стали. Лакея помоложе да поладнее оденут по-господски, часы
с  цепкой  дадут  и  пошлют  к  Танюшке,  будто  за  делом каким. Думают, не
обзарится  ли  девка  на экого молодца. Тогда ее обратать можно. Толку все ж
таки  не выходило. Скажет Танюшка что по делу, а другие разговоры того лакея
безо внимания. Надоест, так еще надсмешку подстроит:
     -  Ступай-ко,  любезный, ступай! Ждут ведь. Боятся, поди, как бы у тебя
часы  потом  не  изошли и цепка не помедела- Вишь, без привычки-то как ты их
мозолишь.
     Ну,  лакею  или  другому барскому служке эти слова, как собаке кипяток.
Бежит, как ошпаренный, фырчит про себя:
     - Разве это девка? Статуй каменный, зеленоглазый! Такую ли найдем!
     Фырчит  так-то,  а  самого  уж  захлестнуло. Которого пошлют, забыть не
может  танюшкину  красоту.  Как  привороженного к тому месту тянет-хоть мимо
пройти,   в  окошко  поглядеть.  По  праздникам  чуть  не  всему  заводскому
холостяжнику дело на той улице. Дорогу у самых окошек проторили, а Танюшка и
не глядит. Суседки уж стали Настасью корить:
     -  Что это у тебя Татьяна шибко высоко себя повела? Подружек у ней нет,
на  парней глядеть не хочет. Царевича-королевича ждет аль в христовы невесты
ладится?
     Настасья на эти покоры только вздыхает:
     - Ой, бабоньки, и сама не ведаю. И так-то у меня девка мудреная была, а
колдунья  эта  проходящая  вконец  ее  извела.  Станешь  ей  говорить, а она
уставится  на  свою  колдовскую  пуговку  и  молчит.  Так бы и выбросила эту
проклятую  пуговку,  да  по  делу она ей на пользу. Как шелка переменить или
что,  так  в  пуговку  и  глядит. Казала и мне, да у меня, видно, глаза тупы
стали,  не  вижу.  Налупила  бы  девку,  да,  вишь, она у нас старательница.
Почитай,  ее  работой  только  и  живем. Думаю-думаю так-то да и зареву. Ну,
тогда  она  скажет:  "Мамонька,  ведь  знаю  я,  что тут моей судьбы нет. То
никого  и  не привечаю и на игрища не хожу. Что зря людей в тоску вгонять? А
что  под  окошком  сижу,  так  работа  моя  того  требует.  За  что  на меня
приходишь? Что я худого сделала?" Вот и ответь ей!
     Ну,  жить все ж таки ладно стали. Танюшкино рукоделье на моду пошло. Не
то что в заводе аль в нашем городе, по другим местам про него узнали, заказы
посылают  и деньги платят немалые. Доброму мужику впору столько-то заробить.
     Только  тут  беда  их  и пристигла - пожар случился. А ночью дело было.
Пригон,  завозня, лошадь, корова, снасть всяка - все сгорело. С тем только и
остались,  в  чем  выскочили.  Шкатулку, однако, Настасья выхватила, успела-
таки. На другой день и говорит.
     - Видно, край пришел - придется продать шкатулку.
     Сыновья в один голос:
     - Продавай, мамонька. Не продешеви только..
     Танюшка  украдкой  на  пуговку  поглядела,  а там зеленоглазая маячит -
пущай продают. Горько стало Танюшке, а что поделаешь? Все равно уйдет отцова
памятка этой зеленоглазой. Вздохнула и говорит.
     -  Продавать  -  так  продавать, - И даже не стала на прощанье те камни
глядеть.
     И то сказать - у суседей приютились, где тут раскладываться.
     Придумали  так  - продать-то, а купцы уж тут как тут. Кто, может, сам и
поджог-от  подстроил,  чтобы  шкатулкой  завладеть. Тоже ведь народишко-то -
ноготок,  доцарапается! Видят, - робята подросли - больше дают. Пятьсот там,
семьсот,  один  до  тысячи  дошел.  По  заводу  деньги  немалые, можно на их
обзавестись.  Ну, Настасья запросила все ж таки две тысячи. Ходят, значит, к
ней,   рядятся.   Накидывают  помаленьку,  а  сами  друг  от  друга  таятся,
сговориться меж собой не могут. Вишь, кусок-от такой - ни одному отступиться
неохота. Пока они так-то ходили, в Полевую и приехал новый приказчик.
     Когда ведь они - приказчики-то - подолгу сидят, а в те годы им какой-то
перевод  случился.  Душного  козла, который при Степане был, старый барин на
Крылатовско за вонь отставил. Потом был Жареной Зад. Рабочие его на болванку
посадили.  Тут  заступил  Северьян Убойца. Этого опять Хозяйка Медной горы в
пусту  породу  перекинула.  Там  еще  двое ли, трое каких-то были, а потом и
приехал этот.
     Он,  сказывают,  из  чужестранных  земель  был,  на всяких языках будто
говорил,  а  по-русски  похуже.  Чисто-то выговаривал одно - пороть. Свысока
так,  с  растяжкой  - па-роть. О какой недостаче ему заговорят, одно кричат:
пароть! Его Паротей и прозвали.
     На  деле  этот Паротя не шибко худой был. Он хоть кричал, а вовсе народ
на  пожарну  не  гонял.  Тамошним охлестышам вовсе и дела не стало. Вздохнул
маленько народ при этом Пароте.
     Тут,  вишь,  штука-то  в чем. Старый барин к той поре вовсе утлый стал,
еле  ногами перебирал. Он и придумал сына женить на какой-то там графине ли,
что  ли.  Ну,  а у этого молодого барина была полюбовница, и он к ей большую
приверженность  имел. Как делу быть? Неловко все ж таки. Что новые сватовья:
скажут? Вот старый барин и стал сговаривать ту женщину сынову-то полюбовницу
-  за  музыканта.  У  барина  же  этот музыкант служил. Робятишек на музыках
обучал и так разговору чужестранному, как ведется по ихнему положению.
     -  Чем,  -  говорит,  - тебе так-то жить - на худой славе, выходи-ко ты
замуж.  Приданым  тебя  оделю,  а мужа приказчиком в Полевую пошлю. Там дело
направлено,  пущай только построже народ держит. Хватит, поди, на это толку,
что  хоть  и  музыкант.  А  ты  с  ним лучше лучшего проживешь в Полевой-то.
Первый  человек, можно сказать, будешь. Почет тебе, уважение от всякого. Чем
плохо?
     Бабочка  сговорная  оказалась.  То  ли она в рассорке с молодым барином
была, то ли хитрость поимела.
     -  Давно,  -  говорит,  -  об  этом  мечтанье  имела,  да  сказать - не
насмелилась.
     Ну, музыкант, конечно, сперва уперся:
     - Не желаю, - шибко про нее худа слава, потаскуха вроде..
     Только  барин  -  старичонко хитрой. Недаром заводы нажил. Живо обломал
этого  музыканта.  Припугнул  чем  али  улестил,  либо подпоил - ихнее дело,
только  вскорости  свадьбу  справили,  и  молодые поехали в Полевую. Так вот
Паротя  и  появился  в  нашем заводе. Недолго только прожил, а так - что зря
говорить - человек не вредный. Потом, как Полторы Хари вместо его заступил -
из своих заводских, так жалели даже этого Паротю.
     Приехал  с  женой  Паротя  как  раз  в  ту  пору,  как  купцы  Настасью
обхаживали. Паротина баба тоже видная была. Белая да румяная - однем словом,
полюбовница.  Небось, худу-то бы не взял барин. Тоже, поди, выбирал! Вот эта
паротина  жена  и  прослышала  -  шкатулку  продают.  "Дай-ко,  -  думает, -
посмотрю, может, всамделе стоющее что".
     Живехонько  срядилась  и  прикатила  к  Настасье.  Им  ведь  лошадки-то
заводские завсегда готовы!
     - Ну-ко,- говорит, - милая, покажи, какие-такие камешки продаешь?
     Настасья  достала  шкатулку,  показывает.  У  паротиной  бабы  и  глаза
забегали. Она, слышь-ко, в Сам-Петербурхе воспитывалась, в заграницах разных
с  молодым барином бывала, толк в этих нарядах имела. "Что же это, - думает,
-  такое?  У  самой царицы эдаких украшениев нет, а тут на-ко - в Полевой, у
погорельцев! Как бы только не сорвалась покупочка".
     - Сколько, - спрашивает, - просишь?
     Настасья говорит:
     - Две бы тысячи охота взять,
     Барыня порядилась для прилику, да и говорит:
     -  Ну,  милая, собирайся! Поедем ко мне со шкатулкой. Там деньги сполна
получишь.
     Настасья, однако, на это не подалась.
     -  У  нас,  - говорит, - такого обычая нет, чтобы хлеб за брюхом ходил.
Принесешь деньги - шкатулка твоя.
     Барыня видит - вон какая женщина, - живо скрутилась за деньгами, а сама
наказывает:
     - Ты уж, милая, не продавай шкатулку.
     Настасья отвечает:
     -  Это  будь  в  надежде.  От своего слова не отопрусь. До вечера ждать
буду, а дальше моя воля.
     Уехала  паротина  жена,  а  купцы-то  и  набежали все разом. Они, вишь,
следили. Спрашивают:
     - Ну, как?
     - Запродала, - отвечает Настасья.
     - За сколь?
     - За две, как назначила.
     -  Что  ты,  -  кричат, - ума решилась али что? В чужие руки отдаешь, а
своим отказываешь! - И давай-ко цену набавлять.
     Ну, Настасья на эту удочку не клюнула.
     -  Это,  -  говорит,  -  вам привышно дело в словах вертеться, а мне не
доводилось. Обнадежила женщину, и разговору конец!
     Паротина  баба  крутехонько  обернулась.  Привезла  деньги, передала из
ручки  в  ручку,  подхватила  шкатулку  и  айда  домой.  Только  на порог, а
навстречу  Танюшка.  Она,  вишь,  куда-то  ходила, и вся эта продажа без нее
была.  Видит  - барыня какая-то, и со шкатулкой. Уставилась на нее Танюшка -
дескать,  не  та  ведь,  какую  тогда  видела.  А  паротина  жена  пуще того
воззрилась.
     - Что за наваждение? Чья такая? - спрашивает.
     -  Дочерью люди зовут, - отвечает Настасья. - Самая как есть наследница
шкатулки-то,   кою  ты  купила.  Не  Продала  бы,  кабы  не  край  пришел. С
малолетства  любила  этими уборами играть. Играет да нахваливает - как-де от
них тепло да хорошо. Да что об этом говорить! Что с возу пало - то пропало!
     -  Напрасно,  милая,  так  думаешь,  - говорит паротина баба. - Найду я
местичко  этим  каменьям. - А про себя думает: "Хорошо, что эта зеленоглазая
силы своей не чует. Покажись такая в Сам-Петербурхе, царями бы вертела. Надо
- мой-то дурачок Турчанинов ее не увидал".
     С тем и разошлись.
     Паротина жена, как приехала домой, похвасталась:
     -  Теперь,  друг  любезный,  я  не  то  что  тобой,  и  Турчаниновым не
понуждаюсь. Чуть что - до свиданья! Уеду в Сам-Петербурх либо, того лучше, в
заграницу,  продам  шкатулочку  и  таких-то мужей, как ты, две дюжины куплю,
коли надобность случится.
     Похвасталась,  а  показать на себе новокупку все ж таки охота. Ну, как-
женщина!  Подбежала  к  зеркалу  и первым делом наголовник пристроила. - Ой,
ой,  что  такое! - Терпенья нет- крутит н дерет волосы-то. Еле выпростала. А
неймется.  Серьги  надела - чуть мочки не разорвало. Палец в перстень сунула
-  заковало, еле с мылом стащила. Муж посмеивается: не таким, видно, носить!
А  она думает: "Что за штука? Надо в город ехать, мастеру показать. Подгонит
как надо, только бы камни не подменил".
     Сказано  -  сделано.  На  другой  день  с утра укатила. На заводской-то
тройке  ведь  недалеко.  Узнала,  какой  самый  надежный мастер, - н к нему.
Мастер   старый-престарый,   а   по  своему  делу  дока.  Оглядел  шкатулку,
спрашивает,  у  кого  куплено. Барыня рассказала, что знала. Оглядел еще раз
мастер шкатулку, а на камни и не взглянул даже:
     - Не возьмусь, - говорит, - что хошь давайте. - Не здешних это мастеров
работа. Нам несподручно с ними тягаться.
     Барыня,  конечно, не поняла, в чем тут закорючка, фыркнула и побежала к
другим  мастерам.  Только все как сговорились: оглядят шкатулку, полюбуются,
а  на  камни  не  смотрят  и от работы наотрез отказываются. Барыня тогда на
хитрости  пошла,  говорит,  что эту шкатулку из Сам-Петербурху привезла. Там
все и делали. Ну, мастер, которому она это плела, только рассмеялся.
     - Знаю, - говорит, - в каком месте шкатулка делана, и про мастера много
наслышан.  Тягаться  с ним всем нашим не по плечу. На одного кого тот мастер
подгоняет, другому не подойдет, что хошь делай.
     Барыня  и тут не поняла всего-то, только то и уразумела - неладно дело,
боятся  кого-то  мастера.  Припомнила,  что  старая хозяйка сказывала, будто
дочь любила эти уборы на себя надевать.
     "Не по этой ли зеленоглазой подгонялись? Вот беда-то!"
     Потом опять переводит в уме:
     "Да  мне-то  что!  Продам  какой  ни есть богатой дуре. Пущай мается, а
денежки у меня будут!" С этим и уехала в Полевую.
     Приехала,  а там новость: весточку получили-старый барин приказал долго
жить.  Хитренько с Паротей-то он устроил, а смерть его перехитрила - взяла и
стукнула.  Сына  так  и  не  успел женить, и он теперь полным хозяином стал.
Через  малое  время  паротина  жена  получила  писемышко.  Так  и  так,  моя
любезная,  по  вешней  воде  приеду  на  заводах  показаться и тебя увезу, а
музыканта  твоего куда-нибудь законопатим. Паротя про это как-то узнал, шум-
крик  поднял. Обидно, вишь, ему перед народом-то. Как-никак приказчик, а тут
вон  что  -  жену отбирают. Сильно выпивать стал. Со служащими, конечно. Они
рады  стараться на даровщинку-то. Вот раз пировали. Кто-то из этих запивох и
похвастай:
     - Выросла-де у нас в заводе красавица, другую такую не скоро сыщешь.
     Паротя и спрашивает:
     - Чья такая? В котором месте живет?
     Ну,  ему  рассказали, и про шкатулку помянули в этой-де семье ваша жена
шкатулку покупала. Паротя и говорит:
     - Поглядеть бы, - а у запивох и заделье нашлось.
     -  Хоть  сейчас  пойдем  -  освидетельствовать, ладно ли они новую избу
поставили.  Семья хоть из вольных, а на заводской земле живут. В случае чего
и прижать можно.
     Пошли  двое  ли,  трое  с  этим  Паротей.  Цепь притащили, давай промер
делать,  не  зарезалась  ли  Настасья в чужую усадьбу, выходят ли вершки меж
столбами.
     Подыскиваются,  однем  словом.  Потом заходят в избу, а Танюшка как раз
одна была. Глянул на нее Паротя и слова потерял. Ну, ни в каких землях такой
красоты  не  видывал.  Стоит  как дурак, а она сидит - помалкивает, будто ее
дело не касается. Потом отошел малость Паротя, стал спрашивать:
     - Что поделываете?
     Танюшка говорит:
     - По заказу шью, - и работу свою показала.
     - Мне, - говорит Паротя, - можно заказ сделать?
     - Отчего же нет, коли в цене сойдемся.
     - Можете,- спрашивает опять Паротя,- мне с себя патрет шелками вышить?
     Танюшка  потихоньку  на  пуговку  поглядела, а там зеленоглазая ей знак
подает - бери-де заказ! - и на себя пальцем указывает. Танюшка и отвечает:
     -  Свой патрет не буду, а есть у меня на примете женщина одна в дорогих
каменьях,  в царицыном платье, эту вышить могу. Только недешево будет стоить
такая работа.
     -  Об  этом, - говорит, - не сумлевайтесь, хоть сто, хоть двести рублей
заплачу, лишь бы сходственность с вами была.
     - В лице,-отвечает, - сходственность будет, а одежа другая.
     Срядились за сто рублей. Танюшка и срок назначила - через месяц. Только
Паротя  нет-нет  и забежит, будто о заказе узнать, а у самого вовсе не то на
уме.  Тоже  обахмурило его, а Танюшка ровно и вовсе не замечает. Скажет два-
три  слова,  и  весь  разговор.  Запивохи-то  паротины подсмеиваться над ним
стали:
     - Тут-де не отломится. Зря сапоги треплешь! Ну, вот, вышила Танюшка тот
патрет.  Глядит  Паротя  -  фу  ты,  боже мой! да ведь это она самая и есть,
одежой  да  каменьями  изукрашенная!  Подает,  конечно, три сотенных билета,
только Танюшка два-то не взяла.
     - Не привышны, - говорит, - мы подарки-то принимать. Трудами кормимся.
     Прибежал  Паротя  домой,  любуется  на патрет, а от жены впотай держит.
Пировать меньше стал, в заводское дело вникать мало-мало начал.
     Весной  приехал  на  заводы  молодой  барин.  В Полевую прикатил. Народ
согнали,  молебен  отслужили,  и потом в господском доме тонцы-звонцы пошли.
Народу  тоже  две бочки вина выкатили - помянуть старого, проздравить нового
барина.  Затравку, значит, сделали. На это все Турчаниновы мастера были. Как
зальешь  господскую  чарку  десятком  своих,  так  и  нивесть какой праздник
покажется,  а  на поверку выйдет - последние копейки умыл и вовсе ни к чему.
На  другой день народ на работу, а в господском дому опять пировля. Да так и
пошло.  Поспят  сколько да опять за гулянку. Ну, там, на лодках катаются, на
лошадях  в  лес  ездят,  на  музыках бренчат, да мало ли. А Паротя все время
пьяной.   Нарочно   к  нему  барин  самых  залихватских  питухов  поставил -
накачивай-де доотказу! Ну, те и стараются новому барину подслужиться.
     Паротя  хоть  пьяной,  а  чует, к чему дело клонится. Ему перед гостями
неловко. Он и говорит за столом, при всех:
     - Это мне безо внимания, что барин Турчанинов хочет у меня жену увезти.
Пущай  повезет!  Мне  такую  не надо. У меня вот кто есть! - Да и достает из
кармана тот шелковый патрет. Все так и ахнули, а паротина баба и рот закрыть
не может. Барин тоже въелся глазами-то. Любопытно ему стало.
     - Кто такая? - спрашивает.
     Паротя, знай, похохатывает:
     - Полон стол золота насыпь - и то не скажу!
     Ну, а как не скажешь, коли заводские сразу Танюшку признали. Один перед
другим стараются - барину объясняют. Паротина баба руками-ногами:
     -  Что  вы!  Что вы! Околесицу этаку городите! Откуда у заводской девки
платье такое да еще каменья дорогие? А патрет этот муж из-за границы привез.
Еще  до свадьбы мне показывал. Теперь с пьяных-то глаз, мало ли что сплетет.
Себя скоро помнить не будет. Ишь, опух весь!
     Паротя видит, что жене шибко не мило, он и давай чехвостить:
     -  Страмина  ты,  страмина!  Что  ты косоплетки плетешь, барину в глаза
песком  бросашь! Какой я тебе патрет показывал? Здесь мне его шили. Та самая
девушка, про которую они вон говорят. Насчет платья лгать не буду - не знаю.
Платье  какое  хошь  надеть можно. А камни у них были. Теперь у тебя в шкапу
заперты.  Сама  же  их  купила  за две тысячи да надеть не смогла. Видно, не
подходит корове черкасско седло. Весь завод про покупку-то знает!
     Барин как услышал про камни, так сейчас же:
     - Ну-ко, покажи!
     Он,  слышь-ко, малоумнеиький был, мотоватый. Однем словом, наследник. К
камням-то  сильное  пристрастие  имел.  Щегольнуть  ему  было  нечем,  - как
говорится,  ни  росту, ни голосу, - так хоть каменьями. Где ни прослышит про
хороший  камень,  сейчас  купить ладится. И толк в камнях знал, даром что не
шибко умный.
     Паротина  баба  видит  -  делать  нечего,  -  принесла  шкатулку. Барин
взглянул и сразу:
     - Сколько?
     Та  и  бухнула вовсе неслыханно. Барин рядиться. На половине сошлись, и
заемную  бумагу  барин  подписал:  не было, вишь, денег-то с собой. Поставил
барин перед собой шкатулку на стол, да и говорит:
     - Позовите-ко эту девку, про которую разговор. Сбегали за Танюшкой. Она
ничего,  сразу  пошла,  - думала, заказ какой большой. Приходит в комнату, а
там  народу  полно  и  посредине  тот самый заяц, которого она тогда видела.
Перед  этим  зайцем  шкатулка  -  отцово  подаренье.  Танюшка сразу признала
барина и спрашивает:
     - Зачем звали?
     Барин и слова сказать не может. Уставился на нее, да и все. Потом все ж
таки нашел разговор.
     - Ваши камни?
     - Были наши, теперь вон ихние, - и показала на паротину жену.
     - Мои теперь, - похвалился барин.
     - Это дело ваше.
     - А хошь, подарю обратно?
     - Отдаривать нечем.
     -  Ну,  а  примерить на себя ты их можешь? Взглянуть мне охота, как эти
камни на человеке придутся.
     -Это,  -  отвечает Танюшка, - можно. Взяла шкатулку, разобрала уборы, -
привычно дело, - и живо их к месту пристроила. Барин глядит и только ахает.
     Ах да ах, больше и речей нет. Танюшка постояла в уборе-то и спрашивает:
     -  Поглядели?  Будет?  Мне  ведь не от простой поры тут стоять - работа
есть.
     Барин тут при всех и говорит:
     - Выходи за меня замуж. Согласна?
     Танюшка только усмехнулась:
     -  Не  под  стать бы ровно барину такое говорить. - Сняла уборы и ушла.
Только  барин  не  отстает.  На  другой день свататься приехал. Просит-молит
Настасью- то: отдай за меня дочь.
     Настасья говорит:
     -  Я  с  нее  воли  не  снимаю,  как  она  хочет, а по-моему - будто не
подходит. Танюшка слушала-слушала, да и молвит:
     -  Вот  что,  не  то...  Слышала я, будто в царском дворце есть палата,
малахитом  тятиной  добычи  обделанная. Вот если ты в этой палате царицу мне
покажешь - тогда выйду за тебя замуж.
     Барин,  конечно,  на  все  согласен.  Сейчас  же  в  Сам-Петербурх стал
собираться  и  Танюшку с собой зовет - лошадей, говорит, тебе предоставлю. А
Танюшка отвечает:
     -  По нашему-то обряду и к венцу на жениховых лошадях невеста не ездит,
а  мы  ведь еще никто. Потом уж об этом говорить будем, как ты свое обещанье
выполнишь.
     - Когда же, - спрашивает, - ты в Сам-Петербурхе будешь?
     -  К  Покрову,  -  говорит, - непременно буду. Об этом не сумлевайся, а
пока уезжай отсюда.
     Барин  уехал,  паротину  жену, конечно, не взял, не глядит даже на нее.
Как  домой  в  Сам-Петербурх-от  приехал,  давай по всему городу славить про
камни   и  про  свою  невесту.  Многим  шкатулку-то  показывал.  Ну,  сильно
залюбопытствовали  невесту  посмотреть.  К  осеням-то барин квартиру Танюшке
приготовил,  платьев  всяких  навез,  обую, а она весточку и прислала, - тут
она, живет у такой-то вдовы на самой окраине.
     Барин, конечно, сейчас же туда:
     -  Что  вы!  Мысленное  ли  дело тут проживать? Квартерка приготовлена,
первый сорт!
     А Танюшка отвечает:
     - Мне и тут хорошо.
     Слух  про  каменья  да  турчаниновску  невесту и до царицы дошел. Она и
говорит:
     -  Пущай-ко  Турчанинов  покажет мне свою невесту. Что-то много про нее
врут.
     Барин  к  Танюшке,  -  дескать,  приготовиться надо. Наряд такой сшить,
чтобы  во  дворец  можно,  камни  из  малахитовой  шкатулки  надеть. Танюшка
отвечает:
     - О наряде не твоя печаль, а камни возьму на подержанье. Да, смотри, не
вздумай  за  мной  лошадей  посылать.  На  своих  буду.  Жди  только  меня у
крылечка, во дворце-то.
     Барин  думает,  -  откуда  у  ней  лошади?  где платье дворцовское? - а
спрашивать все ж таки не насмелился.
     Вот  стали во дворец собираться. На лошадях все подъезжают, в шелках да
бархатах.  Турчанинов-барин  спозаранку  у  крыльца  вертится - невесту свою
поджидает.  Другим тоже любопытно на нее поглядеть, - тут же остановились. А
Танюшка  надела  каменья,  подвязалась  платочком  по-заводски, шубейку свою
накинула и идет себе потихонечку.
     Ну,  народ  -  откуда  такая?  - валом за ней валит. Подошла Танюшка ко
дворцу,  а  царские  лакеи  не пущают - не дозволено, говорят, заводским-то.
Турчанинов-барин  издаля Танюшку завидел, только ему перед своими-то стыдно,
что  его  невеста  пешком,  да  еще в экой шубейке, он взял, да и спрятался.
Танюшка  тут  распахнула  шубейку, лакеи глядят - платье-то! У царицы такого
нет!  -  сразу  пустили. А как Танюшка сняла платочек да шубейку, все кругом
сахнули:
     - Чья такая? Каких земель царица?
     А барин Турчанинов тут как тут.
     - Моя невеста, - говорит.
     Танюшка эдак строго на него поглядела:
     -  Это  еще  вперед  поглядим!  Пошто  ты  меня обманул - у крылечка не
дождался?
     Барин туда-сюда, - оплошка-де вышла. Извини, пожалуйста.
     Пошли  они  в  палаты царские, куда было ведено. Глядит Танюшка - не то
место. Еще строже спросила Турчанинова-барина:
     -  Это  еще  что  за  обман?  Сказано  тебе,  что в той палате, которая
малахитом тятиной работы обделана!
     И пошла по дворцу-то, как дома. А сенаторы, генералы и протчи за ней.
     - Что, дескать, такое? Видно, туда велено.
     Народу  набралось  полным-полно,  и все глаз с Танюшки не сводят, а она
стала  к  самой  малахитовой  стенке  и  ждет.  Турчанинов, конечно, тут же.
Лопочет  ей, что ведь неладно, не в этом помещенье царица дожидаться велела.
А  Танюшка  стоит  спокойнешенько, хоть бы бровью повела, будто барина вовсе
нет.
     Царица  вышла  в  комнату-то,  куда  назначено.  Глядит  -  никого нет.
Царицыны наушницы и доводят - турчаниновска невеста всех в малахитову палату
увела.  Царица  поворчала,  конечно,  -  что  за  самовольство! Запотопывала
ногами-то.   Осердилась,   значит,   маленько.   Приходит  царица  в  палату
малахитову. Все ей кланяются, а Танюшка стоит - не шевельнется.
     Царица и кричит:
     - Ну-ко, показывайте мне эту самовольницу - турчаниновску невесту!
     Танюшка это услышала, вовсе брови свела, говорит барину:
     -  Это  еще  что придумал! Я велела мне царицу показать, а ты подстроил
меня  ей  показывать.  Опять  обман! Видеть тебя больше не хочу! Получи свои
камни!
     С  этим  словом  прислонилась к стенке малахитовой и растаяла. Только и
осталось,  что  на  стенке  камни  сверкают,  как прилипли к тем местам, где
голова была, шея, руки.
     Все, конечно, перепугались, а царица в беспамятстве на пол брякнула.
     Засуетились,   поднимать   стали.  Потом,  когда  суматоха  поулеглась,
приятели и говорят Турчанинову:
     - Подбери хоть камни-то! Живо разворуют. Не како-нибудь место - дворец!
Тут цену знают!
     Турчанинов  и  давай  хватать  те  каменья. Какой схватит, тот у него и
свернется  в  капельку.  Ина  капля  чистая, как вот слеза, ина желтая, а то
опять,  как  кровь,  густая.  Так ничего и не собрал. Глядит-на полу пуговка
валяется.  Из бутылочного стекла, на простую грань, вовсе пустяковая. С горя
он  и  схватил  ее.  Только  взял  в  руку,  а в этой пуговке, как в большом
зеркале,   зеленоглазая   красавица   в  малахитовом  платье,  вся  дорогими
каменьями изукрашенная, хохочет-заливается:
     - Эх ты, полоумный косой заяц! Тебе ли меня взять! Разве ты мне пара?
     Барин  после  этого  и  последний  умишко потерял, а пуговку не бросил.
Нет-нет  и  поглядит  в  нее,  а там все одно: стоит зеленоглазая, хохочет и
обидные  слова говорит. С горя барин давай-ко пировать, долгов наделал, чуть
при нем наши-то заводы с молотка не пошли.
     А  Паротя,  как его отстранили, по кабакам пошел. До ремков пропился, а
патрет  тот  шелковый  берег.  Куда  этот  патрет  потом девался - никому не
известно.
     Не  поживилась и паротина жена; поди-ко, получи по заемной бумаге, коли
все железо и медь заложены!
     Про  Танюшку  с  той поры в нашем заводе ни слуху ни духу. Как не было.
Погоревала,  конечно,  Настасья, да то же не от силы. Танюшка-то, вишь, хоть
радетельница для семьи была, а все Настасье как чужая.
     И  то  сказать,  парни у Настасьи к тому времени выросли. Женились оба.
Внучата  пошли.  Народу в избе густенько стало. Знай, поворачивайся - за тем
догляди, другому подай... До скуки ли тут!
     Холостяжник  -  тот  дольше  не  забывал. Все под Настасьиными окошками
топтался.  Поджидали,  не  появится  ли  у  окошечка  Танюшка,  да  так и не
дождались.
     Потом, конечно, оженились, а нет-нет в помянут:
     -  Вот-де  какая  у  нас  в  заводе девка была! Другой такой в жизни не
увидишь.
     Да  еще  после  этого  случаю заметочка вышла. Сказывали, будто Хозяйка
Медной  горы  двоиться  стала:  сразу  двух девиц в малахитовых платьях люди
видали.


        КАМЕННЫЙ ЦВЕТОК

     Не  одни  мраморски  на славе были по каменному-то делу. Тоже и в наших
заводах,  сказывают,  это  мастерство  имели.  Та  только различка, что наши
больше  с малахитом вожгались, как его было довольно, и сорт - выше нет. Вот
из  этого малахиту и выделывали подходяще. Такие, слышь-ко, штучки, что диву
дашься: как ему помогло.
     Был  в  ту пору мастер Прокопьич. По этим делам первый. Лучше его никто
не мог. В пожилых годах был.
     Вот  барин  и велел приказчику поставить к этому Прокопьичу парнишек на
выучку.
     - Пущай-де переймут все до тонкости.
     Только  Прокопьич,  -  то  ли  ему  жаль  было  расставаться  со  своим
мастерством,  то  ли  еще  что,  -  учил шибко худо. Все у него с рывка да с
тычка.  Насадит  парнишке  по  всей  голове шишек, уши чуть не оборвет, да и
говорит приказчику:
     -  Не  гож  этот...  Глаз  у  него неспособный, рука не несет. Толку не
выйдет.
     Приказчику, видно, заказано было ублаготворять Прокопьича.
     - Не гож, так не гож... Другого дадим...-И нарядит другого парнишку.
     Ребятишки  прослышали  про  эту  науку...  Спозаранку  ревут,  как бы к
Прокопьичу  не  попасть.  Отцам-матерям  тоже  не  сладко родного дитенка на
зряшную  муку  отдавать,  -  выгораживать стали своих-то, кто как мог. И то,
сказать,  нездорово  это  мастерство,  с  малахитом-то. Отрава чистая. Вот и
оберегаются люди.
     Приказчик все ж таки помнит баринов наказ - ставит Прокопьичу учеников.
Тот по своему порядку помытарит парнишку, да и сдаст обратно приказчику.
     - Не гож этот...
     Приказчик взъедаться стал:
     -  До  какой  поры  это  будет?  Не гож да не гож, когда гож будет? Учи
этого...
     Прокопьич знай свое:
     - Мне что... Хоть десять годов учить буду, а толку из этого парнишки не
будет...
     - Какого тебе еще?
     - Мне хоть и вовсе не ставь, - об этом не скучаю...
     Так  вот  и  перебрали  приказчик с Прокопьичем много ребятишек, а толк
один: на голове шишки, а в голове - как бы убежать. Нарочно которые портили,
чтобы Прокопьич их прогнал.
     Вот  так-то  и  дошло  дело до Данилки Недокормыша. Сиротка круглый был
этот  парнишечко.  Годов,  поди,  тогда  двенадцати,  а  то и боле. На ногах
высоконький,  а  худой  -  расхудой,  в  чем  душа  держится.  Ну,  а с лица
чистенький. Волосенки кудрявеньки, глазенки голубеньки.
     Его  и  взяли  сперва  в казачки при господском доме: табакерку, платок
подать,  сбегать  куда  и  протча. Только у этого сиротки дарованья к такому
делу  не  оказалось. Другие парнишки на таких-то местах вьюнами вьются. Чуть
что  -  навытяжку:  что  прикажете?  А  этот Данилко забьется куда в уголок,
уставится  глазами  на  картину  какую,  а  то на украшенье, да и стоит. Его
кричат,  а  он  и  ухом  не  ведет. Били, конечно, по началу-то, потом рукой
махнули:
     - Блаженный какой-то! Тихоход! Из такого хорошего слуги не выйдет.
     На  заводскую  работу  либо  в  гору все ж таки не отдали - шибко жидко
место, на неделю не хватит. Поставил его приказчик в подпаски. И тут Данилко
не  вовсе гож пришелся. Парнишечко ровно старательный, а все у, него оплошка
выходит.  Все  будто  думает  о  чем-то.  Уставится  глазами  на травинку, а
коровы-то  -  вон  где!  Старый пастух ласковый попался, жалел сироту, и тот
временем ругался:
     -  Что  только  из  тебя,  Данилко,  выйдет? Погубишь ты себя, да и мою
старую  спину  под  бой  подведешь.  Куда это годится? О чем хоть думка-то у
тебя?
     -  Я  и сам, дедко, не знаю... Так... ни о тем... Засмотрелся маленько.
Букашка  по  листочку  ползла.  Сама  сизенька,  а  из-под  крылышек  у  ней
желтенько  выглядывает,  а  листок  широконький...  По  краям зубчики, вроде
оборочки  выгнуты.  Тут  потемнее  показывает, а середка зеленая-презеленая,
ровно ее сейчас выкрасили... А букашка-то и ползет.
     -  Ну,  не дурак ли ты, Данилко? Твое ли дело букашек разбирать? Ползет
она  -  и ползи, а твое дело за коровами глядеть. Смотри у меня, выбрось эту
дурь из головы, не то приказчику скажу!
     Одно  Данилушке далось. На рожке он играть научился-куда старику! Чисто
на музыке какой. Вечером, как коров пригонят, девки-бабы просят:
     - Сыграй, Данилушко, песенку.
     Он  и начнет-наигрывать. И песни все незнакомые. Не то лес шумит, не то
ручей журчит, пташки на всякие голоса перекликаются, а хорошо выходит.
     Шибко  за  те  песенки стали женщины привечать Данидушку. Кто пониточек
починит,  кто  холста  на онучи отрежет, рубашонку новую сошьет. Про кусок и
разговору  нет,  -  каждая норовит дать побольше да послаще. Старику пастуху
тоже  данилушковы  песни  по  душе  пришлись.  Только и тут маленько неладно
выходило.  Начнет  Данилушко наигрывать и все забудет, ровно и коров нет. На
этой игре и пристигла его беда.
     Данилушко,  видно,  заигрался, а старик задремал по малости. Сколько-то
коровенок  у  них и отбилось. Как стали на выгон собирать, глядят - той нет,
другой нет. Искать кинулись, да где тебе. Пасли около Ельничной... Самое тут
волчье  место,  глухое...  Одну  только  коровенку  и  нашли. Пригнали стадо
домой...  Так  и  так  обсказали.  Ну,  из  завода  тоже побежали-поехали на
розыски, да не нашли.
     Расправа  тогда,  известно,  какая  была. За всякую вину спину кажи. На
грех  еще  одна-то корова из приказчичьего двора была. Тут и вовсе спуску не
жди.  Растянули  сперва, старика, потом и до Данилушки дошло, а он худенький
да тощенький. Господский палач оговорился даже:
     -  Экой-то,  -  говорит,  -с  одного  разу  сомлеет,  а то и вовсе душу
выпустит.
     Ударил  все  ж  таки  -  не  пожалел,  а  Данилушко  молчит.  Палач его
вдругорядь-  молчит,  втретьи-молчит,  Палач  тут  и  расстервенился,  давай
полысать со всего плеча, а сам кричит:
     - Я тебя, молчуна, доведу... Дашь голос... Дашь...
     Данилушко  дрожит  весь,  слезы  каплют, а молчит. Закусил губенку-то и
укрепился.  Так и сомлел, а словечка от него не слыхали. Приказчик, - он тут
же, конечно, был, - удивился:
     - Какой еще терпеливый выискался! Теперь знаю, куда его поставить, коли
живой останется.
Отлежался-таки Данилушко. Бабушка Вихориха его на ноги поставила. Была,
сказывают, старушка такая. Заместо лекаря по нашим заводам на большой славе
была. Силу в травах знала: которая от зубов, которая от надсады, которая от
ломоты... Ну, все как есть. Сама те травы собирала в самое время, когда
какая трава полную силу имела. Из таких трав да корешков настойки готовила,
отвары варила да с мазями мешала.
     Хорошо  Данилушке у этой бабушки Вихорихи пожилось. Старушка, слышь-ко,
ласковая  да  словоохотливая,  а  трав  да корешков, да цветков всяких у ней
насушено да навешано по всей избе. Данилушко к травам-то любопытен - как эту
зовут? где растет? какой цветок? Старушка ему и рассказывает.
     Раз Данилушко и спрашивает:
     - Ты, бабушка, всякий цветок в наших местах знаешь?
     -   Хвастаться,  -  говорит,  -  не  буду,  а  все  будто  знаю,  какие
открытые-то.
     - А разве, - спрашивает, - еще не открытые бывают?
     -  Есть,  - отвечает, - и такие. Папору вот слыхал? Она будто цветет на
Иванов  день.  Тот  цветок  колдовской.  Клады  им  открывают.  Для человека
вредный.  На  разрыв-траве  цветок - бегучий огонек. Поймай его - и все тебе
затворы  открыты.  Воровской  это  цветок.  А то еще каменный цветок есть. В
малахитовой  горе  будто  растет.  На  змеиный  праздник  полную силу имеет.
Несчастный тот человек, который каменный цветок увидит.
     - Чем, бабушка, несчастный?
     - А это, дитенок, я и сама не знаю. Так мне сказывали.
     Данилушко  у  Вихорихи,  может,  и  подольше  бы пожил, да приказчиковы
вестовщики   углядели,  что  парнишко  мало-мало  ходить  стал,  и  сейчас к
приказчику. Приказчик Данилушку призвал, да и говорит:
     - Иди-ко теперь к Прокопьичу - малахитному делу обучаться. Самая там по
тебе работа.
     Ну,  что  сделаешь?  Пошел  Данилушко,  а  самого  еще  ветром  качает.
Прокопьич поглядел на него, да и говорит:
     -  Еще такого недоставало. Здоровым парнишкам здешняя учеба не по силе,
а с такого что взыщешь - еле живой стоит.
     Пошел Прокопьич к приказчику:
     - Не надо такого. Еще ненароком убьешь - отвечать придется.
     Только приказчик - куда тебе, слушать не стал:
     -  Дано тебе-учи, не рассуждай! Он - этот парнишка - крепкий. Не гляди,
что жиденький.
     -  Ну,  дело  ваше, - говорит Прокопьич, - было бы сказано. Буду учить,
только бы к ответу не потянули.
     -  Тянуть  некому.  Одинокий  этот  парнишка, что хочешь с ним делай, -
отвечает приказчик.
     Пришел  Прокопьич  домой,  а  Данилушко  около  станочка стоит, досочку
малахитовую  оглядывает.  На  этой досочке зарез сделан - кромку отбить. Вот
Данилушко  на  это  место  уставился  и  головенкой  покачивает.  Прокопьичу
любопытно  стало,  что  этот  новенький  парнишка  тут разглядывает. Спросил
строго, как по его правилу велось:
     -  Ты  это  что?  Кто  тебя  просил  поделку  в  руки  брать?  Что  тут
доглядываешь?
     Данилушко и отвечает:
     -  На  мой глаз, дедушко, не с этой стороны кромку отбивать надо. Вишь,
узор тут, а его и срежут.
     Прокопьич закричал, конечно:
     - Что? Кто ты такой? Мастер? У рук не бывало, а судишь? Что ты понимать
можешь?
     - То и понимаю, что эту штуку испортили, - отвечает Данилушко.
     -  Кто  испортил? а? Это ты, сопляк, мне - первому мастеру!.. Да я тебе
такую порчу покажу... жив не будешь!
     Пошумел  так-то,  покричал, а Данилушку пальцем не задел. Прокопьич-то,
вишь,  сам  над  этой  досочкой  думал-с  которой  стороны  кромку  срезать.
Данилушко  своим  разговором  в  самую  точку попал. Прокричался Прокопьич и
говорит вовсе уж добром:
     - Ну-ко, ты, мастер явленый, покажи, как, по-твоему, сделать?
     Данилушко и стал показывать да рассказывать:
     -  Вот  бы  какой узор вышел. А того бы лучше-пустить досочку поуже, по
чистому полю кромку отбить, только бы сверху плетешок малый оставить.
     Прокопьич, знай, покрикивает:
     -  Ну-ну...  Как  же! Много ты понимаешь. Накопил - не просыпь! - А про
себя думает: "Верно парнишка говорит. Из такого, пожалуй, толк будет. Только
учить-то его как? Стукни разок-он и ноги протянет".
     Подумал так, да и спрашивает:
     - Ты хоть чей, экий ученый?
     Данилушко и рассказал про себя.
     Дескать,  сирота. Матери не помню, а про отца и вовсе не знаю, кто был.
Кличут.  Данилкой  Недокормышем,  а как отчество и прозванье отцовское - про
то  не знаю. Рассказал, как он в дворне был и за что его прогнали, как потом
лето с коровьим стадом ходил, как под бой попал. Прокопьич пожалел:
     -  Не  сладко,  гляжу, тебе, парень, житьишко-то задалось, а тут еще ко
мне попал. У нас мастерство строгое.
     Потом будто рассердился, заворчал:
     - Ну, хватит, хватит! Вишь, разговорчивый какой! Языком-то - не руками,
-  всяк  бы  работал. Целый вечер лясы да балясы! Ученичок тоже! Погляжу вот
завтра, какой у тебя толк. Садись ужинать, да и спать пора.
     Прокопьич   одиночкой  жил.  Жена-то  у  него  давно  умерла.  Старушка
Митрофановна  из  соседей  снаходу  у  него  хозяйство  вела.  Утрами ходила
постряпать,  сварить  чего,  в  избе  прибрать,  а  вечерами  Прокопьич  сам
управлял, что ему надо. Поели, Прокопьич и говорит:
     - Ложись вон тут на скамеечке!
     Данилушко разулся, котомку свою под голову, понитком закрылся, поежился
маленько,  -  вишь, холодно в избе-то было по осеннему времени, - все ж таки
вскорости  уснул. Прокопьич тоже лег, а уснуть не может: все у него разговор
о  малахитовом  узоре  из  головы  нейдет. Ворочался-ворочался, встал, зажег
свечку,  да  и  к станку - давай эту малахитову досочку так и сяк примерять.
Одну  кромку  закроет, другую... прибавит поле, убавит. Так поставит, другой
стороной повернет, и все выходит, что парнишка лучше узор понял.
     -  Вот  тебе  и  Недокормышек! -дивится Прокопьич.- Еще ничем-ничего, а
старому мастеру указал. Ну, и глазок! Ну, и глазок!
     Пошел  потихоньку  в чулан, притащил оттуда подушку да большой овчинный
тулуп. Подсунул подушку Данилушке под голову, тулупом накрыл:
     - Спи-ко, глазастый!
     А тот и не проснулся, повернулся только на другой бочок, растянулся под
тулупом  -  то-тепло  ему  стало, - и давай насвистывать носом полегоньку. У
Прокопьича своих ребят не бывало, этот Данилушко и припал ему к сердцу.
     Стоит  мастер,  любуется,  а  Данилушко,  знай, посвистывает, спит себе
спокойненько.  У  Прокопьича  забота  -  как бы этого парнишку хорошенько на
ноги поставить, чтоб не такой тощий да нездоровый был.
     - С его ли здоровьишком нашему мастерству учиться. Пыль, отрава, - живо
зачахнет.  Отдохнуть  бы  ему сперва, подправиться, потом учить стану. Толк,
видать, будет.
     На другой день и говорит Данилушке:
     - Ты спервоначалу по хозяйству помогать будешь. Такой уж у меня порядок
заведен.  Понял?  Для первого разу сходи за калиной. Ее иньями прихватило, -
в  самый  раз  она  теперь  на  пироги.  Да, гляди, не ходи далеко-то. Сколь
наберешь  -  то и ладно. Хлеба возьми полишку, - естся в лесу-то, - да еще к
Митрофановне  зайди.  Говорил  ей,  чтоб тебе пару яичек испекла да молока в
туесочек плеснула. Понял?
     На другой день опять говорит:
     -  Поймай-ко  ты  мне щегленка поголосистее да чечетку побойчее. Гляди,
чтобы к вечеру были. Понял?
     Когда Данилушко поймал и принес, Прокопьич говорит:
     - Ладно, да не вовсе. Лови других.
     Так  и  пошло.  На  каждый  день Прокопьич Данилушке работу дает, а все
забава. Как снег выпал, велел ему с соседом за дровами ездить - пособишь-де.
Ну, а какая подмога! Вперед на санях сидит, лошадью правит, а назад за возом
пешком  идет.  Промнется  так-то,  поест  дома  да и спит покрепче. Шубу ему
Прокопьнч справил, шапку теплую, рукавицы, пимы на заказ скатали.
     Прокопьич,  видишь,  имел  достаток.  Хоть  крепостной был, а по оброку
ходил, зарабатывал маленько. К Данилушке-то он крепко прилип. Прямо сказать,
за  сына  держал.  Ну,  и не жалел для него, а к делу своему не подпускал до
времени.
     В хорошем-то житье Данилушко живо поправляться стал и к Прокопьичу тоже
прильнул.  Ну,  как!  -  понял  прокопьичеву  заботу,  в  первый  раз так-то
пришлось  пожить.  Прошла  зима. Данилушке и вовсе вольготно стало. То он на
пруд,  то  в  лес.  Только и к мастерству Данилушко присматривался. Прибежит
домой,  и  сейчас  же  у  них разговор. То, другое Прокпьичу расскажет, да н
спрашивает - это что да это как? Прокопьич объяснит, на деле покажет.
     Данилушко  примечает.  Когда  и сам примется. "Ну-ко, я..." - Прокопьич
глядит, поправит, когда надо, укажет, как лучше.
     Вот  как-то  раз  приказчик  и  углядел  Данилушку на пруду. Спрашивает
своих-то вестовщиков:
     -  Это  чей  парнишка?  Который  день  его  на пруду вижу.. По будням с
удочкой балуется, а уж не маленький... Кто-то его от работы прячет...
     Узнали вестовщики, говорят приказчику, а он не верит.
     - Ну-ко, - говорит, - тащите парнишку ко мне, сам дознаюсь.
     Привели Данилушку. Приказчик спрашивает:
     - Ты чей? Данилушко и отвечает:
     - В ученье, дескать у мастера по малахитному делу.
     Приказчик тогда хвать его за ухо:
     - Так-то ты, стервец, учишься! - Да за ухо и повел к Прокопьичу.
     Тот видит - неладно дело, давай выгораживать Данилушку:
     -  Это  я  сам  его  послал  окуньков  половить. Сильно о свеженьких-то
окуньках  скучаю.  По  нездоровью  моему другой еды принимать не могу. Вот и
велел парнишке половить.
     Приказчик  не  поверил.  Смекнул тоже, что Данилушко вовсе другой стал:
поправился,  рубашонка  на  нем добрая, штанишки тоже и на ногах сапожнешки.
Вот и давай проверку Данилушке делать:
     - Ну-ко, покажи, чему тебя мастер выучил?
     Данилушко  запончик  надел,  подошел  к  станку и давай рассказывать да
показывать.  Что приказчик спросит - у него на все ответ готов. Как околтать
камень,  как распилить, фасочку снять, чем когда склеить, как полер навести,
как на медь присадить, как на дерево.
     Однем словом, все как есть.
     Пытал-пытал приказчик, да и говорит Прокопьичу:
     - Этот, видно, гож тебе пришелся?
     - Не жалуюсь, - отвечает Прокопьич.
     -   То-то,  не  жалуешься,  а  баловство  разводишь!  Тебе  его  отдали
мастерству  учиться,  а  он  у  пруда  с  удочкой! Смотри! Таких тебе свежих
окуньков отпущу - до смерти не забудешь, да и парнишке невесело станет.
     Погрозился так-то, ушел, а Прокопьич дивуется:
     -  Когда хоть ты, Данилушко, все это понял? Ровно я тебя еще и вовсе не
учил.
     -  Сам  же,  -  говорит  Данилушко,  -  показывал  да  рассказывал, а я
примечал.
     У Прокопьича даже слезы закапали, - до того ему это по сердцу пришлось.
     -Сыночек,-говорит,-милый, Данилушко... Что еще знаю, все тебе открою...
Не потаю...
     Только  с  той  поры Данилушке не стало вольготного житья. Приказчик на
другой  день  послал  за  ним и работу на урок стал давать. Сперва, конечно,
попроще  что: бляшки, какие женщины носят, шкатулочки. Потом с точкой пошло:
подсвечники да украшенья разные.
     Там  и до резьбы доехали. Листочки да лепесточки, узорчики да цветочки.
У  них  ведь  -  у  малахитчиков - дело мешкотное. Пустяковая ровно штука, а
сколько он над ней сидит! Так Данилушко и вырос за этой работой.
     А  как  выточил  зарукавье  - змейку из цельного камня, так его и вовсе
мастером приказчик признал. Барину об этом отписал:
     " Так и так, объявился у нас новый мастер по малахитному делу - Данилко
Недокормыш.  Работает  хорошо,  только  по  молодости еще тихо. Прикажете на
уроках его оставить али, как и Прокопьича, на оброк отпустить?"
     Работал  Данилушко  вовсе  не  тихо,  а  на диво ловко да скоро. Это уж
Прокопьич тут сноровку поимел. Задаст приказчик Данилушке какой урок на пять
ден, а Прокопьич пойдет, да и говорит:
     -  Не  в  силу это. На такую работу полмесяца надо. Учится ведь парень.
Поторопится - только камень без пользы изведет.
     Ну,  приказчик поспорит сколько, а дней, глядишь, прибавит. Данилушко и
работал  без  натуги. Поучился даже большой потихоньку от приказчика читать,
писать.  Так,  самую  малость, а все ж таки разумел грамоте. Прокопьич ему в
этом  тоже  сноровлял. Когда и сам наладится приказчиковы уроки за Данилушку
делать, только Данилушко этого не допускал:
     -  Что  ты!  Что  ты,  дяденька!  Твое ли дело за меня у станка сидеть!
Смотри-  ка, у тебя борода позеленела от малахиту, здоровьем скудаться стал,
а мне что делается?
     Данилушко  и  впрямь  к  той  поре  выправился.  Хоть  по  старинке его
Недокормышем  звали, а он вон какой! Высокий да румяный, кудрявый да веселый
Однем   словом,   сухота  девичья.  Прокопьич  уж  стал  с  ним  про  невест
заговаривать, а Данилушко, знай, головой, потряхивает:
     -  Не  уйдет  от  нас!  Вот  мастером настоящим стану, тогда и разговор
будет.
     Барин на приказчиково известие отписал:
     "Пусть  тот  прокопьичев  выученик  Данилко сделает еще точеную чашу на
ножке  для  моего  дому.  Тогда  погляжу  - на оброк отпустить али на уроках
держать.  Только  ты  гляди,  чтобы  Прокопьич  тому Данилке не пособлял. Не
доглядишь - с тебя взыск будет".
     Приказчик получил это письмо, призвал Данилушку, да и говорит:
     -  Тут,  у  меня, работать будешь. Станок тебе наладят, камню привезут,
какой надо.
     Прокопьич   узнал,   запечалился:   как  так?  что  за  штука?  Пошел к
приказчику, да разве он скажет... Закричал только: "Не твое дело!"
     Ну,  вот  пошел  Данилушко  работать  на  новое  место, а Прокопьич ему
наказывает:
     - Ты, гяяди, не торопись, Данилушко! Не оказывай себя.
     Данилушко  сперва  остерегался.  Примеривал  да  прикидывал  больше, да
тоскливо  ему  показалось.  Делай  -  не  делай,  а  срок  отбывай  - сиди у
приказчика с утра до ночи. Ну, Данилушко от скуки и сорвался на полную силу.
Чаша-то  у него живой рукой и вышла из дела. Приказчик поглядел, будто так и
надо, да и говорит:
     - Еще такую же делай!
     Данилушко  сделал  другую, потом третью. Вот когда он третью-то кончил,
приказчик и говорит:
     -  Теперь  не  увернешься!  Поймал  я вас с Прокопьичем. Барин тебе, по
моему  письму, срок для одной чаши дал, а ты три выточил. Знаю твою силу. Не
обманешь  больше,  а  тому  старому  псу  покажу, как потворствовать! Другим
закажет!
     Так  об этом и барину написал и чаши все три предоставил. Только барин,
-  то ли на него умный стих нашел, то ли он на приказчика за что сердят был,
- все как есть наоборот повернул.
     Оброк Данилушке назначил пустяковый, не велел парня от Прокопьича брать
- может-де вдвоем-то скорее придумают что новенькое.
     При  письме чертеж послал. Там тоже чаша нарисована со всякими штуками.
По  ободку  кайма  резная,  на  поясе  лента каменная со сквозным узором, на
подножке  листочки.  Однем  словом,  придумано. А на чертеже барин подписал:
"Пусть хоть пять лет просидит, а чтобы такая в точности сделана была".
     Пришлось  тут  приказчику от своего слова отступить. Объявил, что барин
написал, отпустил Данилушку к Прокопьичу и чертеж отдал.
     Повеселели  Данилушко  с  Прокопьичем,  и  работа  у  них бойчее пошла.
Данилушко вскоре за ту новую чашу принялся. Хитрости в ней многое множество.
Чуть  неладно  ударил, - пропала работа, снова начинай. Ну, глаз у Данилушки
верный,  рука смелая, силы хватает - хорошо идет дело Одно ему не по нраву -
трудности  много,  а  красоты  ровно  и  вовсе нет. Говорил Прокопьичу, а он
только удивился:
     -  Тебе-то  что?  Придумали  -  значит,  им надо. Мало ли я всяких штук
выточил да вырезал, а куда они - толком и не знаю.
     Пробовал  с  приказчиком  поговорить,  так  куда  тебе. Ногами затопал,
руками замахал:
     -  Ты  очумел?  За  чертеж  большие деньги плачены. Художник, может, по
столице первый его делал, а ты пересуживать выдумал!
     Потом,  видно,  вспомнил,  что  барин  ему  заказывал, - не выдумают ли
вдвоем-то чего новенького, - и говорит:
     -  Ты  вот  что... делай эту чашу по барскому чертежу, а если другую от
себя  выдумаешь  - твое дело. Мешать не стану. Камня у нас, поди-ко, хватит.
Какой надо - такой и дам.
     Тут  вот  Данилушке  думка  и  запала.  Не  нами сказано - чужое охаять
мудрости  немного  надо,  а  свое  придумать  -  не одну ночку с боку на бок
повертишься.  Вот  Данилушко  сидит  над этой чашей по чертежу-то, а сам про
другое думает. Переводит в голове, какой цветок, какой листок к малахитовому
камню   лучше  подойдет.  Задумчивый  стал,  невеселый.  Прокопьич  заметил,
спрашивает:
     -  Ты,  Данилушко, здоров ли? Полегче бы с этой чашей. Куда торопиться?
Сходил бы в разгулку куда, а то все сидишь да сидишь.
     - И то, - говорит Данилушко, - в лес хоть сходить. Не увижу ли, что мне
надо.
     С  той  поры  и  стал  чуть  не каждый день в лес бегать. Время как раз
покосное,  ягодное.  Травы все в цвету. Даннлушко остановичся где на покосе,
либо  на  полянке  в  лесу  и стоит, смотрит. А то опять ходит по покосам да
разглядывает  траву-то,  как  ищет  что. Людей в ту пору в лесу и на покосах
много.  Спрашивают  Данилушку  -  не  потерял  ли  чего?  Он  улыбнется этак
невесело, да и скажет:
     - Потерять не потерял, а найти не могу.
     Ну, которые и запоговаривали:
     - Неладно с парнем.
     А  он  придет  домой и сразу к станку да до утра и сидит, а с солнышком
опять в лес да на покосы. Листки да цветки всякие домой притаскивать стал, а
все  больше  из  объеди:  черемицу  да  омег, дурман да багульник, да резуны
всякие.  С  лица  спал,  глаза  беспокойные стали, в руках смелость потерял.
Прокопьич вовсе забеспокоился, а Данилушко и говорит:
     -  Чаша  мне  покою  не дает. Охота так ее сделать, чтобы камень полную
силу имел.
     Прокопьич давай отговаривать:
     -  На что она тебе далась? Сыты ведь, чего еще? Пущай бары тешатся, как
им  любо.  Нас  бы  только  не  задевали.  Придумают какой узор - сделаем, а
навстречу-то им зачем лезть? Лишний хомут надевать - только и всего.
     Ну, Данилушко на своем стоит.
     -  Не для барина, - говорит, - стараюсь. Не могу из головы выбросить ту
чашу.  Вижу,  поди-ко,  какой  у нас камень, а мы что с ним делаем? Точим да
режем,  да  полер  наводим  и вовсе ни к чему. Вот мне и припало желанье так
сделать, чтобы полную силу камня самому поглядеть и людям показать.
     По  времени  отошел  Данилушко,  сел  опять  за ту чашу, по барскому-то
чертежу. Работает, а сам посмеивается:
     - Лента каменная с дырками, каемочка резная...
     Потом  вдруг  забросил эту работу. Другое начал. Без передышки у станка
стоит. Прокопьичу сказал:
     - По дурман-цветку свою чашу делать буду.
     Прокопьнч  отговаривать  принялся. Данилушко сперва и слушать не хотел,
потом,  дня  через  три-четыре, как у него какая-то оплошка вышла, и говорит
Прокопьичу:
     -  Ну,  ладно. Сперва барскую чашу кончу, потом за свою примусь. Только
ты уж тогда меня не отговаривай... Не могу ее из головы выбросить.
     Прокопьич отвечает:
     -  Ладно,  мешать  не стану, - а сам думает: "Уходится парень, забудет.
Женить  его  надо.  Вот  что!  Лишняя  дурь  из  головы  вылетит, как семьей
обзаведется".
     Занялся  Данилушко  чашей. Работы с ней много - в один год не укладешь.
Работает  усердно,  про  дурман-цветок  не  поминает.  Прокопьич  и стал про
женитьбу заговаривать:
     -  Вот  хоть  бы  Катя  Летемина  -  чем не невеста? Хорошая девушка...
Похаять нечем.
     Это  Прокопьич-то  от  ума  говорил.  Он,  вишь,  давно заприметил, что
Данилушко на эту девушку сильно поглядывал. Ну, и она не отворачивалась. Вот
Прокопьич, будто ненароком, и заводил разговор. А Данилушко свое твердит:
     -  Погоди!  Вот  с  чашкой  управлюсь.  Надоела мне она. Того и гляди -
молотком  стукну,  а  он  про женитьбу! Уговорились мы с Катей. Подождет она
меня.
     Ну,  сделал Данилушко чашу по барскому чертежу. Приказчику, конечно, не
сказали,   а  дома  у  себя  гулянку  маленькую  придумали  сделать.  Катя -
невеста-то-  с  родителями  пришла, еще которые... из мастеров же малахитных
больше. Катя дивится на чашу.
     -  Как,  -  говорит,  - только ты ухитрился узор такой вырезать и камня
нигде не обломил! До чего все гладко да чисто обточено!
     Мастера тоже одобряют:
     - В аккурат-де по чертежу. Придраться не к чему. Чисто сработано. Лучше
не  сделать,  да  и  скоро. Так-то работать станешь - пожалуй, нам тяжело за
тобой тянуться.
     Данилушко слушал-слушал, да и говорит:
     - То и горе, что похаять нечем. Гладко да ровно, узор чистый, резьба по
чертежу,  а  красота  где?  Вон  цветок...  самый  что ни есть плохонький, а
глядишь на него- сердце радуется. Ну , а эта чаша кого обрадует? На что она?
Кто  поглядит, всяк, как вон Катенька, подивится, какой-де у мастера глаз да
рука, как у него терпенья хватило нигде камень не обломить.
     -  А где оплошал, - смеются мастера, - там подклеил да полером прикрыл,
и концов не найдешь.
     - Вот-вот... А где, спрашиваю, красота камня? Тут прожилка прошла, а ты
на  ней  дырки  сверлишь  да цветочки режешь. На что они тут? Порча ведь это
камня. А камень-то какой! Первый камень! Понимаете, первый!
     Горячиться стал. Выпил, видно, маленько.
     Мастера и говорят Данилушке, что ему Прокопьич не раз говоривал:
     -  Камень - камень и есть. Что с ним сделаешь? Наше дело такое - точить
да резать.
     Только  был  тут  старичок  один.  Он  еще Прокопьича и тех - других-то
мастеров  -  учил. Все его дедушком звали. Вовсе ветхий старичоночко, а тоже
этот разговор понял, да и говорит Данилушке:
     -  Ты,  милый  сын,  по  этой половице не ходи! Из головы выбрось! А то
попадешь к Хозяйке в горные мастера...
     - Какие мастера, дедушко?
     -   А  такие...  в  горе  живут,  никто  их  не  видит...  Что  Хозяйке
понадобится,  то  они  и  сделают.  Случилось мне раз видеть. Вот работа! От
нашей, от здешней, на отличку.
     Всем любопытно стало. Спрашивают, - какую поделку видел.
     - Да змейку, - говорит, - ту же, какую вы на зарукавье точите.
     - Ну, и что? Какая она?
     -  От  здешних, говорю, на отличку. Любой мастер увидит, сразу узнает -
не  здешняя  работа. У наших змейка, сколь чисто ни выточат, каменная, а тут
как есть живая. Хребтик черненький, глазки... Того и гляди - клюнет. Им ведь
что! Они цветок каменный видали, красоту поняли.
     Данилушко,  как  услышал про каменный цветок, давай спрашивать старика.
Тот по совести сказал:
     -  Не знаю, милый сын. Слыхал, что есть такой цветок. Видеть его нашему
брату нельзя. Кто поглядит, тому белый свет не мил станет.
     Данилушко на это и говорит:
     - Я бы поглядел.
     Тут Катенька, невеста-то его, так и затрепыхалась:
     -  Что  ты,  что  ты,  Данилушко!  Неуж тебе белый свет наскучил? -да в
слезы. Прокопьич и другие мастера сметили дело, давай старого мастера насмех
подымать:
     - Выживаться из ума, дедушко, стал. Сказки сказываешь. Парня зря с пути
сбиваешь.
     Старик разгорячился, по столу стукнул:
     -  Есть  такой  цветок! Парень правду говорит: камень мы не разумеем. В
том цветке красота показана.
     Мастера смеются:
     - Хлебнул, дедушко, лишка! А он свое:
     - Есть каменный цветок!
     Разошлись гости, а у Данилушки тот разговор из головы не выходит. Опять
стал  в  лес  бегать да около своего дурман - цветка ходить, а про свадьбу и
не поминает. Прокопьич уж понуждать стал:
     -  Что  ты  девушку  позоришь? Который год она в невестах ходить будет?
Того и жди - пересмеивать ее станут. Мало смотниц-то?
     Данилушко одно свое:
     -  Погоди  ты  маленько!  Вот  только  - придумаю- да камень подходящий
подберу.
     И  повадился  он  на  медный  рудник  -  на  Гумешки-то.  Когда в шахту
спустится,  по  забоям  обойдет,  когда наверху камни перебирает. Раз как-то
поворотил камень, оглядел его, да и говорит:
     - Нет, не тот...
     Только это промолвил, кто-то и говорит:
     - В другом месте поищи... у Змеиной горки.
     Глядит Данилушко, -никого нет.
     Кто бы это? Шутят, что ли... Будто и спрятаться негде. Поогляделся еще,
пошел домой, а вслед ему опять:
     - Слышишь, Данило-мастер? У Змеиной горки, говорю.
     Оглянулся   Данилушко,   -  женщина  какая-то  чуть  видна,  как  туман
голубенький. Потом ничего не стало.
     "Что,   -думает,   -за  штука?  Неуж  сама?  А  что,  если  сходить  на
Змеиную-то?"
     Змеиную  горку  Данилушко  хорошо  знал.  Тут  же она была, недалеко от
Гумешек.  Теперь  ее  нет,  давно  всю срыли, а раньше камень поверху брали.
Вот  на  другой  день  и  пошел  туда  Данилушко.  Горка  хоть  небольшая, а
крутенькая.   С   одной   стороны   и   вовсе  как  срезано.  Глядельце  тут
первосортное. Все пласты видно, лучше некуда.
     Подошел  Данилушко  к  этому  глядельцу,  а  тут малахитина выворочена.
Большой  камень  -  на руках не унести - и будто обделан вроде кустика. Стал
оглядывать  Данилушко  эту  находку.  Все,  как ему надо: цвет снизу погуще,
прожилки  на  тех  самых  местах,  где  требуется...  Ну,  все,  как есть...
Обрадовался  Данилушко,  скорей  за  лошадью  побежал,  привез камень домой,
говорит Прокопьичу:
     -  Гляди-ко,  камень  какой! Ровно нарочно для моей работы. Теперь живо
сделаю.  Тогда  и  жениться. Верно, заждалась меня Катенька. Да и мне это не
легко. Вот только эта работа меня и держит. Скорее бы ее кончить!
     Ну,  и  принялся  Данилушко  за тот камень. Ни дня, ни ночи не знает. А
Прокопьич  помалкивает.  Может, угомонится парень, как охотку стешит. Работа
ходко  идет.  Низ  камня  отделал.  Как есть, слышь-ко, куст дурмана. Листья
широкие  кучкой,  зубчики, прожилки - все пришлось лучше нельзя. Прокопьич и
то говорит - живой цветок-от хоть рукой пощупать. Ну, а как до верху дошел -
тут  заколодило.  Стебелек  выточил, боковые листики тонехоньки - как только
держатся!  Чашку,  как  у  дурман-цветка, а не то... Не живой стал и красоту
потерял.
     Данилушко  тут  и сна лишился. Сидит над этой своей чашей, придумывает,
как  бы  поправить,  лучше сделать. Прокопьич и другие мастера, кои заходили
поглядеть,  дивятся,  -  чего  еще  парню  надо? Чаша вышла - никто такой не
делывал,  а  ему  неладно. Умуется парень, лечить его надо. Катенька слышит,
что люди говорят, - поплакивать стала. Это Данилушку и образумило.
     -  Ладно, - говорит, - больше не буду. Видно, не подняться мне выше-то,
не  поймать  силу  камня.  -  И  давай  сам  торопить со свадьбой. Ну, а что
торопить,  коли у невесты давным-давно все готово. Назначили день. Повеселел
Данилушко.  Про  чашу-то приказчику сказал. Тот прибежал, глядит - вот штука
какая! Хотел сейчас эту чашу барину отправить, да Данилушко говорит:
     - Погоди маленько, доделка есть.
     Время  осеннее было. Как раз около Змеиного праздника свадьба пришлась.
К  слову,  кто-то  и  помянул  про  это - вот-де скоро змеи все в одно место
соберутся.
     Данилушко  эти  слова  на  приметку  взял.  Вспомнил  опять разговоры о
малахитовом  цветке.  Так  его  и  потянуло:  "Не сходить ли последний раз к
Змеиной  горке?  Не  узнаю ли там чего?" - и про камень припомнил: "Ведь как
положенный был! И голос на руднике-то... про Змеиную же горку говорил".
     Вот  и  пошел  Данилушко.  Земля  тогда  уже подмерзать стала, и снежок
припорашивал.  Подошел  Данилушко  ко крутику, где камень брал, глядит, а на
том  месте выбоина большая, будто камень ломали. Данилушко о том не подумал,
кто  это  камень  ломал,  зашел  в  выбоину. "Посижу, - думает, - отдохну за
ветром.  Потеплее  тут". Глядит - у одной стены камень-серовик, вроде стула.
Данилушко  тут  и  сел, задумался, в землю глядит, и все цветок тот каменный
из головы нейдет. "Вот бы поглядеть!"
     Только  вдруг  тепло  стало,  ровно  лето  воротилось. Данилушко поднял
голову,  а  напротив,  у  другой-то  стены,  сидит  Медной  горы Хозяйка. По
красоте-то  да  по платью малахитову Данилушко сразу ее признал. Только и то
думает:
     "Может,  мне это кажется, а на деле никого нет". Сидит - молчит, глядит
на  то  место,  где Хозяйка, и будто ничего не видит. Она тоже молчит, вроде
как призадумалась. Потом и спрашивает:
     - Ну, что Данило-мастер, не вышла твоя дурман-чаша?
     - Не вышла, - отвечает.
     -  А ты не вешай голову-то! Другое попытай. Камень тебе будет, по твоим
мыслям.
     -  Нет, - отвечает, - не могу больше. Измаялся весь, не выходит. Покажи
каменный цветок.
     - Показать-то, - говорит, - просто, да потом жалеть будешь.
     - Не отпустишь из горы?
     - Зачем не отпущу! Дорога открыта, да только ко мне же ворочаются.
     - Покажи, сделай милость! Она еще его уговаривала:
     -  Может, еще попытаешь сам добиться! - Про Прокопьича тоже помянула: -
Он-де   тебя  пожалел,  теперь  твой  черед  его  пожалеть.  -  Про  невесту
напомнила: - Души в тебе девка не чает, а ты на сторону глядишь.
     -  Знаю  я,  -  кричит  Данилушко, - а только без цветка мне жизни нет.
Покажи!
     - Когда так, - говорит, - пойдем, Данило-мастер, в мой сад.
     Сказала  и поднялась. Тут и зашумело что-то, как осыпь земляная. Глядит
Данилушко,  а  стен  никаких нет. Деревья стоят высоченные, только не такие,
как  в  наших  лесах,  а  каменные.  Которые мраморные, которые из змеевика-
камня...  Ну,  всякие...  Только живые, с сучьями, с листочками. От ветру-то
покачиваются и голк дают, как галечками кто подбрасывает. Понизу трава, тоже
каменная.  Лазоревая,  красная... разная... Солнышка не видно, а светло, как
перед  закатом.  Промеж  деревьев-то  змейки  золотенькие  трепыхаются,  как
пляшут. От них и свет идет.
     И  вот  подвела  та  девица Данилушку к большой полянке. Земля тут, как
простая  глина,  а  по  ней кусты черные, как бархат. На этих кустах большие
зеленые колокольцы малахитовы и в каждом сурьмяная звездочка. Огневые пчелки
над теми цветками сверкают, а звездочки тонехонько позванивают, ровно поют.
     - Ну, Данило-мастер, поглядел? - спрашивает Хозяйка.
     - Не найдешь, - отвечает Данилушко, - камня, чтобы так-то сделать.
     -  Кабы ты сам придумал, дала бы тебе такой камень, а теперь не могу. -
Сказала и рукой махнула.
     Опять  зашумело, и Данилушко на том же камне, в ямине-то этой оказался.
Ветер так и свистит. Ну, известно, осень.
     Пришел  Данилушко домой, а в тот день как раз у невесты вечеринка была.
Сначала  Данилушко  веселым  себя  показывал  - песни пел, плясал, а потом и
затуманился. Невеста даже испугалась:
     - Что с тобой? Ровно на похоронах ты! А он и говорит:
     -  Голову  разломило.  В  глазах  черное с зеленым да красным. Света не
вижу.
     На этом вечеринка и кончилась. По обряду невеста с подружками провожать
жениха  пошла.  А  много  ли дороги, коли через дом либо через два жили. Вот
Катенька и говорит;
     -  Пойдемте,  девушки,  кругом.  По  нашей  улице до конца дойдем, а по
Еланской воротимся.
     Про себя думает: "Пообдует Данилушку ветром, - не лучше ли ему станет".
А подружкам что... Рады-радехоньки.
     -   И  то,  -  кричат,  -  проводить  надо.  Шибко  он  близко  живет -
провожальную песню ему по-доброму вовсе не певали.
     Ночь-то тихая была, и снежок падал. Самое для разгулки время. Вот они и
пошли.  Жених  с  невестой  попереду,  а подружки невестины с холостяжником,
который  на  вечеринке  был,  поотстали  маленько.  Завели  девки  эту песню
провожальную.  А  она  протяжно  да  жалобно  поется,  чисто  по  покойнику.
Катенька  видит  -  вовсе  ни  к  чему  это:  "И  без  того Данилушко у меня
невеселый, а они еще такое причитанье петь придумали".
     Старается  отвести  Данилушку на другие думки. Он разговорился было, да
только   скоро   опять   запечалился.   Подружки   катенькины  тем  временем
провожальную  кончили,  за  веселые  принялись.  Смех  у  них  да беготня, а
Данилушко  идет,  голову  повесил.  Сколь  Катенька  не  старается, не может
развеселить. Так и до дому дошли. Подружки с холостяжником стали расходиться
- кому куда, а Данилушко уж без обряду невесту свою проводил и домой пошел.
     Прокопьич  давно  спал.  Данилушко потихоньку зажег огонь, выволок свои
чаши  на середину избы и стоит, оглядывает их. В это время Прокопьича кашлем
бить  стало. Так и надрывается. Он, вишь, к тем годам вовсе нездоровый стал.
Кашлем-то  этим  Данилушку,  как ножом по сердцу, резнуло. Всю прежнюю жизнь
припомнил.   Крепко   жаль  ему  старика  стало.  А  Прокопьич  прокашлялся,
спрашивает:
     - Ты что это с чашами-то?
     - Да вот гляжу, не пора ли сдавать?
     -  Давно, - говорит, - пора. Зря только место занимают. Лучше все равно
не сделаешь.
     Ну,  поговорили  еще маленько, потом Прокопьич опять уснул. И Данилушко
лег,  только  сна  ему  нет  и нет. Поворочался-поворочался, опять поднялся,
зажег  огонь,  поглядел  на  чаши,  подошел  к  Прокопьичу.  Постоял тут над
стариком-то, повздыхал...
     Потом  взял балодку да как ахнет по дурман-цветку, - только схрупало. А
ту чашу, - по барскому-то чертежу, - не пошевелил! Плюнул только в середку и
выбежал. Так с той поры Данилушку и найти не могли.
     Кто говорил, что он ума решился, в лесу загинул, а кто опять сказывал -
Хозяйка взяла его в горные мастера.
     На деле по-другому вышло. Про то дальше сказ будет.


        ГОРНЫЙ МАСТЕР

     Катя, - данилова-то невеста, - незамужницей осталась. Года два либо три
прошло,  как  Данило  потерялся,- она и вовсе из невестинской поры вышла. За
двадцать-то  годов,  по-нашему  по-заводскому,  перестарок  считается. Парни
таких  редко  сватают, вдовцы больше. Ну, а эта Катя, видно, пригожа была, к
ней все женихи лезут, а у ней только и слов:
     - Данилу обещалась.
     Ее уговаривают:
     - Что поделаешь! Обещалась, да не вышла. Теперь об этом и поминать не к
чему. Давно человек изгиб.
     Катя на своем стоит:
     - Данилу обещалась. Может, и придет еще он.
     Ей толкуют:
     - Нет его в живых. Верное дело.
     А она уперлась на своем:
     - Никто его мертвым не видал, а для меня он и подавно живой.
     Видят  -  не  а  себе девка, - отстали. Иные насмех еще подымать стали:
прозвали  ее мертвяковой невестой. Ей это прильнуло. Катя Мертвякова да Катя
Мертвякова, ровно другого прозванья не было.
     Тут  какой-то  мор  на  людей случился, и у Кати старики-то оба умерли.
Родство  у  нее  большое.  Три  брата женатых да сестер замужних сколько-то.
Рассорка  промеж  ними  и  вышла  - кому на отцовском месте оставаться. Катя
видит, - бестолковщина пошла, и говорит:
     - Пойду-ко я в данилушкову избу жить. Вовсе Прокопьич старый стал. Хоть
за ним похожу.
     Братья-сестры уговаривать, конечно:
     - Не подходит это, сестра. Прокопьич хоть старый человек, а мало ли что
про тебя сказать могут.
     - Мне-то, - отвечает, - что? Не я сплетницей стану. Прокопьич, поди-ко,
мне не чужой. Приемный отец моему Данилу. Тятенькой его звать буду.
     Так  и  ушла.  Оно  и то сказать: семейные не крепко вязались. Про себя
думали:  лишний  из  семьи  -  шуму меньше. А Прокопьич что? Ему это по душе
пришлось.
     - Спасибо, - говорит, - Катенька, что про меня вспомнила.
     Вот  и  стали  они  поживать.  Прокопьич  за  станком  сидит, а Катя по
хозяйству  бегает  -  в  огороде там, сварить-постряпать и протча. Хозяйство
невелико,  конечно,  на двоих-то... Катя - девушка проворная, долго ли ей!..
Управится и садится за какое рукоделье: сшить-связать, мало ли. Сперва у них
гладенько  катилось,  только  Прокопьичу  все  хуже да хуже. День сидит, два
лежит.  Изробился,  старый стал. Катя и заподумывала, как они дальше-то жить
станут.
     "Рукодельем женским не прокормишься, а другого ремесла не знаю".
     Вот и говорит Прокопьичу:
     - Тятенька! Ты бы хоть научил меня чему попроще.
     Прокопьичу даже смешно стало.
     -  Что  ты это! Девичье ли дело за малахитом сидеть! Отродясь такого не
слыхивал.
     Ну,  она  все  ж  таки  присматриваться  к  прокопьичеву ремеслу стала.
Помогала  ему,  где  можно.  Распилить там, пошлифовать. Прокопьич и стал ей
то-другое  показывать.  Не  то,  чтобы  настояще.  Бляшку  обточить, ручки к
вилкам-ножам  сделать  и  протча,  что в ходу было. Пустяшно, конечно, дело,
копеечно, а все разоставок при случае.
     Прокопьич недолго зажился. Тут братья-сестры уж понуждать Катю стали:
     -  Теперь  тебе  заневолю надо замуж выходить. Как ты одна жить будешь?
Катя их обрезала:
     - Не ваша печаль. Никакого мне вашего жениха не надо. Придет Данилушко.
Выучится в городе и придет.
     Братья-сестры руками на нее машут:
     - В уме ли ты, Катерина? Эдакое и говорить грех ! Давно умер человек, а
она его ждет! Гляди, еще блазнить станет.
     - Не боюсь, - отвечает, - этого. Тогда родные спрашивают;
     - Чем ты хоть жить-то станешь?
     - Об этом, - отвечает, - тоже не заботьтесь. Продержусь одна.
     Братья-сестры так поняли, что от Прокопьнча деньжонки остались, и опять
за свое:
     - Вот и вышла дура! Коли деньги есть, мужика, беспременно, в доме надо.
Неровен  час, - поохотится кто за деньгами. Свернут тебе башку, как куренку.
Только и свету видела.
     - Сколько, - отвечает, - на мою долю положено, столько и увижу.
     Братья-сестры  долго  еще  шумели.  Кто  кричит,  кто  уговаривает, кто
плачет, а Катя эаколодила свое:
     - Продержусь одна. Никакого вашего жениха не надо. Давно у меня есть.
     Осердились, конечно, родные:
     - В случае, к нам и глаз не показывай !
     - Спасибо, - отвечает, - братцы милые, сестрицы любезные! Помнить буду.
Сами-то не забудьте - мимо похаживайте!
     Смеется,   значит.   Ну,   родня   и   дверями   хлоп.   Осталась  Катя
одна-одинешенька. Поплакала, конечно, сперва, потом и говорит:
     - Врешь! Не поддамся!
     Вытерла  слезы  и  по  хозяйству  занялась.  Мыть да скоблить - чистоту
наводить. Управилась - и сразу к станку села. Тут тоже свой порядок заводить
стала. Что ей не нужно, то подальше, а что постоянно требуется, то под руку.
Навела так-то порядок и хотела за работу садиться.
     "Попробую сама хоть одну бляшку обточить".
     Хватилась,  а  камня  подходящего нет. Обломки данилушковой дурман-чаши
остались,  да Катя берегла их. В особом узле они были завязаны. У Прокопьича
камня,  конечно,  много  было. Только Прокопьич до смерти на больших работах
сидел.  Ну,  и  камень  все  крупный. Обломышки да кусочки все подобрались -
порасходовались на мелкую поделку. Вот Катя и думает:
     "Надо,  видно,  сходить  на  руднишных  отвалах поискать. Не попадет ли
подходящий камешок".
     От  Данилы  да  и  от  Прокопьича  она слыхала, что они у Змеиной горки
брали. Вот туда и пошла.
     На  Гумешках,  конечно,  всегда  народ:  кто руду разбирает, кто возит.
Глядят  на Катю-то - куда она с корзинкой пошла. Кате это нелюбо, что на нее
зря  глаза  пялят.  Она  и не стала на отвалах с этой стороны искать, обошла
горку-  то.  А  там еще лес рос. Вот Катя по этому лесу и забралась на самую
Змеиную горку да тут и села. Горько ей стало - Данилушку вспомнила. Сидит на
камне,  а  слезы  так и бегут. Людей нет, лес кругом, - она и не сторожится.
Так слезы на землю и каплют.
     Поплакала,  глядит  -  у  самой ноги малахит-камень обозначился, только
весь  в  земле  сидит.  Чем его возьмешь, коли ни кайлы, ни лома? Катя все ж
таки пошевелила его рукой. Показалось, что камень не крепко сидит. Вот она и
давай  прутиком  каким-то землю отгребать от камня. Отгребла, сколько можно,
стала  вышатывать.  Камень  и  подался.  Как  хрупнуло  снизу, - ровно сучок
обломился. Камешок небольшой, вроде плитки. Толщиной пальца в три, шириной в
ладонь, а длиной не больше двух четвертей. Катя даже подивилась:
     -Как  раз  по  моим  мыслям.  Распилю его, так сколько бляшек выйдет. И
потери самый пустяк.
     Принесла  камень домой и сразу занялась распиливать. Работа не быстрая,
а  Кате  еще  надо по домашности управляться. Глядишь, весь день в работе, и
скучать некогда. Только как за станок садиться, все про Данилушку вспомнит:
     -  Поглядел  бы  он,  какой  тут  новый  мастер объявился. На его-то да
прокопьичевом месте сидит!
     Нашлись,  конечно,  охальники.  Как  без  этого...  Ночью  под какой-то
праздник  засиделась  Катя  за  работой,  а  трое парней и перелезли к ней в
ограду.
     Попугать  хотели  али  и  еще  что  - их дело, только все выпивши. Катя
ширкает  пилой-то и не слышит, что у ней в сенках люди. Услышала, когда уж в
избу ломиться стали:
     - Отворяй, мертвякова невеста! Принимай живых гостей!
     Катя сперва уговаривала их:
     - Уходите, ребята!
     Ну,  им  это  ничего.  Ломятся в дверь, того и гляди - сорвут. Тут Катя
скинула крючок, расхлобыснула двери и кричит:
     - Заходи, нето. Кого первого лобанить?
     Парни глядят, а она с топором.
     - Ты, - говорят, - без шуток!
     - Какие, - отвечает, - шутки! Кто за порог, того и по лбу.
     Парии,  хоть  пьяные,  а  видят  -  дело не шуточное. Девка возрастная,
оплечье крутое, глаз решительный, и топор, видать, в руках бывал. Не посмели
ведь   войти-то.   Пошумели-пошумели,  убрались  да  еще  сами  же  про  это
рассказали. Парней и стали дразнить, что они трое от одной девки убежали. Им
это  не полюбилось, конечно, они и сплели, будто Катя не одна была, а за ней
мертвяк стоял.
     - Да такой страшный, что заневолю убежишь.
     Парням поверили - не поверили, а по народу с той поры пошло:
     " Нечисто в этом доме. Недаром, она одна-одинешенька живет."
     До Кати это донеслось, да она печалиться не стала. Еще подумала: "Пущай
плетут.  Мне  так-то  и лучше, если побаиваться станут. Другой раз, глядишь,
не полезут".
     Соседи и на то дивятся, что Катя за станком сидит. Насмех ее подняли:
     - За мужичье ремесло принялась! Что у нее выйдет!
     Это Кате солонее пришлось. Она и сама подумывала:
     "Выйдет  ли  у  меня  у  одной-то?"  Ну,  все ж таки с собой совладала:
"Базарский  товар!  Много  ли  надо?  Лишь  бы гладко было... Неуж и того не
осилю?"  Распилила  Катя  камешок.  Видит - узор на редкость пришелся, и как
намечено,  в  котором месте поперек отпилить. Подивилась Катя, как ловко все
пришлось.  Поделила  по-готовому,  обтачивать стала. Дело не особо хитрое, а
без  привычки тоже не сделаешь. Помаялась сперва, потом научилась. Хоть куда
бляшки  вышли,  а  потери  и  вовсе  нет.  Только то и в брос, что на сточку
пришлось.
     Наделала  Катя  бляшек,  еще  раз  подивилась,  какой  выходной камешок
оказался,  и  стала  смекать,  куда  сбыть поделку. Прокопьич такую мелочь в
город,  случались,  возил  и там все в одну лавку сдавал. Катя много раз про
эту лавку слыхала. Вот она и придумала сходить в город.
     "Спрошу там, будут ли напредки мою поделку принимать".
     Затворила  избушку и пошла пешочком. В Полевой и не заметили, что она в
город  убралась.  Узнала  Катя, где тот хозяин, который у Прокопьича поделку
принимал,  и  заявилась  прямо  в лавку. Глядит - полно тут всякого камня, а
малахитовых  бляшек  целый  шкап  за  стеклом.  Народу  в  лавке  много. Кто
покупает, кто поделку сдает. Хозяин строгий да важный такой.
     Катя сперва и подступить боялась, потом насмелилась и спрашивает:
     - Не надо ли малахитовых бляшек?
     Хозяин пальцем на шкап указал:
     - Не видишь, сколь у меня добра этого?
     Мастера, которые работу сдавали, припевают ему:
     -   Много  ноне  на  эту  поделку  мастеров  развелось.  Только  камень
переводят. Того не понимают, что для бляшки узор хороший требуется.
     Один-то мастер из полевских. Он и говорит хозяину потихоньку:
     -  Недоумок  эта  девка.  Видели  ее  соседи  за станком-то. Вот, поди,
настряпала.
     Хозяин тогда и говорит:
     -  Ну-ко,  покажи,  с  чем  пришла?
     Катя  и  подала  ему бляшку. Поглядел хозяин, потом на Катю уставился и
говорит:
     - У кого украла?
     Кате, конечно, это обидно показалось. По-другому она заговорила:
     -  Какое  твое право, не знаючи человека, эдак про него говорить? Гляди
вот,  если  не  слепой!  У  кого  можно столько бляшек на один узор украсть?
Ну-ко, скажи! - и высыпала на прилавок всю свою поделку.
     Хозяин  и мастера видят - верно, на один узор. И узор редкостный. Будто
из  середины-то дерево выступает, а на ветке птица сидит и внизу тоже птица.
Явственно   видно   и  сделано  чисто.  Покупатели  слышали  этот  разговор,
потянулись  тоже  поглядеть,  только  хозяин сразу все бляшки прикрыл. Нашел
заделье.
     - Не видно кучей-то. Сейчас я их под стекло разложу. Тогда и выбирайте,
что  кому  любо.  -  А сам Кате говорит: - Иди вон в ту дверь. Сейчас деньги
получишь.
     Пошла Катя, и хозяин за ней. Затворил дверку, спрашивает:
     - Почем сдаешь?
     Катя  слыхала  от  Прокопьича  цены.  Так  и  сказала,  а  хозяин давай
хохотать:
     -  Что ты! Что ты! Такую-то цену я одному полевскому мастеру Прокопьичу
платил да еще его приемышу Данилу. Да ведь то мастера были!
     - Я, - отвечает, - от них и слыхала. Из той же семьи буду.
     -  Вон что! - удивился хозяин. - Так это, видно, у тебя Данилова работа
осталась?
     - Нет, - отвечает, - моя.
     - Камень, может, от него остался?
     - И камень сама добывала.
     Хозяин,  видать,  не  верит, а только рядиться не стал. Рассчитался по-
честному да еще говорит:
     - Вперед случится такое сделать, неси. Безотказно принимать буду и цену
положу настоящую.
     Ушла  Катя,  радуется, - сколько денег получила! А хозяин те бляшки под
стекло выставил. Покупатели набежали:
     - Сколько?
     Он, конечно, не ошибся, - в десять раз против купленного назначил, да и
наговаривает:
     -  Такого  узора еще не бывало. Полевского мастера Данилы работа. Лучше
его не сделать.
     Пришла Катя домой, а сама все дивится.
     -  Вот  штука  какая!  Лучше  всех  мои бляшки оказались! Хорош камешок
попался.  Случай,  видно,  счастливый  подошел.  - Потом и хватилась: - А не
Данилушко ли это мне весточку подал?
     Подумала так, скрутилась и побежала на Змеиную горку.
     А тот малахитчик, который хотел Катю перед городским купцом оконфузить,
тоже  домой  воротился.  Завидно  ему,  что  у  Кати  такой  редкостный узор
получился. Он и придумал:
     -  Надо  поглядеть,  где  она  камень берет. Не новое ли какое место ей
Прокопьич либо Данило указали?
     Увидел,  что Катя куда-то побежала, он и пошел за ней. Видит, - Гумешки
она  обошла стороной и куда-то за Змеиную горку пошла. Мастер туда же, а сам
думает:
     "Там лес. По лесу-то к самой ямке прокрадусь".
     Зашли   в  лес.  Катя  вовсе  близко  и  нисколько  не  сторожится,  не
оглядывается,  не  прислушивается.  Мастер  радуется,  что  ему так легонько
достанется новое место. Вдруг в сторонке что-то зашумело, да так, что мастер
даже испугался. Остановился. Что такое? Пока он так-то разбирался, Кати и не
стало.  Бегал  он, бегал по лесу. Еле выбрался к Северскому пруду, - версты,
поди, за две от Гумешек.
     Катя сном дела не знала, что за ней подглядывают. Забралась на горку, к
тому  самому  месту,  где первый камешок брала. Ямка будто побольше стала, а
сбоку  опять  такой же камешок видно. Пошатала его Катя, он и отстал. Опять,
как  сучок,  хрупнул.  Взяла  Катя  камешок и заплакала-запричитала. Ну, как
девки-бабы по покойнику ревут, всякие слова собирают:
     - На кого ты меня! мил сердечный друг, покинул, - и протча тако...
     Наревелась,  будто  полегче  стало,  стоит  -  задумалась,  в руднишную
сторону  глядит.  Место тут вроде полянки. Кругом лес густой да высокий, а в
руднишную  сторону  помельче  пошел.  Время  на  закате.  По низу от лесу на
полянке  темнеть  стало,  а  в то место - к руднику солнышко пришлось. Так и
горит это место, и все камешки на нем блестят.
     Кате  это  любопытно показалось. Хотела поближе подойти. Шагнула, а под
ногой  и  схрупало.  Отдернула  она  ногу, глядит - земли-то под ногами нет.
Стоит она на каком-то высоком дереве, на самой вершине. Со всех сторон такие
же  вершины  подошли.  В прогалы меж деревьями внизу видно травы да цветы, и
вовсе они на здешние не походят.
     Другая бы на катином месте перепугалась, крик-визг подняла, а она вовсе
о другом подумала:
     "Вот она, гора, раскрылась! Хоть бы на Данилушку взглянуть!"
     Только подумала и видит через прогалы - идет кто-то внизу, на Данилушку
походит  и  руки  вверх  тянет,  будто  сказать  то  хочет.  Катя  свету  не
взвндела,  так и кинулась к нему... с дерева-то! Ну, а пала тут же на землю,
еде стояла. Образумилась, да и говорит себе:
     - Верно, что блазнить мне стало. Надо поскорее домой итти.
     Итти  надо,  а сама сидит да сидит, все ждет, не вскроется ли еще гора,
не  покажется ли опять Данилушко. Так до потемок и просидела. Тогда только и
домой  пошла,  а  сама  думает: "Повидала все ж таки Данилушку". Тот мастер,
который  за  Катей  подглядывал,  домой  к этому времени выбежал. Поглядел -
избушка у Кати заперта. Он и притаился, - посмотрю, что она притащила. Видит
- идет Катя, он и встал поперек дороги:
     - Ты куда это ходила?
     - На Змеиную, - отвечает.
     - Ночью-то? Что там делать?
     - Данилу повидать...
     Мастер так и шарахнулся, а на другой день по заводу шопотки поползли:
     -  Вовсе  рехнулась  мертвякова  невеста.  По  ночам  на Змеиную ходит,
покойника ждет. Как бы еще завод не подожгла с малого-то ума.
     Братья-сестры   прослышали,   опять   прибежали,   давай   строжить  да
уговаривать  Катю.  Только  она  и  слушать  не  стала. Показала им деньги и
говорит:
     -  Это,  думаете,  откуда у меня? У хороших мастеров не берут, а мне за
перводелку столько отвалили! Почему так?
     Братья слышали про ее-то удачу и говорят:
     - Случай счастливый вышел. О чем тут говорить.
     -  Таких,  -  отвечает,  -  случаев не бывало. Это мне Данило сам такой
камень подложил и узор вывел. Братья смеются, сестры руками машут:
     - И впрямь рехнулась! Надо приказчику сказать. Как бы всамделе завод не
подожгла!
     Не сказали, конечно. Постыдились сестру-то выдавать. Только вышли, да и
сговорились:
     - Надо за Катериной глядеть. Куда пойдет - сейчас же за ней бежать.
     А  Катя  проводила  родню,  двери заперла да принялась новый-то камешок
распиливать. Пилит да загадывает:
     -  Коли  такой  же  издастся,  значит,  не  поблазняло  мне  - видала я
Данилушку.
     Вот  она и торопится распилить. Поглядеть-то ей поскорее охота, как по-
настоящему  узор  выйдет.  Ночь  уж давно, а Катя все за станком сидит. Одна
сестра  проснулась  в  эту  пору,  увидела огонь в избе, подбежала к окошку,
смотрит сквозь щелку в ставне и дивится:
     - И сон ее не берет! Наказанье с девкой!
     Отпилила  Катя досочку - узор и обозначился. Еще лучше того-то. Птица с
дерева книзу полетела, крылья расправила, а снизу навстречу другая летит.
     Пять  раз  этот узор на досочке. Из точки в точку намечено, как поперек
распилить.  Катя  тут  и думать не стала. Схватилась, да и побежала куда-то.
Сестра  за  ней. Дорогой-то постучалась к братьям - бегите, дескать, скорей.
Выбежали  братья,  еще  народ  сбили. А уже светленько стало. Глядят, - Катя
мимо  Гумешек бежит. Туда все и кинулись, а она, видно, и не чует, что народ
за  ней.  Пробежала  рудник,  потише пошла в обход Змеиной горки. Народ тоже
призадержался - посмотрим, дескать, что она делать будет.
     Катя  идет, как ей привычно, на горку. Взглянула, а лес кругом какой-то
небывалый.  Пощупала  рукой  дерево,  а  оно холодное да гладкое, как камень
шлифованный. И трава понизу тоже каменная оказалась, и темно еще тут. Катя и
думает:
     "Видно, я в гору попала".
     Родня да народ той порой переполошились:
     - Куда она девалась? Сейчас близко была, а не стало!
     Бегают,  суетятся. Кто на горку, кто кругом горки. Перекликаются друг с
дружкой: - Там не видно?
     А  Катя  ходит в каменном лесу и думает, как ей Данилу найти. Походила-
походила, да и закричала:
     - Данило, отзовись!
     По  лесу  голк пошел. Сучья запостукивали: "Нет его! Нет его! Нет его!"
Только Катя не унялась:
     - Данило, отзовись!
     По лесу опять: "Нет его! Нет его! Нет его!"
     Катя снова:
     - Данило, отзовись!
     Тут Хозяйка горы перед Катей и показалась.
     - Ты зачем, - спрашивает, - в мой лес забралась? Чего тебе? Камень, что
ли, хороший ищешь? Любой бери да уходи поскорее!
     Катя тут и говорит:
     -  Не надо мне твоего мертвого камня! Подавай мне живого Данилушку. Где
он у тебя запрятан? Какое твое право чужих женихов сманивать!
     Ну,  смелая девка. Прямо на горло наступать стала. Это Хозяйке-то! А та
ничего, стоит спокойненько:
     - Еще что скажешь?
     - А то и скажу - подавай Данилу! У тебя он...
     Хозяйка расхохоталась, да и говорит:
     - Ты, дура-девка, знаешь ли, с кем говоришь?
     -  Не  слепая,  -  кричит,  -  вижу.  Только не боюсь тебя, разлучница!
Нисколечко  не  боюсь!  Сколь ни хитро у тебя, а ко мне Данило тянется. Сама
видала. Что, взяла?
     Хозяйка тогда и говорит:
     - А вот послушаем, что он сам скажет.
     До того в лесу темненько было, а тут сразу ровно он ожил. Светло стало.
Трава снизу разными огнями загорелась, деревья одно другого краше. В прогалы
полянку  видно,  а на ней цветы каменные, и пчелки золотые, как искорки, над
теми  цветами.  Ну,  такая,  слышь-ко,  красота, что вея бы не нагляделся. И
видит  Катя:  бежит  по  этому  лесу  Данило.  Прямо  к  ней. Катя навстречу
кинулась:
     - Данилушко!
     -  Подожди,  -  говорит  Хозяйка,  - и спрашивает: - Ну, Данило-мастер,
выбирай - как быть? С ней пойдешь - все мое забудешь, здесь останешься- ее и
людей забыть надо.
     - Не могу, - отвечает, - людей забыть, а ее каждую минуту помню.
     Тут Хозяйка улыбнулась светленько и говорит:
     -  Твоя  взяла, Катерина! Бери своего мастера. За удалость да твердость
твою вот тебе подарок. Пусть у Данилы все мое в памяти останется. Только вот
это пусть накрепко забудет! - И полянка с диковинными цветами сразу потухла.
-  Теперь  ступайте  в  ту  сторону, -указала Хозяйка да еще упредила. - Ты,
Данило, про гору людям не сказывай. Говори, что на выучку к дальнему мастеру
ходил.  А  ты, Катерина, и думать забудь, что я у тебя жениха сманивала. Сам
он пришел за тем, что теперь забыл.
     Поклонилась тут Катя:
     - Прости на худом слове!
     -  Ладно,  -  отвечает, - что каменной сделается! Для тебя говорю, чтоб
остуды у вас не было.
     Пошла  Катя  с Данилой по лесу, а он все темней да темней, и под ногами
неровно  -  бугры да ямки. Огляделись, а они на руднике - на Гумешках. Время
еще раннее, н людей на руднике нет. Они потихоньку и пробрались домой.
     А те, что за Катей побежали, все еще по лесу бродят да перекликаются: -
Там не видно?
     Искали-искали,  не  нашли.  Прибежали  домой,  а Данило у окошка сидит.
Испугались,  конечно.  Чураются,  заклятья  разные  говорят.  Потом  видят -
трубку Данило набивать стал. Ну и отошли.
     "Не станет же, - думают, - мертвяк трубку курить".
     Подходить  стали  один  по  одному.  Глядят  -  и  Катя в избе. У печки
толкошится,  а  сама  веселехонька.  Давно  ее  такой не видали. Тут и вовсе
осмелели, в избу вошли, спрашивать стали:
     - Где это тебя, Данило, давно не видно?
     -  В  Колывань, - отвечает, - ходил. Прослышал про тамошнего мастера по
каменному  делу,  будто  лучше  его нет по работе. Вот и заохотило поучиться
маленько.  Тятенька  покойный  отговаривал. Ну, а я посамовольничал - тайком
ушел, Кате вон только сказался.
     - Пошто, - спрашивают, - чашу свою разбил?
     Данило притуманился маленько, как о чаше помянули, потом говорит:
     - Ну, мало ли... С вечорки пришел... Может, выпил лишка... Не по мыслям
пришлась,  вот  и  ахнул.  У  всякого  мастера такое, поди, случалось. О чем
говорить.
     Тут  братья-сестры  к  Кате  приступать  стали,  почему  не сказала про
Колывань- то. Только от Кати тоже немного добились. Сразу отрезала:
     -  Чья  бы  корова  мычала,  моя  бы молчала. Мало я вам сказывала, что
Данило  живой.  А  вы  что?  Женихов  мне  подсовывали  да  с  пути сбивали!
Садитесь-ко лучше за стол. Испеклась у меня чирла-то.
     На  том  дело  и  кончилось.  Посидела  родня, поговорила о том-другом,
разошлась.  Вечером  пошел  Данило  к  приказчику  объявиться.  Тот пошумел,
конечно. Ну, все-таки уладили дело.
     Вот  и  стали  Данило  с Катей в своей избушке жить. Хорошо, сказывают,
жили,  согласно.  По работе-то Данилу все горным мастером звали. Против него
никто  не  мог  сделать.  И  достаток  у  них  появился.  Только нет-нет - и
задумается Данило. Катя понимала, конечно, - о чем, да помалкивала.


        ХРУПКАЯ ВЕТОЧКА

     У Данилы с Катей, - это которая своего жениха у Хозяйки горы вызволила,
-   ребятишек   многонько  народилось.  Восемь,  слышь-ко,  человек,  и  все
парнишечки.  Мать-то  не  раз ревливала хоть бы одна девчонка на поглядку. А
отец, знай, похохатывает:
     -  Такое,  видно,  наше  с  тобой положенье. Ребятки здоровеньки росли.
Только  одному  не  посчастливилось.  То  ли  с  крылечка,  то ли еще откуда
свалился и себя повредил: горбик у него расти стал. Баушки правили, понятно,
да толку не вышло. Так горбатенькому и пришлось на белом свете маяться. о
     Другие  ребятишки, - я так замечал, - злые выходят при таком-то случае,
а  этот  ничего - веселенький рос и на выдумки мастер. Он третьим в семье-то
приходился, а все братья слушались его да спрашивали:
     - Ты, Митя как думаешь? По-твоему, Митя, к чему это?
     Отец с матерью, и те частенько покрикивали:
     - Митюшка! Погляди-ко! Ладно, на твой глаз?
     - Митяйко, - не приметил, куда я воробы поставила?
     И  то Митюньке далось, что отец смолоду ловко на рожке играл. Этот тоже
пикульку смастерит, так она у него ровно сама песню выговаривает.
     Данило  по своему мастерству все-таки зарабатывал ладно. Ну, и Катя без
дела  не  сиживала.  Вот,  значит,  и  поднимали  семью, за куском в люди не
ходили.  И  об  одежонке  ребячьей  Катя  заботилась. Чтоб всем справа была:
пимешки  там,  шубейки  и  протча.  Летом-то, понятно, и босиком ладно: своя
кожа,  не  куплена.  А  Митюньке,  как  он  всех жальчее, и сапожнешки были.
Старшие братья этому не завидовали, а малые сами матери говорили:
     - Мамонька, пора, поди, Мите новые сапоги заводить. Гляди - ему на ногу
не лезут, а мне бы как раз пришлось.
     Свою, видишь, ребячью хитрость имели, как бы поскорее митины сапожнешки
себе  пристроить.  Так  у них все гладенько и катилось. Соседки издивовались
прямо:
     -  Что  это у Катерины за робята! Никогда у них и драчишки меж собой не
случится.
     А  это  все  Митюнька  -  главная причина. Он в семье-то ровно огонек в
лесу: кого развеселит, кого обогреет, кого на думки наведет.
     К ремеслу своему Данило не допускал ребятишек до времени.
     - Пускай, - говорит, - подрастут сперва. Успеют еще малахитовой-то пыли
наглотаться.
     Катя  тоже  с  мужем в полном согласье - рано еще за ремесло садить. Да
еще   придумали   поучить  ребятишек,  чтоб,  значит,  читать-писать,  цифру
понимать.  Школы  по тогдашнему положению не было, и стали старшие-то братья
бегать  к  какой-то  мастерице.  И  Митюнька  с  ними. Те ребята понятливые,
хвалила их мастерица, а этот вовсе на отличку. В те годы по-мудреному учили,
а он с лету берет. Не успеет мастерица показать, - он обмозговал. Братья еще
склады  толмили,  а  он  уж  читал,  знай,  слова  лови.  Мастерица  не  раз
говаривала:
     - Не бывало у меня такого выученика.
     Тут отец с матерью возьми и погордись маленько: завели Митюньке сапожки
поформеннее. Вот с этих сапожек у них полный переворот жизни и вышел.
     В  тот  год, слышь-ко, барин на заводе жил. Пропикнул, видно, денежки в
Сам-  Петербурхе,  вот  и  приехал  на  завод - не выскребу ли, дескать, еще
сколь- нибудь.
     При   таком-то  деле,  понятно,  как  денег  не  найти,  ежели  с  умом
распорядиться.  Одни  приказные  да приказчик сколько воровали. Только барин
вовсе в эту сторону н глядеть не умел.
     Едет  это он по улице и углядел - у одной избы трое робятишек играют, и
все в сапогах. Барин им и маячит рукой-то: - идите сюда.
     Митюньке  хоть  не  приводилось  до  той поры барина видать, а признал,
небось.  Лошади,  вишь,  отменные, кучер по форме, коляска под лаком и седок
гора-  горой,  жиром  заплыл,  еле ворочается, а перед брюхом палку держит с
золотым набалдашником.
     Митюнька  оробел  маленько,  все-таки ухватил братишек за руки и подвел
поближе к коляске, а барин хрипит:
     - Чьи такие?
     Митюнька, как старший, объясняет спокойненько:
     - Камнереза Данилы сыновья. Я вот Митрий, а это мои братики малые.
     Барин   аж   посинел  от  этого  разговору,  чуть  не  задохся,  только
пристанывает:
     - Ох, ох! что делают! что делают! Ох, ох!
     Потом, видно, провздыхался и заревел медведем:
     -  Это  что?  А?  -  А сам палкой-то на ноги ребятам показывает. Малые,
понятно,  испужались,  к  воротам  кинулись, а Митюнька стоит и никак в толк
взять не может, о чем его барин спрашивает.
     Тот заладил свое, недоладом орет:
     - Это что?
     Митюнька вовсе оробел, да и говорит:
     - Земля.
     Барина тут как параличом хватило, захрипел вовсе:
     - Хр-р, хр-р! До чего дошло! До чего дошло! Хр-р, хр-р.
     Тут   Данило   сам  из  избы  выбежал,  только  барин  не  стал  с  ним
разговаривать, ткнул кучера набалдашником в шею - поезжай!
     Этот  барин  не  твердого  ума  был. Смолоду за ним такое замечалось, к
старости  и  вовсе несамостоятельной стал. Напустится на человека, а потом и
сам  объяснить  не  умеет, что ему надо. Ну, Данило с Катериной и подумали -
может,  обойдется  дело, забудет про ребятишек, пока домой доедет. Только не
тут-то  было:  не забыл барин ребячьих сапожишек. Первым делом на приказчика
насел.
     -  Ты  куда  глядишь?  У барина башмаков купить не на что, а крепостные
своих ребятишек в сапогах водят? Какой ты после этого приказчик?
     Тот объясняет:
     -  Вашей,  дескать,  барской милостью Данило на оброк отпущен и сколько
брать с него - тоже указано, а как платит он исправно, я и думал...
     -  А  ты, - кричит, - не думай, а гляди в оба. Вон у него что завелось!
Где это видано? Вчетверо ему оброк назначить.
     Потом  призвал  Данилу  и  сам объяснил ему новый оброк. Данило видит -
вовсе несуразица и говорит:
     -  Из воли барской уйти не могу, а только оброк такой тоже платить не в
силу. Буду работать, как другие, по вашему барскому приказу.
     Барину,  видать,  это  не  по  губе. Денег и без того нехватка, - не до
каменной  поделки.  В  пору  и  ту продать, коя от старых годов осталась. На
другую  какую  работу  камнереза  поставить  тоже  не  подходит. Ну, и давай
рядиться.  Сколько  все-таки  ни  отбивался  Данила,  оброк  ему вдвое барин
назначил, а не хошь - в гору. Вот куда загнулось!
     Понятное  дело,  худо  Данилу  с Катей пришлось. Все прижало, а робятам
хуже  всего:  до  возрасту  за  работу сели. Так и доучиться им не довелось.
Митюнька  -  тот  виноватее  всех  себя  считал - сам так и лезет на работу.
Помогать, дескать, отцу с матерью буду, а те опять свое думают:
     -  И  так-то  он  у  нас  нездоровый,  а  посади его за малахит - вовсе
изведется. Потому - кругом в этом деле худо. Присадочный вар готовить - пыли
не  продохнешь,  щебенку  колотить - глаза береги, а олово крепкой водкой на
полер разводить -парами задушит.
     Думали, думали и придумали отдать Митюньку по гранильному делу учиться.
Глаз,  дескать,  хваткий,  пальцы  гибкие  и силы большой не надо - самая по
нему работа.
     Гранильщик,  конечно,  у  них  в родстве был. К нему и пристроили, а он
рад-  радехонек,  потому  знал  -  парнишечко смышленый и к работе не ленив.
Гранильщик  этот  так  себе  средненький  был,  второй,  а то и третьей цены
камешок  делал.  Все-таки Митюнька перенял от него, что тот умел. Потом этот
мастер и говорит Данилу:
     - Надо твоего парнишка в город отправить. Пущай там дойдет до настоящей
точки. Шибко рука у него ловкая.
     Так   и  сделали.  У  Данилы  в  городе  мало  ли  знакомства  было  по
каменному-то  делу.  Нашел  кого  надо  и пристроил Митюньку. Попал он тут к
старому  мастеру  по  каменной  ягоде.  Мода,  видишь,  была из камней ягоды
делать.  Виноград  там, смородину, малину и протча. И на все установ имелся.
Черну, скажем, смородину из агату делали, белу - из дурмашков, клубнику - из
сургучной  яшмы,  княженику  -  из  мелких  шерловых  шаричков клеили. Однем
словом,  всякой  ягоде  свой  камень.  Для  корешков  да листочков тоже свой
порядок  был:  кое  из  офата,  кое  из малахита либо из орлеца и там еще из
какого-нибудь камня.
     Митюнька  весь этот установ перенять перенял, а нет-нет и придумает по-
своему. Мастер сперва ворчал, потом похваливать стал:
     - Пожалуй, так-то живее выходит.
     Напоследок прямо объявил.
     -  Гляжу  я,  парень,  шибко большое твое дарование к этому делу. Впору
мне, старику, у тебя учиться. Вовсе ты мастером стал да еще с выдумкой.
     Потом помолчал маленько, да и наказывает:
     - Только ты, гляди, ходу ей не давай! Выдумке-то! Как бы за нее руки не
отбили. Бывали такие случаи.
     Митюнька, известно, молодой - безо внимания к этому. Еще посмеивается:
     - Была бы выдумка хорошая. Кто за нее руки отбивать станет?
     Так  вот  и стал Митюха мастером, а еще вовсе молодой: только-только ус
пробиваться  стал.  По  заказам  он  не  скучал, всегда у него работы полно.
Лавочники  по  каменному  делу  смекнули  живо,  что  от этого парня большим
барышом  пахнет, - один перед другим заказы ему дают, успевай только. Митюха
тут и придумал:
     -  Пойду-ко  я  домой.  Коли  мою  работу надо, так меня и дома найдут.
Дорога недалекая, и груз не велик - материал привезти да поделку забрать.
     Так  и  сделал.  Семейные  обрадовались,  понятно: Митя пришел. Он тоже
повеселить  всех  желает,  а  самому  не  сладко.  Дома-то  чуть  не цельная
малахитовая  мастерская  стала.  Отец  и  двое старших братьев за станками в
малухе  сидят и младшие братья тут же: кто на распиловке, кто на шлифовке. У
матери  на  руках  долгожданная,  девчушка-годовушка трепещется, а радости в
семье  нет.  Данило уж вовсе стариком глядит, старшие братья покашливают, да
и  на малых смотреть невесело. Бьются, бьются, а все в барский оброк уходит.
Митюха  тут  и  заподумывал: все, дескать, из-за тех сапожнешек вышло. Давай
скорее  свое  дело  налаживать.  Оно  хоть мелкое, а станков к нему не один,
струментишко тоже требуется. Мелочь все, а место и ей надо.
     Пристроился в избе против окошка и припал к работе, а про себя думает:
     - Как бы добиться, чтоб из здешнего камня ягоды точить. Тогда и младших
братишек  можно было бы к этому делу пристроить. - Думает, думает, а пути не
видит.  В  наших  краях,  известно,  хризолит  да малахит больше попадаются.
Хризолит  тоже  дешево не добудешь, да и не подходит он, а малахит только на
листочки и то не вовсе годится: оправки либо подклейки требует.
     Вот  раз  сидит  за  работой.  Окошко  перед станком по летнему времени
открыто.
     В  избе  никого  больше  нет.  Мать по своим делам куда-то ушла, малыши
разбежались,  отец  со  старшими в малухе сидят. Не слышно их. Известно, над
малахитом-то песни не запоешь и на разговор не тянет.
     Сидит Митюха, обтачивает свои ягоды из купецкого материала, а сам все о
том же думает:
     - Из какого бы вовсе дешевого здешнего камня такую же поделку гнать?
     Вдруг  просунулась в окошко какая-то не то женская, не то девичья рука,
-  с  кольцом  на  пальце и в зарукавье, - и ставит прямо на станок Митюньке
большую плитку змеевика, а на ней, как на подносе, соковина дорожная.
     Кинулся  Митюха к окошку - нет никого, улица пустехонька, ровно никто и
не прохаживал.
     Что  такое?  Шутки  кто  шутит  али наважденье какое? Оглядел плитку да
соковину  и  чуть  не  заскакал  от радости: такого материала возами вози, а
сделать  из  него,  видать, можно, если со сноровкой выбрать да постараться.
Что только?
     Стал  тут  смекать,  какая  ягода  больше  подойдет,  а сам на то место
уставился,  где  рука-то  была. И вот опять она появилась и кладет на станок
репейный  листок,  а  на  нем  три  годных  веточки, черемуховая, вишневая и
спелого- спелого крыжовника.
     Тут  Митюха  не  удержался, на улицу выбежал дознаться, кто это над ним
шутки  строит. Оглядел все - никого, как вымерло. Время - самая жарынь. Кому
в эту пору на улице быть?
     Постоял-постоял,  подошел к окошку, взял со станка листок с веточками и
разглядывать  стал.  Ягоды  настоящие,  живые, только то диво - откуда вишня
взялась.  С  черемухой просто, крыжовнику тоже в господском саду довольно, а
эта  откуда,  коли  в  наших  краях  такая  ягода  не растет, а будто сейчас
сорвана?
     Полюбовался  так  на вишни, а все-таки крыжовник ему милее пришелся и к
матерьялу  ровно  больше  подходит.  Только подумал - рука-то его по плечу и
погладила:
     "Молодец, дескать! Понимаешь дело!"
     Тут   уж   слепому   ясно,  чья  это  рука.  Митюха  в  Полевой  вырос,
сколько-нибудь  раз слыхал про Хозяйку горы. Вот он и подумал - хоть бы сама
показалась.  Ну, не вышло. Пожалела, видно, горбатенького парня растревожить
своей красотой - не показалась.
     Занялся  тут  Мнтюха  соком да змеевиком. Немало перебрал. Ну, выбрал и
сделал  со  смекалкой.  Попотел.  Ягодки-то  крыжовника  сперва  половинками
обточил,  потом  внутре-то выемки наладил да еще, где надо желобочки прошел,
где  опять узелочки оставил, склеил половинки да тогда их начисто и обточил.
Живая  ягодка-то вышла. Листочки тоже тонко из змеевки выточил, а на корешок
ухитрился  колючки  тонехонькие пристроить. Однем словом, сортовая работа. В
каждой  ягодке  ровно  зернышки  видно  и  листочки  живые,  даже маленько с
изъянами:  на  одном,  дырки  жучком будто проколоты, на другом опять ржавые
пятнышки пришлись. Ну, как есть настоящие.
     Данило  с  сыновьями хоть по другому камню работали, а тоже в этом деле
понимали.  И  мать  по  камню  срабатывала.  Все  налюбоваться  не  могут на
митюхину  работу.  И  то им диво, что из простого змеевика да дорожного соку
такая  штука  вышла.  Мите  и самому любо. Ну, как - работа! Тонкость. Ежели
кто понимает, конечно.
     Из  соку  да  змеевику  Митя  много  потом делал. Семье-то шибко помог.
Купцы,  видишь,  не обегали этой поделки, как за настоящий камень платили, и
покупатель  в первую голову митюхину работу выхватывал, потому - на отличку.
Митюха,  значит,  и  гнал  ягоду.  И  черемуху  делал,  и  вишню,  и  спелый
крыжовник,  а  первую  веточку  не продавал - себе оставил. Посыкался отдать
девчонке одной, да все сумленье брало.
     Девчонки,  видишь,  не  отворачивались  от  митюхина  окошка.  Он  хоть
горбатенький,  а парень с разговором да выдумкой, и ремесло у него занятное,
и  не  скупой:  шаричков для бусок, бывало, горстью давал. Ну, девчонки нет-
нет  и  подбегут,  а  у  этой  чаще  всех заделье находилось перед окошком -
зубами поблестеть, косой поиграть. Митюха и хотел отдать ей свою веточку, да
все боялся.
     - Еще насмех девчонку поднимут, а то и сама за обиду почтет.
     А  тот  барин,  из-за которого поворот жизни случился, все еще на земле
пыхтел  да  отдувался.  В  том  году он дочь свою просватал за какого-то там
князя  ли  купца  и  придано  ей  собирал.  Полевской  приказчик  и  вздумал
подслужиться.  Митину-то  веточку  он  видал и тоже, видно, понял, какая это
штука. Вот и послал своих охлестов с наказом:
     - Если отдавать не будет, отберите силой.
     Тем что? Дело привычное. Отобрали у Мити веточку, принесли, а приказчик
ее в бархатну коробушечку. Как барин приехал в Полевую, приказчик сейчас:
     - Получите, сделайте милость, подарочек для невесты. Подходящая штучка.
Барин поглядел, тоже похвалил сперва-то, потом и спрашивает:
     - Из каких камней делано и сколько камни стоят?
     Приказчик и отвечает:
     -  То  и  удивительно, что из самого простого материалу: из змеевику да
шлаку.
     Тут барин сразу задохся:
     - Что? Как? Из шлаку? Моей дочери?
     Приказчик видит - неладно выходит, на мастера все поворотил:
     -  Это он, шельмец, мне подсунул, да еще насказал четвергов с неделю, а
то бы я разве посмел.
     Барин, знай, хрипит:
     - Мастера тащи! Тащи мастера!
     Приволокли понятно, Митюху, и, понимаешь, узнал ведь его барин.
     "Это тот... в сапогах-то который..." С палкой на Митюху кинулся.
     - Как ты смел?
     Митюха сперва и понять не может, потом раскумекал и прямо говорит:
     - Приказчик у меня силом отобрал, пускай он и отвечает.
     Только с барином какой разговор, все свое хрипит:
     - Я тебе покажу...
     Потом  схватил  со  стола веточку, хлоп ее на пол и давай-ко топтать. В
пыль, понятно, раздавил.
     Тут  уж  Митюху за живое взяло, затрясло даже. Оно и то сказать, - кому
полюбится, коли твою дорогую выдумку диким мясом раздавят.
     Митюха   схватил   баринову  палку  за  тонкий  конец  да  как  хряснет
набалдашником по лбу. Так барин на пол и сел и глаза выкатил.
     И  вот  диво - в комнате приказчик был и прислужников сколько хочешь, а
все как окаменели, - Митюха вышел и куда-то девался. Так и найти не могли, -
а поделку его и потом люди видали. Кто понимающий, те узнавали ее.
     И  еще  заметочка  вышла.  Та  девчонка,  которая  зубы-то  мыла  перед
митюхиным окошком, тоже потерялася, и тоже с концом.
     Долго  искали эту девчонку. Видно, рассудили по-своему-то, что ее найти
легче,  потому  -  далеко  женщина  от  своих  мест  уходить не привычна. На
родителей ее наступали:
     - Указывай место!
     А толку все-таки не добились.
     Данилу  с  сыновьями  прижимали,  конечно,  да,  видно, оброку большого
пожалели,  - отступили. А барин еще сколько-то задыхался, все-таки вскорости
его жиром задавило.


        ЖЕЛЕЗКОВЫ ПОКРЫШКИ

     Дело  это  было  вскорости  после  пятого  году.  Перед тем как войне с
немцами начаться.
     В  те  годы  у  мастеров  по  каменному делу заминка случилась. Особо у
малахитчиков.  С  материалом,  вядишь, вовсе туго стало. Гумешевский рудник,
где самолучший малахит добывался, в полном забросе стоял, и отвалы там не по
одному  разу  перебраны  были.  На  Тагильском  медном,  случалось, находили
кусочки, да тоже нечасто. Кому надо, охотились за этими кусочками все едино,
как  за  дорогим  зверем.  В  городе  по  такому  случаю заграничную контору
держали,  чтоб  такую  редкость  скупать. А контора, понятно, не для здешних
мастеров старалась. Так и выходило: что найдут, то и уплывет за границу.
     Ну,  может,  и то сказалось, что мода на малахит прошла. Это в каменном
деле  тоже  бывает:  над  каким  камнем деды всю жизнь стараются, на тот при
внуках  никто  глядеть  не  хочет.  Только  для церквей и разных дворцовских
украшений  больше  орлец да яшму спрашивали, а в лавках по каменным поделкам
вовсе  дешевкой торговали. Так пустой камешок на немецкий лад гнали: было бы
пестренько  да  оправа  с  высокой  пробой.  Прямо  сказать, доброму мастеру
никакой  утехи.  Кончил  поделку, покурил да сплюнул и принимайся за другую.
Одно  слово,  пустяковина,  базарский  товар.  Глядеть тошно, кто в том деле
понимает.
     Ну,  все-таки  старики,  коих смолоду малахитовым узором ушибло, своего
дела  не  бросали.  Исхитрялись  как-то:  и  камешок добывали и покупателя с
понятием находили.
     Один  такой  в  нашем  заводе жил, Евлахой Железком его звали. Еще слух
шел,  что  этот  Евлаха  свою потайную ямку с малахитом имел. Правда ли это,
сказать не берусь, а только и про такой случай рассказывали.
     Вот  будто подошел какой-то большой царицын праздник. Не просто именины
али  родины, а, сказать по-теперешнему, вроде как юбилей. Ну, может, седьмую
дочь  родила  или  еще  что.  Не в этом дело, а только придумали на семейном
царском совете сделать царице по этому случаю подарок позанятнее.
     У  царей,  известно,  положение  было: про всякий чих платок наготовлен
Захотел  выпить  -  один  поставщик  волокет,  закусить  придумал  -  другой
поставщик  старается.  По  подарочным  делам  у  них был француз Фабержей. (
Фаберже   -   прим.скан.)  В  своем  деле  понимающий.  Большую  фабрику  по
драгоценным  и узорным камням содержал, на обе столицы широкую торговлю вел,
и мастера у него были первостатейные.
     Призывает  этого  Фабержея  царь  и  говорит:  так и так, надо царице к
такому-то дню приготовить дорогой подарок, чтоб всем на удивленье. Фабержей,
понятно,  кланяется да приговаривает: "будет сготовлено", а сам думает: "вот
так загвоздка!".
     Он,  конечно,  до  тонкости  понимал, кому чем угодить, только тут дело
вышло  не  простое.  Брильянтами  да  изумрудами  и другими дорогими камнями
царицу  не удивишь, коли у ней таких камней полнехонек сундук набит, и камни
самого  высокого сорту. Тонкой гранью либо узором тоже не проймешь, потому -
люди  без  понятия.  И то французу было ведомо, что царица после пятого году
камень  с краснинкой видеть не могла. То ли ей тут красные флаги мерещились,
то  ли  чем другим память бередило. Ну, может, те картинки вспоминала, какие
на  тайных  листах  печатали,  как  она  с  царем  кровавыми руками по земле
шарила.
     Не  знаю это, да и разбирать не к чему, а только с пятого году к царице
с  красным  камнем  и не подходи - во всю голову завизжит, все русские слова
потеряет  и  по-немецки  заругается. А дальше известно, опросы да допросы, с
каким  умыслом  царице такой камень показывали, какие советчики да пособники
были? Тоже кому охота в такое дело вляпаться!
     Француз  этот Фабержей и маялся, придумывал, чем царицу удивить, и чтоб
красненького  в  подарке  и  званья  не  было.  Думал-думал, пошел со своими
мастерами посоветоваться. Обсказал начистоту и спрашивает:
     - Как располагаете?
     Мастера,  понятно,  всяк  от  своего, по-разному судят, а один старик и
говорит:
     -  На  мое  понятие,  тут  больше  малахит подходит. Радостный камень и
широкой силы: самому вислоносому дураку покажи, и тому весело станет.
     Хозяин,  конечно,  оговорил  старика:  не к чему, дескать, о вислоносых
дураках  поминать,  коли разговор идет о царском подарке, за это и подтянуть
могут, а насчет камня согласился:
     - Верно говоришь. Малахит, пожалуй, к такому случаю подойдет.
     Другие мастера сомневаются:
     -  Не  найдешь по нынешним временам доброго камня. Ну, хозяин на деньги
обнадежился.
     -  Коли,  говорит, в цене не постоять, так любой камешок достать можно.
На  этом и сговорились: будем делать альбом для царской семьи с малахитовыми
крышками. И украшения, какие полагаются, тут же придумали.
     Сказано-сделано.  В тот же день Фабержей своего доверенного в наши края
послал и наказ ему дал.
     - Денег не жалей. Только бы камень настоящий и спокойного цвету!
     Приехал  этот  фабержеев  доверенный  и  давай  искаться. Первым делом,
конечно,  на  Гумешки.  Тамошние  камнерезы  наотрез отказали - нету доброго
камня.  В  Тагил  сунулся  -  есть  кусочки, да не того сорту. В заграничной
конторе  через  подставного  человека  наведался. Только разве там продадут,
коли  сами  крохами  собирали.  Совсем приуныл доверенный, да, спасибо, один
горщик надоумил:
     - Поезжай-ко ты к Евлахе Железку. У этого беспременно камень имеется.
     Недавно  он  на руки одному такую поделочку сдал, што все здешние купцы
по  каменному делу да и в заграничной конторе неделю кулаками махали, ногами
топали да грозились:
     -   После   этого  пусть  Евлаха  со  своей  поделкой  и  на  глаза  не
показывается. За пятак не примем!
     А Евлаха посмеивается да ответный поклончик послал:
     -  Рад  стараться  с жульем не вязаться. Теперь еще, поди-ко, не забыл,
как таким кланяться доводилось. Больше этого не будет. Кому надо, пускай сам
ко  мне за камешком волокется, а я еще погляжу - кому удружить, кому оглобли
заворотить.  А  самолично  вашему  брату  и  беспокоиться  не  след.  Я хоть
остарел,  а  еще  так  могу  по  загривку  дать,  что  который  и с каменной
десятипудовой совестью, а легкой пташкой за ворота вылетит.
     Фабержеев доверенный, как услышал это, забеспокоился, спрашивает:
     - Видно, этот Евлаха в деньгах не нуждается? Богатый сильно?
     -  Нет,  -  отвечают,  -  богатства  особого не видно, а просто уважает
человек свое мастерство. Дороже денег его ставит. Коли не захочет, рублем не
сманишь,  а коли интерес поимеет, так недорого сделает. И поделка будет хоть
на выставку, а то и в царский дворец поставь. Нигде себя не уронит.
     Доверенному  полегче  стало.  "Есть,  -  думает,  - чем Евлаху сманить.
Скажу, что для царского дворца камни требуются".
     И  не  ошибся  в  расчете. Евлаха, как узнал, для чего камни, без слова
согласился, спросил только:
     -  Какой  величины  камни  и  какой узор надо?
     Доверенный  объяснил, что крышки по дольнику должны быть не меньше двух
четвертей,  поперек  - четверть с малым походом, а камни желательно со своим
узором. С таким, значит, чтоб на обои ничуть не походило. Евлаха говорит:
     - Ладно. Найдется такой камень. Приезжай через неделю.
     И  цену  назначил  -  по  две  сотни  за  штуку. Доверенный, понятно, и
рядиться  не  стал.  Хотел  еще  поразговаривать, да Евлаха на это не больно
охочий был, сразу обрезал:
     -  Сказал  -  приезжай через неделю, тогда и разговор будет, а то о чем
нам у пустого места судить.
     Приехал  доверенный  через  неделю  - готовы крышки, и не две, а четыре
штуки.  Все,  понимаешь,  как  вешняя трава под солнышком, когда ветерком ее
колышет.  Так  волны  по  зелени-то и ходят. И у каждой крышки свой узор. Ни
один  завиток-плетешок  полной сходственности не имеет, а все-таки подобрано
так,  что  и  бестолковому  понятно,  какие  крышки  парой приходятся. Одном
словом, мастерство.
     Разложил Евлаха свою поделку.
     - Выбирай любую пару!
     Фабержеев  доверенный,  конечно,  знал толк в камне. Оглядел крышки, не
нашел никакого изъяну, полюбовался узором и говорит:
     - Покупаю все.
     - Что ж, - отвечает, - бери, коли надо. Плати деньги.
     Доверенный поскорее рассчитался по уговору, и домой. Мастера фабержеевы
похвалили  покупку,  только тог старик, который посоветовал насчет малахиту,
посомневался маленько.
     - Вроде, - говорит, - деланный камень, а не натурный. Ну, руками делан.
     Другие  мастера  засмеялись  -  выдумывает старик, хочет себя выше всех
поставить, а хозяин прямо объявил:
     -  Ежели  и  деланный,  так  не хуже настоящего, а это в мастерстве еще
дороже.
     Ну  вот,  изготовили  альбом  на удивленье. Царь, как узнал, что другая
пара  крышек  есть,  настрого  запретил  -  до его приказу эти крышки в дело
пускать.
     Так они и лежали у Фабержея в запасе и долежали до того году, как самое
высокое  французское  начальство  к  царю в гости приехало. И приехал с этим
начальством  мастер,  который по брильянтовой плавке отличался. Петергофским
мастерам по гранильному и камнерезному делу да и фабержеевым тоже охота была
этого  приезжего кое о чем поспрошать. Вот они ходили за ним, все едино, как
женихи  за  невестой,  угодить  старались. Кто-то придумал показать каменные
поделки  в  царском  дворце.  Разрешили им. И вот в числе тех поделок увидел
приезжий  мастер  евлахины  крышки.  Подивился красоте камня, вздохнул, да и
говорит в том смысле:
     - Ловко, дескать, вашим-то! Режь камень без всякой выдумки, и вон какое
диво само выходит.
     Наши  мастера  объясняют,  что дело не столь просто, потому - камень из
кусочков складывают.
     -  Про  это,  -  отвечает, - знаю. Дело, конечно, мешкотное, а все-таки
хитрости тут нет, коли под рукой любого узору камешок имеется.
     Один мастер на это возьми и скажи:
     -  У  нас на фабрике насчет этих крышек еще спор был: из природного они
камня али из сделанного.
     Французского  мастера такими словами будто подстегнуло: всю степенность
потерял,  забегал,  засуетился,  спрашивает:  кто так говорил? почему? какие
приметки  сказывал? чем дело решилось? А пуще того добивался, где тот мастер
живет,  который  крышки  делал.  Дивился,  понятно, что никто об этом толком
сказать  не  умеет.  Одно  говорят,  - доверенный привез с какого-то заводу.
Сказывал,  что  мастер мужик с пружинкой: не по месту заденешь, так и по лбу
стукнуть может, а как прозванье мастеру - не говорил. Надо, дескать, у этого
доверенного  и  спросить  только  он в отлучке по хозяйским делам. На другой
день приезжий мастер прибежал к Фабержею на фабрику н давай опять про крышки
спрашивать.  Старый  малахитчик  не потаился, сказал, в чем сумленье поимел.
Другие мастера опять заспорили, всяк свое доказать желает.
     Тут  сам Фабержей прибежал, послушал, пострекотал с приезжим по-своему,
по- французскому, и велел принести запасные крышки.
     -  Чем,  -  говорит,  - попусту время терять, давай-ко отпилим у крышек
правые  уголышки,  которые  на  волю, да опробуем их как следует. Крышкам от
того  изъяну  не будет, потому как можно на тех местах закругленье дать либо
их  украшеньем прикрыть, зато в точности узнаем, какой это камень: природный
али сделанный?
     Живо  опилили уголышки и давай пробовать на кислоту на размол, по весу.
Однем  словом,  всяко старались, а до дела не дошли. На то вышло, что состав
малахитовый,  а  полностью сходства нет. К тому все-таки склонились - не зря
старик-малахитчик сомневался: что-то не так.
     Французскй  мастер  в  этом деле больше всех старался и книжки каких-то
притащил,  по  ним  глядел.  А  как вышло это решенье, что камень сделанный,
сейчас  в  контору побежал. Там, дескать, беспременно фамилия мастера должна
быть.   В   конторе,   верно,  расписка  оказалась:  получено-де  за  четыре
малахитовые  доски  такой-то  меры  две тысячи рублей и крючок вроде подписи
поставлен,  даром что Евлаха грамоте не разумел, а ниже писарь подписался, и
волостною печатью шлепнуто. Доверенный, известно, по правилу воровал: Евлахе
заплатил восемь сотен, писарю сунул одну либо две, остаток себе в карман.
     Послали этому доверенному телеграмму, чтоб полное имя и местожительство
мастера  дал,  который  крышки  на  царский альбом делал. Доверенный, видно,
испугался,  не  открылось  ли  мошенство,  -  не отвечает. Другую телеграмму
послали,  третью-все  молчит.  Тогда  хозяин сам ему строгое письмо написал,
дескать,   "что  это  такое?  Как  ты  смеешь  меня  перед  приезжим  гостем
конфузить?"  Тогда  уж  доверенный отписал - завод такой-то, мастера там все
знают,  а  как  его  полное  имя  -  не  упомнит, заводские больше зовут его
Евлахой.
     Как  получили  это  письмо,  француз живенько собрался - и на поезд. Из
городу  прикатил  на  тройке,  остановился на ямской квартире и первым делом
спрашивает,  где  мастер  по малахиту живет. Ему сразу сказали- в Пеньковке,
пятые или там девятые ворота от большого заулка направо.
     На другой день этот приезжий пошел, куда ему сказывали. Одежа, конечно,
французского  покрою,  ботинки  желтые, перчатки по летнему времени зеленые,
на голове шляпа ведерком, а вся белая, только лента по ней черного атласу. В
нашем  заводе  отродясь такой не видали. Ребята, понятно, сбежались, дивятся
на этого барина в белой шляпе.
     Вот  дошел  француз  до  Пеньковки. Видит - улица не из тех, где добрые
дома стоят. Посомневался, спрашивает.
     -Где тут мастер живет, который по малахиту работает?
     Ребята рады стараться, наперебой кричат, пальцами показывают - вон-де в
той избе дедушко Евлампий проживает.
     Француз  поглядел, вроде как удивился, все-таки в ограду зашел. Видит -
на  крылечке  сидит  старик:  из  себя  рослый,  на лицо тончавый и похоже -
хворый. Седая, борода лопатою, и маленько она зеленым отливает.
     Одет,  конечно, по-домашнему: в тиковых подштанниках, в калошах на босу
ногу, а поверх рубахи жилеточка старенька, вся в пятнах от кислоты.
     Сидит  этот  старик  и  ножичком  вырезывает из сосновой коры что-то, а
парнишко, видно внучонок, наговаривает:
     -  Ты,  дедо,  сделай,  чтобы лучше митюнькиного наплавочек (напечатано
так! -прим. ск.) был. Ладно?
     Домашние,  какие  в  ограде  на  то  время случились, забеспокоились, а
Евлаха  сидит  себе,  будто его дело не касается. У него, видишь, повадки не
было перед городскими заказчиками лебезить, в строгости их держал.
     Заграничный  мастер  постоял у ворот, поогляделся, подошел ко крылечку,
снял   свою  белую  шляпу  и  спрашивает  по  всей  французской  вежливости.
Дескать,  дозвольте спросить, можно ли видеть каспадин мастер Ефляк, который
делает из малякит.
     Евлаха  слышит  по  разговору,  - чужеземный какой-то пришел, и говорит
дружественно:
     -  Гляди,  коли надобность имеется. Я вот и есть мастер по малахиту. На
весь завод один остался. Старики, видишь, поумирали, а молодые еще не дошли.
Только,  конечно,  меня  не  Фляком  зовут,  а  попросту  Евлампий Петрович,
прозваньем Железко, а по книгам пишусь Медведев.
     Француз,  конечно,  понял  с  пятого  на  десятое,  а  все-таки толовой
замотал,  перчатку  зеленую  сдернул,  здоровается  с Евлахой за руку, а сам
наговаривает   в   том   смысле,   что  напредки,  дескать,  будем  знакомы.
Простите-извините,  не  знал,  как  назвать,  звеличать.  И  про  себя  тоже
объяснил, что он мастер по брильянтовому делу.
     Евлаха похвалил это.
     -  Что  ж,  -  говорит,  -  камешок  ничем не похаешь. Недаром он самой
высокой  цены, потому - глаз веселит. Известно, всякому камню свое дано. Наш
вон много дешевле, а в сердце весну делает, радость человеку дает.
     Француз  опять головой мотает и по-своему лепечет: Рад-де побеседовать.
Нарочно для того из французской стороны приехал. А Евлаха пошутил:
     -  Милости  просим, коли с добрым словом, а ежели с худым, так ворота у
меня не заперты, выйти свободно.
     Повел  Евлаха  приезжего  в  избу.  Велел  снохе  самоварчик сгоношить,
полштофа   на   стол  поставил.  Однем  словом,  принял  гостя  по-хорошему.
Побалакали   они  тут,  только  заграничный  мастер  ту  линяю  гнет,  чтобы
мастерскую  у  Евлахи поглядеть. Евлахе это подозрительно показалось, только
он виду не подал и говорит;
     -  Отчего  не поглядеть? Не фальшивы монетки, поди-ко, делаю. Поглядеть
можно.
     Ну,  вот.  Повел  Евлаха приезжего мастера на огород. Там у него малуха
была.  Избушка,  известно, небольшая. Дверцы хоть широконькие, а без наклону
не  пройдешь.  Ну,  француза  это  не  держит:  не  боится  свою белую шляпу
замарать, вперед хозяина лезет. Евлахе это не поглянулось.
     - Вишь, скачет! Думает, - так ему и скажу!
     В  малухе,  как полагается, станок с кругами, печка-железянка. Чистоты,
конечно,  большой  нет,  а  все-таки  в  порядке  разложено, где камень, где
молотая  зеленая  руда,  шлак битый, тоже уголь сеяный и протча. Французский
мастер  оглядел  все,  рукой  опробовал  и, видать чего-то найти не может, а
Евлаха навстречу ему усмехается;
     - Цементу нет. Не употребляем.
     Посовался  -  посовался  французский  мастер,  видит,  на  глаз дела не
понять,  а  Евлаха  подошел  к станочку, достал сундучок, высыпал из него не
меньше сотни малахитовых досочек и говорит:
     -  Вот погляди, барин, что из этой грязи делаю.
     Французский  мастер  стал  досочки  перебирать  и видит, все они цветом
разнятся и узором не сходятся.
     Француз подивился, как это так выходит, а Евлаха усмехается:
     - Я из окошечка на ту вон полянку гляжу. Она мне цвет и узор кажет. Под
солнышком  одно видишь, под дождиком другое. Весной так, летом иначе, осенью
по-своему, а все красота. И конца краю той красоте не видится.
     Приезжий тут давай доспрашиваться, как составлять камень. Ну, Евлаха на
это не пошел, пустыми словами загородился.
     -  Составы,  дескать,  разные бывают. Когда одного больше берешь, когда
другого. Иное спекаешь, иное свариваешь, а которое и просто смешать можно.
     - Каким, - спрашивает, - инструментом работаете?
     А Евлаха и отвечает:
     - Инструмент известный - руки.
     Заграничный  на  это  головой заболтал, заухмылялся, нахваливать Евлаху
стал:
     - Волшебные руки, Ефляк Петрош! Волшебные руки!
     - Волшебства, - отвечает, - нет, а не жалуюсь.
     Заграничный  мастер  видит  -  ни  хитростью,  ни  лаской  не возьмешь,
вынимает из кармана два петровских билета, тысячу, значит, рублей, кладет на
верстак и говорит:
     -  Плачу  тысячу,  если  все  по  совести  расскажешь,  а  коли научишь
натурально,  еще столько доплачиваю. Евлаха поглядел на петровский портрет и
говорит:
     - Хороший государь был! Не чета протчим, а только он тому не учил, чтоб
мы  нутром  своим  торговали. Бери-ка, барин, свои деньги, да ступай, откуда
пришел.
     Тот, конечно, завертелся - что такое? В чем обида?
     Ну, Железко тут свой характер показал, отчитал гостя.
     -  Эк ты, -говорит, - белошляпый, еще мастером называешься! Скажи тебе,
а  ты  за  шляпу-то  да  за  перчатки, кому хочешь продашь. Харчок в золотой
оправе станешь за малахит по пятерке продавить. Понимаешь это? Харчок за наш
родной  камень, в коем радость земли собрана. Да никогда этого не будет! Нам
самим этот камешок пригодится. Не то что покрышки на царской альбом, а такую
красоту  сделаем,  что  со  всего свету съезжаться будут, чтобы хоть глазком
поглядеть. И будет это наша работа! Вот такими же руками делана!
     Так заграничный мастер и ушел от Железки ни с чем. А крышки от Фабержея
все-таки  увез.  Через  свое  начальство  улестил  царя,  чтоб подарок такой
сделали.
     А  Железко  умер уж в гражданскую войну. Тогда еще которые сомневались,
как да что будет, а Железко одно говорил:
     -  Не  беспокойтесь - рабочие руки все могут! Кое в порошок сомнут, кое
по  крупинкам  соберут  да  мяконько прогладят - вот и выйдет цельный камень
небывалой радости. Всему миру на диво. И на поученье - тоже.


        ДВЕ ЯЩЕРКИ

     Нашу-то  Полевую, сказывают, казна ставила. Никаких еще заводов тогда в
здешних  местах  не  было.  С боем шли. Ну, казна, известно. Солдат послали.
Деревню-то  Горный  Щит  нарочно  построили, чтоб дорога без опаски была. На
Гумешках,  видишь,  в  ту  пору видимое богатство поверху лежало, - к нему и
подбирались.  Добрались,  конечно.  Народу нагнали, завод установили, немцев
каких-то  навезли,  а  не  пошло  дело.  Не  пошло  и  не пошло. То ли немцы
показать  не  хотели,  то  ли  сами  не  знали  -  не могу объяснить, только
Гумешки-то  у  них  безо  внимания  оказались. С другого рудника брали, а он
вовсе работы не стоил. Вовсе зряшный рудничишко, тощенький. На таком доброго
завода не поставишь. Вот тогда наша Полевая и попала Турчанинову.
     До  того  он  -  этот  Турчанинов  -  солью  промышлял  да  торговал на
строгановских  землях,  и медным делом тоже маленько занимался. Завод у него
был.  Так  себе  заводишко.  Мало  чем от мужичьих самоделок отошел. В кучах
руду-то  обжигали,  потом  варили,  переваривали,  да еще хозяину барыш был.
Турчанинову, видно, этот барыш поглянулся.
     Как  услышал,  что  у  казны  медный  завод плохо идет, так и подъехал:
нельзя ли такой завод получить? Мы, дескать, к медному делу привышны - у нас
пойдет.
     Демидовы  и  другие  заводчики,  кои побогаче да поименитее, ни один не
повязался.  У немцев, - думают, - толку не вышло- на что такой завод? Убыток
один.  Так  Турчанинову наш завод и отдали да еще Сысерть на придачу. Эко-то
богатство и вовсе даром!
     Приехал  Турчанинов  в  Полевую  и  мастеров  своих привез. Насулил им,
конечно, того-другого. Купец, умел с народом обходиться! Кого хочешь обвести
мог.
     - Постарайтесь, - говорит, - старички, а уж я вам по гроб жизни...
     Ну,  ласковый  язычок,  - напел! Смолоду на этом деле, - понаторел! Про
немцев тоже ввернул словечко:
     - Неуж против их не выдюжите?
     Старикам  большой охоты переселяться со своих мест не было, а это слово
насчет  немцев-то задело. Неохота себя ниже немцев показать. Те еще сами нос
задрали,  свысока  на наших мастеров глядят, будто и за людей их не считают.
Старикам  и  вовсе  обидно стало. Оглядели они завод. Видят, хорошо устроено
против  ихнего-то.  Ну,  казна  строила.  Потом  на  Гумешки  походили, руду
тамошнюю поглядели, да и говорят прямо:
     -  Дураки  тут  сидели.  Из такой-то руды да в этаких печах половина на
половину  выгнать можно. Только, конечно, соли чтобы безотказно было, как по
нашим местам,
     Они,  слышь-ко,  хитрость  одну  знали  - руду с солью варить. На это и
надеялись. Турчанинов уверился на своих мастеров и всем немцам отказал:
     - Больше ваших нам не требуется.
     Немцам  что  делать,  коли хозяин отказал? Стали собираться, кто домой,
кто  на  другие  заводы.  Только  им все ж таки удивительно, как одни мужики
управляться  с  таким  делом  станут.  Немцы  и  подговорили человек трех из
пришлых, кои у немцев при заводе работали.
     -  Поглядите, - говорят, - нет ли у этих мужиков хитрости какой. На что
они надеются, - за такое дело берутся? Коли узнаете, весточку нам подайте, а
уже мы вам отплатим.
     Один  из  этих,  кого  немцы  подбивали, добрый парень оказался. Он все
нашим мастерам и рассказал. Ну, мастера тогда и говорят Турчанинову:
     -  Лучше бы ты всех рабочих на медный завод из наших краев набрал, а то
видишь,  что  выходит.  Поставишь незнамого человека, а он, может, от немцев
подосланный. Тебе же выгода, чтобы нашу хитрость с медью другие не знали.
     Турчанинов,  конечно,  согласился,  да у него еще и своя хитрость была.
Про нее мастерам не сказал, а сам думает" "К руке мне это".
     Тогда,  видишь,  Демидовы  и  другие  заводчики  здешние  всяких беглых
принимали,  башкир  тоже, староверов там и протча. Эти, дескать, подешевле и
ответу  за  них  нет,  - что хоть с ними делай. Ну, а Турчанинов по-другому,
видно, считал:
     -  Наберешь таких-то, с бору да с сосенки, потом не управишься, себе не
рад  станешь. Беглые народ бывалый, - один другого подучать станут. У башкир
опять  язык  свой и вера другая, - не углядишь за ними. Переманю-ко лучше из
дальних  мест  зазнамо  да  перевезу  их  с семьями. Куда тогда он убежит от
семьи-то?  Спокойно  будет,  а  как  зажму в руке, так еще- поглядим, у кого
выгоды  больше закаплет. А беглых да башкир либо еще каких вовсе и к заводам
близко подпускать не надо.
     Так  оно,  слышь-ко,  и  вышло  потом.  По нашим заводам, известно, все
одного  закону.  У тагильский вон мне случалось бывать, так у их этих вер-то
не  пересчитать,  а у нас и слыхом не слыхали, чтоб кто по какой другой вере
ходил.  Ну,  из  других  народов  тоже нет, окромя начальства. Однем словом,
подогнано.
     Тогда  те речи плавильных мастеров Турчанинову шибко к сличью пришлись.
Он и давай наговаривать:
     - Спасибо, старички, что надоумили. Век того не забуду. Все как есть по
вашему  наученью  устрою.  Завод  в  наших  местах прикрою и весь народ сюда
перевезу.  А вы еще подглядите каких людей понадежнее, я их выкуплю, либо на
срока заподряжу. Потрудитесь уж, сделайте такую милость, а я вам...
     И  опять,  значит,  насулил  свыше головы. Не жалко ему! Вином их поит,
угощенье  поставил,  сам  за всяко просто пирует с ними, песни поет, пляшет.
Ну, обошел стариков.
     Те приехали домой и давай расхваливать:
     - Места привольные, угодья всякие, медь богатимая, -заработки, по всему
видать,  добрые  будут.  Хозяин  простяга.  С нами пил-гулял, не гнушался. С
таким жить можно.
     А  турчаниновски  служки  тут  как  тут. На те слова людей ловят. Так и
набрали  народу  не  то  что  для  медного  заводу,  а на все работы хватит.
Изоброчили  больше, а кого и вовсе откупили. Крепость, вишь, была. Продавали
людей-то, как вот скот какой.
     Мешкать  не стали, в то же лето перевезли всех с семьями на новые места
-  в  Полевую  нашу.  Назад  дорогу,  конечно, начисто отломили. Не говоря о
купленных,  оброчным и то обратно податься нельзя. Насчитали им за перевозку
столько,  что  до  смерти не выплатишь. А бежать от семьи кто согласен? Своя
кровь,  жалко.  Так  и  посадил  этих  людей Турчанинов. Все едино как цепью
приковал.
     Из  старых  рабочих  на  медном  заводе  только  того парнюгу оставили,
который про немецкую подлость мастерам сказал. Турчанинов и его хотел в гору
загнать, да один мастер усовестил:
     -  Что ты это! Парень полезное нам сделал. Надо его к делу приспособить
- смышленый, видать. Потом и спрашивает у парня:
     - Ты что при немцах делал?
     - Стенбухарем, - отвечает, - был.
     - Это по-нашему что же будет?
     - По-нашему, около пестов ходил, - руду толчи да сеять.
     -  Это,  -  говорит  мастер,  - дело малое - в стенку бухать. А засыпку
немецкую знаешь?
     -  Нет,  -  отвечает,  - не допущали наших. Свой у них был. Наши только
подтаскивали,  кому  сколько  велит. По этой подноске я и примечал маленько.
Понять было охота. За карнахарем тоже примечать случалось. Это который у них
медь чистил, а к плавке вовсе допуску не было.
     Мастер послушал-послушал и сказал твердое слово:
     -  Возьму  тебя  подручным.  Учить  буду  по  совести, а ты обратно мне
говори, что полезное у немцев видел.
     Так  этого парня - Андрюхой его звали - при печах и оставили. Он живо к
делу приобык и скоро сам не хуже того мастера стал, который его учил-то.
     Вот  прошло  годика  два. Вовсе не так в Полевой стало, как при немцах.
Меди  во  много  раз больше пошло. Загремели наши Гумешки. По всей земле про
них  слава  прошла.  Народу, конечно, большое увеличенье сделалось, и все из
тех краев, где у Турчанинова раньше заводишко был. У печей полно, а в горе и
того  больше.  У  Турчанинова  на  это  большая охота проявилась - деньги-то
огребать. Ему сколь хошь подавай - находил место.
     Навидячу  богател.  На  что  Строгановы,  и  тех  завидки взяли. Жалобу
подали,  что Гумешки на их землях приходятся и Турчанинову зря попали. Надо,
дескать,  их  отобрать  да им - Строгановым - отдать. Только Турчанинов в те
годы  вовсе  в  силу  вошел.  С  князьями да сенаторами попросту. Отбился от
Строгановых. При деньгах-то долго ли!
     Ну,  народу,  конечно,  тяжело приходилось, а мастерам плавильным еще и
обидно, что обманул их.
     Сперва,   как   дело   направлялось,  мягонько  похаживал  перед  этими
мастерами:
     - Потерпите, старички! Не вдруг Москва строилась. Вот обладим завод по-
хорошему, тогда вам большое облегченье выйдет.
     А  какое  облегченье?  Чем  дальше,  тем хуже да хуже. На руднике вовсе
людей  насмерть  забивают,  и  у печей начальство лютовать стало. Самолучших
мастеров по зубам бьют да еще приговаривают:
     -  На  то  не  надейтесь,  что  хитрость с медью показали. Теперь лучше
плавень знаем. Скажем вот барину, так он покажет!
     Турчанинова  тогда уже все барином звали. Барин да барин, имени другого
не  стало.  На  завод  он  вовсе и дорожку забыл. Некогда, вишь, ему - денег
много, считать надо.
     Вот  мастера,  которые  подбивали народ переселяться в здешние места, и
говорят:
     -  Надо  к  самому  сходить.  Он,  конечно,  барином стал, а все ж таки
обходительный мужик, понимает дело. Не забыл, поди, как с нами пировал?
     Обскажем ему начистоту.
     Вот и пошли всем народом, а их и не допустили.
     -  Барин,  -  говорят, - кофею напился и спать лег. Ступайте-ко на свои
места к печам да работайте хорошенько.
     Народ зашумел:
     -  Какой  такой  сон  не  к  месту  пришел! Время о полдни, а он спать!
Разбуди! Пущай к народу выходит!
     На те слова барин и вылетел. Выспался, видно. С ним оборуженных сколько
хошь.  А подручный тот - Андрюха-то, человек молодой, горячий, не испугался,
громче всех кричит, корит барина всяко. В конце концов и говорит:
     - Ты про соль-то помнишь? Что бы ты без нее был?
     -  Как,  -  отвечает  барии,  - не помнить! Схватить этого, выпороть да
посолить хорошенько! Память крепче будет.
     Ну,  и  других  тоже  хватать стали, на кого барин указывал. Только он,
сказывают,   страсть   хитрый  был,  -  не  так  распорядился,  как  казенно
начальство.  Не зря людей хватал, а со сноровкой: чтоб изъяну своему карману
не  сделать.  На  завод  хоть  не  ходил,  а через наушников до тонкости про
всякого  знал, кто чем дышит. Тех мастеров, кои побойчее да поразговорчивее,
всех  отхлестали,  а  которые  потишае,-тех  не задел. Погрозил только им: -
Глядите у меня! То же вам будет, коли стараться не станете!
     Ну, те испугались, за двоих отвечают, за всяким местом глядят, - порухи
бы  не  вышло. Только все ж таки людей недохватка - как урону не быть? Стали
один  по  одному  старых  мастеров принимать, а этого, который Андрюху учил,
вовсе  в  живых не оказалось. Захлестали старика. Вот Андрюху и взяли на его
место.  Он  сперва ничего - хорошим мастером себя показал. Всех лучше у него
дело  пошло.  Турчаниновски прислужники думают - так и есть, подшучивают еще
над парнем. Соленым его прозвали. Он без обиды к этому. Когда и сам пошутит:
     - Солено-то мяско крепче.
     Ну,  вот,  так  и уверились в него, а он тогда исхитрился, да и посадил
козлов  сразу  в  две  печи.  Да  так, слышь-ко, ловко заморозил, что крепче
нельзя. Со сноровкой сделал.
     Его,  конечно,  схватили  да  в  гору  на  цепь.  Рудничные про Андрюху
наслышаны   были,   всяко  старались  его  вызволить,  а  не  вышло.  Стража
понаставлена, людей на строгом счету держат... Ну, никак...
     Человеку  долго ли на цепи здоровье потерять? Хоть того крепче будь, не
выдюжит.  Кормежка,  вишь, худая, а воды когда принесут, когда и вовсе нет -
пей руднишную! А руднишная для сердца шибко вредная.
     Помаялся  так-то  Андрюха  с  полгода ли, с год - вовсе из сил выбился.
Тень- тенью стал, - не с кого работу спрашивать.
     Руднишный надзиратель, и тот говорит:
     -  Погоди,  скоро  тебе облегченье выйдет. Тут в случае и закопаем, без
хлопот.
     Хоронить,  значит,  ладится,  да  и  сам  Андрюха видит - плохо дело. А
молодой, - умирать неохота.
     "Эх,  -  думает,  - зря люди про Хозяйку горы сказывают. Будто помогает
она. Коли бы такая была, неуж мне не пособила бы? Видела, поди, как человека
в  горе  замордовали.  Какая  она  Хозяйка! Пустое люди плетут, себя тешат".
Подумал  так,  да и свалился, где стоял. Так в руднишную мокреть и мякнулся,
только  брызнуло.  Холодная  она  -  руднишная-то вода, а ему все равно - не
чует. Конец пришел.
     Сколько он пролежал тут - и сам не знает, только тепло ему стало. Лежит
будто  на  травке,  ветерком его обдувает, а солнышко так и припекает, так и
припекает. Как вот в покосную пору.
     Лежит Андрюха, а в голове думка:
     "Это мне перед смертью солнышко приснилось".
     Только  ему  все  жарче  да  жарче.  Он и открыл глаза. Себе не поверил
сперва.  Не в забое он, а на какой-то лесной горушечке. Сосны высоченные, на
горушке  трава  негустая  и  камешки мелконькие - плитнячок черный. Справа у
самой руки камень большой, как стена ровный, выше сосен.
     Андрюха  давай-ко  себя  руками ощупывать - не спит ли. Камень заденет,
травку  сорвет, ноги принялся скоблить - изъедены ведь грязью-то... Выходит,
- не спит, и грязь самая руднишная, а цепей на ногах нет.
     "Видно,  -  думает, -мертвяком меня выволокли, расковали, да и положили
тут,  а  я  отлежался.  Как теперь быть? В бега кинуться, али подождать, что
будет? Кто хоть меня в это место притащил?"
     Огляделся  и  видит,  -  у  камня туесочек стоит, а на нем хлеб ломтями
нарезанный. Ну, Андрюха и повеселел:
     "Свои, значит, вытащили и за мертвого не считали. Вишь, хлеба поставили
да еще с питьем! По потемкам, поди, навестить придут. Тогда все и узнаю".
     Съел  Андрюха  хлеб  до  крошки,  из  туеска  до  капельки  все выпил и
подивился,  -  не  разобрал,  что  за  питье.  Не хмелит будто, а так силы и
прибавляет.  После  еды-то  вовсе  ему хорошо стало. Век бы с этого места не
ушел. Только и то думает:
     "Как  дальше?  Хорошо,  если  свои  навестят, а вдруг вперед начальство
набежит?  Надо оглядеться хоть, в котором это месте. Тоже вот в баню попасть
бы! Одежонку какую добыть!"
     Однем словом, пришла забота. Известно, живой о живом и думает. Забрался
он на камень, видит - тут они, Гумешки-то, и завод близко, даже людей видно,
-  как  мухи  ползают.  Андрюхе  даже  боязно стало, - вдруг оттуда его тоже
увидят.  Слез  с камня, сел на старое место, раздумывает, а перед ним ящерки
бегают.  Много  их.  Всякого  цвету.  А  две  на  отличку. Обе зеленые. Одна
побольше, другая поменьше.
     Вот  бегают ящерки. Так и мелькают по траве-то, как ровно играют. Тоже,
видно,  весело  им  на солнышке. Загляделся на них Андрюха и не заметил, как
облачко  набежало.  Запокапывало,  и  ящерки враз попрятались. Только те две
зеленые-то  не  угомонились,  все  друг  за дружкой бегают и вовсе близко от
Андрюхи.  Как посильнее дождичек пошел, и они под камешки спрятались. Сунули
головенки,  -  и  нет их. Андрюхе это забавно показалось. Сам-то он от дождя
прятаться не стал. Теплый да, видать, и ненадолго. Андрюха взял и разделся.
     "Хоть, - думает, - которую грязь смоет", - и ремки свои под этот дождик
разостлал.
     Прошел  дождик,  опять  ящерки  появились. Туда-сюда шныряют и сухоньки
все.  Ну,  а  ему холодно стало. К вечеру пошло, - у солнышка уж сила не та.
Андрюха тут и подумал:
     "Вот бы человеку так же. Сунулся под камень - тут тебе и дом".
     Сам  рукой  и  уперся  в  большой камень, с которого на завод и Гумешки
глядел.  Не  то  чтобы  в силу уперся, а так легохонько толкнул в самый низ.
Только  вдруг  камень  качнулся,  как повалился на него. Андрюха отскочил, а
камень опять на место стал.
     "Что,  - думает, - за диво? Вон какой камень, а еле держится. Чуть меня
не задавил".
     Подошел  все  ж  таки  поближе,  оглядел камень со всех сторон. Никаких
щелей  нет, глубоко в землю ушел. Уперся руками в одном месте, в другом. Ну,
скала и скала. Разве она пошевелится?
     "Видно,  у  меня  в  голове  круженье от нездоровья. Почудилось мне", -
подумал Андрюха и сел опять на старое место.
     Те  две  ящерки  тут  же бегают. Одна ткнула головенкой в том же месте,
какое  Андрюха  сперва  задевал,  камень  и  качнулся.  По всей стороне щель
прошла.  Ящерка  туда  юркнула,  и щели не стало. Другая ящерка пробежала до
конца  камня  да  тут  и  притаилась,  сторожит  будто,  а  сама  на Андрюху
поглядывает:
     - Тут, дескать, выйдет. Некуда больше.
     Подождал маленько Андрюха, - опять по низу камня чутешная щелка прошла,
потом  раздаваться  стала.  В  другом-то конце из-под камня ящерка головенку
высунула,  оглядывается,  где  та - другая-то, а та прижалась, не шевелится.
Выскочила  ящерка,  другая,  и  скок  ей на хребетик - поймала, дескать! - и
глазенками  блестит,  радуется.  Потом  обе убежали. Только их и видели. Как
показали  Андрюхе, в котором месте заходить, в котором выходить. Оглядел еще
раз камень. Целехонек он, даже званья нет, чтоб где тут трещинка была.
     "Ну-ко, - думает, - попытаю еще раз".
     Уперся опять в том же месте в камень, он и повалился на Андрюху. Только
Андрюха  на  это  безо  внимания  -  вниз  глядит. Там лестница открылась, и
хорошо, слышь-ко, улаженная, как вот в новом барском доме. Ступил Андрюха на
первую   ступеньку,  а  обе  ящерки  шмыг  вперед,  как  дорогу  показывают.
Спустился еще ступеньки на две, а сам все за камень держится, думает:
     "Отпущусь - закроет меня. Как тогда в потемках-то?"
     Стоит,  и  обе  ящерки  остановились,  на него смотрят, будто ждут. Тут
Андрюха и смекнул:
     "Видно,  Хозяйка  горы  смелость мою пытает. Это, говорят, у ней первое
дело".
     Ну,  тут  он  и  решился. Смело пошел, и как голова ниже щели пришлась,
опустился  рукой  от  камня.  Закрылся камень, а внизу как солнышко взошло -
все до капельки видно стало.
     Глядит  Андрюха,  а  перед  ним  двери  створные  каменные, все узорами
изукрашенные,  а  вправо-то  однополотная дверочка. Ящерки к ней подошли - в
это,  дескать,  место.  Андрюха  отворил  дверку, а там - баня. Честь-честью
устроена,  только  все  каменное.  Полок  там, колода, ковшик и протча. Один
веничек  березовый. И жарко страсть - уши береги. Андрюха обрадовался. Хотел
первым  делом ремки свои выжарить над каменкой. Только снял их - они куда-то
и  пропали,  как  не  было.  Оглянулся, а по лавкам рубахи новые разложены и
одежи  на  спицах  сколь  хошь  навешано.  Всякая  одежа: барская, купецкая,
рабочая.  Тут  Андрюха  и  думать не стал, залез на полок и отвел душеньку -
весь  веник измочалил. Выпарился лучше нельзя, сел - отдышался. Оделся потом
по-рабочему, как ему привычно. Вышел из баньки, а ящерки его у большой двери
ждут.
     Отворил  он  - что такое? Палата перед ним, каких он и во сне не видал.
Стены-то  все  каменным  узором  изукрашены,  а посередке стол. Всякой еды и
питья  на  нем наставлено. Ну, Андрюха уж давно проголодался. Раздумывать не
стал,  за  стол  сел.  Еда  обыкновенная, питье не разберешь. На то походит,
какое он из туесочка-то пил. Сильное питье, а не хмелит.
     Наелся-напился Андрюха, как на самом большом празднике либо на свадьбе,
ящеркам поклонился:
     - На угощенье, хозяюшки!
     А они сидят обе на скамеечке высоконькой, головенками помахивают:
     - На здоровье, гостенек! На здоровье!
     Потом  одна  ящерка  - поменьше-то - соскочила со скамеечки и побежала.
Андрюха  за  ней  пошел.  Подбежала  она  ко кровати, остановилась - ложись,
дескать,  спать теперь! Кровать до того убранная, что и задеть-то ее боязно.
Ну,  все ж таки Андрюха насмелился. Лег на кровать и сразу уснул. Тут и свет
потух.
     А   на  Гумешках  тем  временем  руднишный  надзиратель  переполошился.
Заглянул  утром  в  забей,  -  жив  ли  прикованный,  -  а  там  одна  цепь.
Забеспокоился надзиратель, запобегивал:
     - Куда девался Как теперь быть?
     Пометался-пометался, никаких знаков нет, и на кого подумать - не знает.
Сказать  начальству  боится  -  самому  отвечать  придется.  Скажут  - плохо
глядел.  Вот  этот  руднишный надзиратель и придумал обрушить кровлю над тем
местом.  Не  шибко  это  просто,  а  исхитрился  все  ж  таки, - кое с боков
подгреб,  кое  сверху  наковырял.  Тогда и по начальству сказал. Начальство,
видно, не крепко в деле понимало, поверило.
     - И то, - говорит, - обвал. Вишь, как его задавило, чуть цепь видно.
     Надзиратель, конечно, поет:
     -  Отрывать  тут не к чему. Кровля вон какая ненадежная, руды настоящей
давно нет, а мертвому не все ли равно, где лежать.
     Руднишные    видели,    конечно,   -   подстроено   тут,   а   молчали.
"Отмаялся,-думают,-человек.  Чем  ему  поможешь?"  Так  начальство  и барину
сказало:
     -  Задавило,  дескать, того, Соленого-то, который нарочно в печи-козлов
посадил.
     Барин и тут свою выгоду не забыл:
     -  Это,  -  говорит,  -  его  сам бог наказал. Надо про эту штуку попам
сказать. Пущай народ наставляют, как барину супротивничать.
     Попы  и  зашумели.  Весь  народ  про  Андрюху-то узнал, что его кровлей
задавило. Пожалели, конечно:
     - Хороший парень был. Немного таких осталось.
     А  он  что? После бани-то спит да спит. Тепло ему, мягко. День проспал,
два  проспал, на другой бок перевернулся да пуще того. Выспался все ж таки и
вовсе  здоровый  стал,  будто  не хворал и в руднике не бывал. Глядит - стол
опять  полнехонек,  и  обе  ящерки  на  скамейке сидят, поглядывают. Наелся,
напился Андрюха, ящеркам поклонился, да и говорит:
     -  Теперь  не  худо  бы  барину  Турчанинову  за  соль спасибо сказать.
Подарочек сделать, чтоб до слез чихнул.
     Одна  ящерка  -  поменьше-то - сейчас соскочила со скамейки и побежала.
Андрюха  за  ней.  Привела  его  ящерка  к другой двери. Отворил, а там тоже
лестница,  в  потолок  идет. На потолке скобочка медная, как ручка. Андрюха,
понятно,  догадался,  к  чему она. Поднялся по лестнице, повел эту скобочку,
выход  и  открылся.  Вышел Андрюха на горушечку, а время, глядит, к вечеру -
солнышко на закате.
     "Это,  -  думает,  -  мне  и  надо. Схожу по потемкам на рудник. Может,
повидаю кого, узнаю, как у них там и в заводе что".
     Пошел  потихоньку.  Сторожится, конечно, как бы его не увидели, кому не
надо.  Подобрался  к  руднику,  за  вересовым кустом притаился. Людей у руды
много,  а подходящего случаю не выходит. Либо грудками копошатся, либо не те
люди.  Темненько  уж  стало.  Тут  и  отбился  один,  близко подошел. Парень
простоватый,  а  так  надежный.  Вместе с Андрюхой у печей ходил, да тоже на
Гумешки попал. Андрюха и говорит ему негромко:
     - Михаиле! Иди-ко поближе.
     Тот сперва пошел на голос, потом остановился, спрашивает:
     - Кому надо?
     - Иди, - говорю, - ближе.
     Михаиле  еще  подался,  а  уж,  видать, боится чего-то. Андрюха тогда и
выглянул  из-за  куста,  показаться  хотел,  чтоб  он не сомневался. Михаиле
сойкнул  да  бежать.  Как  нарочно в ту пору еще бабеночку одну к тому месту
занесло. Она тоже Андрюху-то увидала. Визг подняла - уши затыкай.
     - Ой, батюшки, покойник! Ой, покойник!
     Михаило тоже кричит:
     - Андрюху Соленого видел! Как есть такой показался, как до рудника был!
Вон за тем кустом вересовым!
     В  народе  беспокойство пошло. Побежали которые с рудника, а начальство
вперед всех. Другие говорят;
     - Надо поглядеть, что за штука!
     Пошли тулаем, а так Андрюхе неладно показалось.
     "Покажись, - думает, - зря-то, а мало ли кто в народе случится".
     Он  и  отошел  подальше  в  лес.  Те  побоялись  глубоко-то,  заходить,
потолклись около куста, расходиться стали.
     Андрюха  тут  и  удумал.  Обошел Гумешки лесом да ночью прямо на медный
завод.  Увидели  его  там  -  перепугались.  Побросали  все,  да  кто  куда.
Надзиратель  ночной с перепугу на крышу залез. На другой день уж его сняли -
обеспамятел  вовсе...  Андрюха  и  походил  у  печей-то,  Опять  все наглухо
заморозил да к барину.
     Тот, конечно, прослышал о покойнике, попов велел нарядить, только их на
ту  пору  найти  не  могли.  Тогда  барин накрепко заперся в доме и не велел
никому  отворять.  Андрюха  видит  - не добудешь его, ушел на свое место - в
узорчату палату. Сам думает:
     "Погоди! Еще я тебе соль попомню!"
     На  другой день в заводе суматоха. Шутка ли, во всех печах козлы. Барин
слезами  ревет.  На Гумешках тоже толкошатся. Им велел отрыть задавленного и
попам отдать, - пущай, дескать, хорошенько захоронят, по всем правилам, чтоб
не встал больше.
     Разобрали  обвал,  а  там  тела-то  и  нет. Одна цепь осталась и кольца
ножные  целехоньки,  не надпилены даже. Тут руднишного надзирателя потянули.
Он  еще  повертелся,  на рабочих хотел свалить, потом уж рассказал, как было
дело. Сказали барину - сейчас перемена вышла. Рвет и мечет:
     - Поймать, коли живой!
     Всех своих стражников-прислужников нарядил лес обыскивать.
     Андрюха этого не знал и вечером опять на горушечку вышел. Сколь, видно,
ни  хорошо  в  подземной  палате,  а на горушечке все лучше. Сидит у камня и
раздумывает, как бы ему со своими друзьями повидаться. Ну, девушка тоже одна
на уме была.
     "Небось, и она поверила, что умер. Поплакала, поди, сколь-нибудь?"
     Как  на  грех,  в  ту пору женщины по лесу шли. С покосу ворочались али
так, ягодницы припозднились... Ну, мало ли по лесу народу летом проходит. От
той горушечки близенько шли. Сначала Андрюха слышал, как песни пели, потом и
разговор разбирать стал.
     Вот одна-то и говорит:
     -  Заподумывала,  поди,  Тасютка, как про Андрюху услыхала. Живой ведь,
сказывают, он.
     Другая отвечает:
     - Как не живой, коли все печи заморозил!
     - Ну, а Тасютка-то что? Искать, поди, собралась?
     -  Дура  она, Тасютка-то. Вчера сколь ей говорила, а она старухам своим
верит. Боится, как бы Андрюха к ней под окошко не пришел, а сама ревет.
     -  Дура  и  есть.  Не  стоит  такого  парня.  Вот бы у меня такой был -
мертвого бы не побоялась.
     Слышит  это  Андрюха, и потянуло его поглядеть, кто это Тасютку осудил.
Сам думает: "Нелзя ли через них весточку послать?"
     Пошел  на  голоса.  Видит  - знакомые девчонки, только никак объявиться
нельзя.  Много,  видишь,  народу-то  идет,  да  еще  ребятишки есть. Ну, как
объявишься? Поглядел-поглядел, не показался. Пошел обратно.
     Сел  на  старое  место,  пригорюнился.  А  пока  он  ходил, его, видно,
какой-то барский пес и углядел да потихоньку другим весточку подал. Окружили
горушечку. Радуются все. Самоглавный закричал:
     - Бери его!
     Андрюха  видит  -  со  всех сторон бегут... Нажал на камень, да и туда.
Стражники-прислужники  подбежали,  -  никого нет. Куда девался? Давай на тот
камень   напирать.  Пыхтят-стараются.  Ну,  разве  его  сдвинешь?  Одумались
маленько, страх опять на них напал:
     - В самделе, видно, покойник, коли через камень ушел.
     Побежали к барину, обсказали ему. Того и запотряхивало с перепугу-то.
     -  В  Сысерть, - говорит, - мне надо. Дело спешное там. Вы тут без меня
ловите. В случае не поймаете - строго взыщу с вас.
     Погрозил  - и на лошадь да в Сысерть и угнал. Прислужники не знают, что
им  делать.  Ну,  на  то  вывели  - надо горушку караулить. Андрюха там, под
камнем-  то,  тоже  заподумывал:  как  быть?  Сидеть  без дела непривычно, а
выходить не приходится.
     "Ночью, - думает, - попытаю. Не удастся ли по потемкам выбраться, а там
видно будет".
     Надумал  эдак-то,  хотел  еды  маленько  на дорогу в узелок навязать, а
ящерок  нету.  Ему  как-то  без  них неловко стало, вроде крадучись возьмет.
"Ладно,  -  думает,  -  и  без  этого  обойдусь. Живой буду - хлеба добуду".
Поглядел на узорчату палату, полюбовался, как все устроено, и говорит:
     - Спасибо этому дому - пойду к другому.
     Тут  Хозяйка  и  показалась  ему,  как быть должно. Остолбенел парень -
красота какая! А Хозяйка говорит:
     - На верх больше ходу нет. Другой дорогой пойдешь. О еде не беспокойся.
Будет  тебе,  как  захочешь, - заслужил. Выведет тебя дорога, куда надо. Иди
вон в те двери, только, чур, не оглядывайся. Не забудешь?
     - Не забуду, - отвечает, - спасибо тебе за все доброе.
     Поклонился  ей  и  пошел  к  дверям,  а там точь-в-точь такая же девица
стоит,  только еще ровно краше. Андрюха не вытерпел, оглянулся, - где та-то?
А она пальцем грозит:
     - Забыл обещанье свое?
     - Забыл, - отвечает, - ума в голове не стало.
     -  Эх  ты,  - говорит, - а еще Соленый! По всем статьям парень вышел, а
как  девок  разбирать,  так  и  неустойку  показал.  Что  мне теперь с тобой
делать-то?
     - Твоя, - говорит, - воля.
     -  Ну,  ладно.  На  первый  раз прощается, другой раз не оглянись. Худо
тогда будет.
     Пошел  Андрюха,  а  та, другая-то, сама ему двери отворила. Там штольня
пошла. Светло в ней, и конца не видно.
     Оглянулся  ли другой раз Андрей и куда его штольня вывела, - про то мне
старики  не  сказывали.  С той только поры в наших местах этого парня больше
не видали, а на памяти держали.
     Посолил он Турчанинову-то!
     А   те   -  прислужники-то  турчанииовски  -  долго,  слышь-ко,  камень
караулили.
     Днем и ночью кругом камня стояли. Нарочно народ ходил поглядеть на эких
дураков.  Потом,  видно,  им  самим надоело. Давай тот камень порохом рвать.
Руднишных  нагнали.  Ну,  разломали, конечно, а барин к той поре отутовел, -
отошел от страху да их же ругать.
     -  Пока,  - кричит, - вы пустой камень караулили, мало ли в заводе и на
Гумешках урону вышло. Вон у приказчика-то зад сожгли. Куда годится?



        ПРИКАЗЧИКОВЫ ПОДОШВЫ

     Был в Полевой приказчик - Северьян Кондратьич. Ох, и лютой, ох и лютой!
Такого, как заводы стоят, не бывало. Из собак собака. Зверь.
     В  заводском  деле  он,  слышь-ко,  вовсе  не  мараковал,  а только мог
человека  бить. Из бар был, свои деревни имел, да всего решился. А все из-за
лютости  своей. Сколько-то человек до смерти забил, да еще которых из чужого
владенья.  Ну  огласка  и  вышла,  прикрыть  никак невозможно. Суд да дело -
Северьяна  и  присудили  в  Сибирь  либо на здешние заводы. А Турчаниновым -
владельцам - такого убойцу подавай. Сразу назначили Северьяна в Полевую.
     -  Сократи, сделай милость, тамошний народ. Ежели и убьешь кого, на суд
тебя  тут  никто  не  потянет.  Лишь  бы  народ потише стал, а то он вон что
вытворять придумал.
     А  в  Полевой  перед  этим  старого-то  приказчика  на  калену болванку
посадили,   да   так,   что   он  в  одночасье  помер.  Драла,  конечно,  за
приказчика-то. Только виноватого не нашли.
     -  Никто  его  не  садил. Сам сел. Угорел, может, либо затменье на него
нашло.  Хватились  поднять его с болванки, а уж весь зад до нутра испортило.
Такая, видно, воля божья, чтоб ему с заду смерть принять.
     По  этому  случаю  владельцам  заводским  и понадобилось рыкало-зыкало,
чтобы народ испужать.
     Вот  и  стал убойца Северьян нашим заводским приказчиком. Он, слышь-ко,
смелый был, а все ж таки понимал - завод не деревня, больше опаски требует.
     Народ,  вишь,  завсегда  кучкой,  место тесное, да еще у огня. Всякий с
орудией  какой-  нибудь... Клещами двинуть может, молотком садануть, сгибнем
либо  полосой  брякнуть,  а то и плахой ахнуть. Очень даже просто. Могут и в
валок либо в печь головой сунуть. Угорел-де, подошел близко, его и затянуло.
Поджарили же того приказчика.
     Северьян  и  набрал себе обережных. Откуда только выкопал! Один другого
могутнее  да отчаяннее. И все народишко - откать последняя. Братцы-хватцы из
шатальной волости. С этой оравой и ходил по заводу. Впереди сам идет. В руке
плетка  в  два  перста толщиной, с подвитым кончиком. В кармане пистолет, на
четыре ствола заряженный. Пистончики надеты, только из кармана выдернуть. За
Северьяном  шайка идет. Кто с палкой, кто с саблей, а кто с пистолетом тоже.
Чисто в поход какой срядился.
     Первым делом уставщика спрашивает:
     - Кто худо робит?
     Тот  уж  знает,  что  ладно  про  всех  сказать  нельзя, сам под плетку
попадешь - потаковщик-де. Вот и начинает уставщик вины выискивать. На ком по
делу,  на  ком  -  понасердке,  а на ком и вовсе зря. Лишь бы от себя плетку
отвести.  Наговорит  так-то  на  людей,  приказчик и примется лютовать. Сам,
слышь-ко, бил. Хлебом его не корми, любил над человеком погалиться. Такой уж
характер имел. Убойца, однем словом.
     В  Медну гору сперва все ж таки не опущался. Без привычки-то под землей
страшно,  хоть  кому  доведись.  Главная  причина  -  потемки,  а  свету  не
прибавишь. Хоть сам владелец спустись, ту же блендочку дадут. Разбери, горит
она  али  так  только  вид  дает.  Ну,  и мокреть тоже. И народ в горе вовсе
потерянный.  Такому  что  жить,  что умирать - все едино. Безнадежный народ,
самый  для  начальства  беспокойный.  И про то Северьян слыхал, что у Медной
горы  своя  Хозяйка  есть.  Не любит будто она, как под землей над человеком
измываются.  Вот  Северьян  и  побаивался.  Потом  насмелился. Со всей своей
шайкой  в  гору  спустился. С той поры и пошло. Ровно еще злости в Северьяне
прибавилось.  Раньше  руднишных  драли  завсегда наверху, а теперь нову моду
придумали. Приказчик плетью и чем попало прямо в забое народ бьет. Да каждый
день в гору повадился, а распорядок у него один - как бы побольше людям худа
сделать.  Который  день много народу изобьет, в тот и веселее. Расправит усы
свои, да и хрипит руднишному смотрителю:
     - Ну-ко, старый хрыч, приготовь к подъему. Пообедать пора, намахался.
     С неделю он так-то хозяевал в горе. Потом случай и вышел. Только сказал
руднишному  смотрителю  -  готовь  к  подъему, - вдруг голос, да так звонко,
будто где-то совсем близко:
     - Гляди, Северьянко, как бы подошвы деткам своим на помин не оставить!
     Приказчик схватился:
     -  Кто  сказал?  -  Повернулся  на  голос, да и повалился, чуть ноги не
переломал.  Они  у  него  как прибитые стали. Едва от земли оторвал. А голос
женский.  Сумление  тут  приказчика и взяло, а все ж таки виду не оказывает.
Будто  ничего не слыхал. Северьянова шайка тоже молчит, а видать - приуныла.
Эти сразу сметали - сама погрозилась.
     Вот  ладно.  Перестал  приказчик  в  гору  лазать.  Вздохнули  маленько
руднишные,  только  ненадолго.  Приказчику,  вишь, стыдно; вдруг рабочие тот
голос  слышали да теперь и посмеиваются про себя: струсил-де Северьян. А это
ему  хуже  ножа, как он завсегда похвалялся - никого не боюсь. Приходит он в
прокатную, а там кричат:
     -  Эй,  подошвы  береги! - Это у них присловье такое. Упредить, значит,
кто зазевался. А приказчик свое думает:
     "Надо  мной  смеются". Шибко его тем словом укололо. Не стал и человека
искать,  который про подошвы кричал. Даже никого на тот раз не избил, а стал
посередке прокатной, да и говорит своей-то ораве:
     - Что-то мы давненько в горе не были. Надо там за порядком доглядеть.
     Спустились  в  гору.  И такая на приказчика злость накатила, как еще не
бывало.  Походя всех лупит. Все ему показать-то охота, что никого не боится.
И вот опять тот же голос:
     -  Другой  раз,  Северьянко,  тебя  упреждаю. Пожалей своих малолетков.
Подошвы им только оставишь!
     Приказчик на голос повернулся и повалился, как и тот раз. Ноги от земли
оторвать  не может. Глядит, а они чуть не на вершок в породу вдавились, хоть
каелкой отбивай.
     Вырвал  все ж таки, только сапоги спереду оскалились - подошвы отстали.
Притих  приказчик,  а как наверх поднялись, опять осмелел. Спрашивает своих-
то:
     - Слыхали что? в шахте?
     Те говорят:
     - Слыхали.
     - Видели - как ноги у меня прилипли?
     - Видели, - отвечают.
     - Как думаете - что это?
     Ну, те мнутся, понятно, потом один выискался и говорит:
     - Не иначе, это Медной горы Хозяйка тебе знак подает. Грозится вроде, а
чем - непонятно.
     -  Так  вот,  -  говорит Северьян, - слушайте, что я скажу. Завтра, как
свет,  в  гору приготовьтесь. Я им покажу, как меня пужать да бабенку в горе
прятать. Все штольни-забои облазаю, а бабенку ту поймаю и вот этой плеткой с
пяти раз дух из нее вышибу. Слышали?
     И дома перед женой этак же похваляется. Та, женским делом, в слезы.
     - Ох да ах, поберегся бы ты, Северьянушко! Хоть бы попа позвал, чтоб он
тебя оградил.
     И  верно,  попа  позвали.  Тот попел, почитал, образок Северьяну на шею
повесил, пистолет водичкой покропил, да и говорит:
     -  Не  беспокойся,  Северьян  Кондратьич,  а  в случае чего - читай "Да
воскреснет бог".
     На  другой  день  на  свету  вся  приказчикова  шайка к спуску явилась.
Помучнели  все,  один  приказчик  гоголем  похаживает. Грудь выставил, плечи
поднял, и глядят -сапоги на нем новешенькие, как зеркало блестят. А Северьян
плеткой по сапожкам похлопывает и говорит:
     -  Еще  раз оборву подошвы, так покажу руднишному смотрителю, как грязь
разводить.  Не  погляжу,  что  он  двадцать  лет  в горе служит, спущу и ему
шкуру.  А  вы  первым делом старайтесь бабенку эту углядеть. Кто ее поймает,
тому пятьдесят рублей награда.
     Спустились,  значит,  в  гору  и  давай  везде  шнырять. Приказчик, как
обыкновенно,  впереди,  а орава за ним. Ну, в штольнях-то узко, они цепочкой
и растянулись, один за другим.
     Вдруг  приказчик видит - впереди кто-то маячит. Так себе легонько идет,
блендочкой  помахивает.  На  повороте  видно  стало,  что женщина. Приказчик
заорал  -  стой!  -  а она будто и не слыхала. Приказчик за ней бегом, а его
верные  слуги  не шибко торопятся. Дрожь на их нашла. Потому видят - неладно
дело:  сама это. А назад податься тоже не смеют - Северьян до смерти забьет.
Приказчик  все  вперед  бежит,  а  догнать не может. Лается, конечно, всяко,
грозится, а она и не оглянется. Народу в той штольне ни души.
     Вдруг  женщина  повернулась,  и  сразу  светло стало. Видит приказчик -
перед  ним  девица  красоты  неописанной, а брови у ней сошлись и глаза, как
уголья.
     -  Ну,  -  говорит,  -  давай  разочтемся,  убойца!  Я  тебя упреждала:
перестань, - а ты что? Похвалялся меня плеткой с пяти раз забить? Теперь что
скажешь?
     А Северьян вгорячах кричит:
     - Хуже сделаю. Эй, Ванька, Ефимка, хватай девку, волоки отсюда, стерву!
     Это  он  своим-то  слугам. Думает, тут они, близко, а сам чует - ноги у
него опять к земле прилипли. Уж не своим голосом закричал:
     - Эй, сюда! - А девица ему и говорит:
     -  Ты  глотку-то  не  надрывай. Твоим слугам тут ходу нет. Их и в живых
сейчас многих не будет.
     И  легонько этак рукой помахала. Как обвал сзади послышался, и воздухом
рвануло.  Оглянулся  приказчик,  а за ним стена - ровно никакой штольни и не
было.
     -  Теперь  что  скажешь?  - спрашивает опять Хозяйка. А приказчик, - он
шибко ожесточенный был, да и попом обнадеженный, - выхватил свой пистолет:
     - Вот что скажу! - И хлоп из одного ствола... в Хозяйку-то!
     Та  пульку  рукой  поймала,  в  коленко  приказчику  бросила и тихонько
молвила:
     - До этого места нет его. - Как приказ отдала. И сейчас же приказчик по
самое коленко зеленью оброс. Ну, тут он, понятно, завыл:
     -  Матушка-голубушка,  прости, сделай милость. Внукам-правнукам закажу.
От места откажусь. Отпусти душу на покаянье!
     А сам ревет, слезами уливается. Хозяйка даже плюнула.
     -  Эх  ты,  -  говорит,  -  погань, пустая порода! И умереть не умеешь.
Смотреть на тебя - с души воротит.
     Повела  рукой,  и  приказчик  по самую маковку зеленью зарос. Как глыба
большая  на  его  месте  стала.  Хозяйка подошла, чуть задела рукой, глыба и
свалилась, а Хозяйка как растаяла.
     А  в  горе переполох. Ну, как же - штольня обвалилась, а туда приказчик
со всей свитой ушел. Не шутка дело. Народ согнали. Откапывать стали. Наверху
суматоха   тоже  поднялась.  Барину  в  Сысерть  нарочного  послали.  Горное
начальство  из  города  на  другой  день  прикатило.  Дня  через  два отрыли
приказчиковых-то  слуг.  И  вот  диво!  Которые  хуже-то  всех  были, те все
мертвые, а кои хоть маленько стыд имели, те только изувечены.
     Всех  нашли,  только  приказчика нету. Потом уж докопались до какого-то
неведомого  забоя.  Глядят,  а  на середине глыба малахиту отворочена лежит.
Стали оглядывать ее и видят - с одного-то конца она шлифована.
     "Что,  -  думают,  -  за  чудо.  Кому  тут  малахит  шлифовать?"  Стали
хорошенько  разглядывать,  да  и  увидели - посредине шлифованного места две
подошвы  сапожные. Новехоньки подошевки-то. Все гвоздики на них видно. В три
ряда. Довели об этом до барина, а тот уже старик тогда был, в шахту давно не
спускался, а поглядеть охота. Велел вытаскивать глыбу, как есть. Сколько тут
битвы  было!  Подняли  все  ж  таки. Старый барин, как увидел подошвы, так в
слезы ударился:
     - Вот какой у меня верный слуга был! - Потом и говорит: - Надо это тело
из камня вызволить и с честью похоронить.
     Послали  сейчас  же  на Мрамор за самым хорошим камнерезом. А там тогда
Костоусов на славе был. Привезли его. Барин и спрашивает:
     - Можешь ты тело из камня вызволить и чтоб тела не испортить?
     Мастер оглядел глыбу и говорит:
     - А кому обой будет?
     -  Это,  -  говорит  барин, - уж в твою пользу, и за работу заплачу, не
поскуплюсь.
     -  Что ж, - говорит, - постараться можно. Главное дело - материал шибко
хороший.  Редко  такой и увидишь. Одно горе - дело наше мешкотно. Если сразу
до  тела  обивать,  дух,  я  думаю,  смрадный  пойдет.  Сперва,  видно, надо
оболванить, а это малахиту потеря.
     Барин даже огневался на эти слова.
     - Не о малахите, - говорит, - думай, а как тело моего верного слуги без
пороку добыть.
     - Это, - отвечает мастер, - кому как.
     Он, вишь, вольный, Костоусов-то, был. Ну, и разговор у него такой. Стал
Костоусов  мертвяка  добывать.  Оболванил сперва, малахит домой увез. Потому
стал  до  тела  добираться.  И  ведь  что? Где тело либо одежа были, там все
пустая порода, а кругом малахит первосортный.
     Барин  все  ж  таки  эту пустую породу велел похоронить как человека. А
мастер Костоусов жалел:
     -  Кабы знатье, - говорит, - так надо бы глыбу сразу на распил пустить.
Сколько  добра  сгибло из-за приказчика, а от него, вишь, что осталось! Одни
подошвы.


        СОЧНЕВЫ КАМЕШКИ

     После  Степановой  смерти  -  это  который малахитовы-то столбы добыл -
много  народу  на Красногорку потянулось. Охота было тех камешков доступить,
которые  в  мертвой  степановой руке видели. Дело-то в осенях было, уж перед
снегом.  Много  ли  тут  настараешься.  А  как зима прошла, опять в то место
набежали.  Поскыркались-поскыркались,  набили  железной руды, видят - пустое
дело,  - отстали. Только Ванька Сочень остался. Люди-то косить собираются, а
он,  знай  свое,  на руднике колотится. И старатель-то был невсамделешный, а
так,  сбоку  припека.  Смолоду-то около господ терся, да за провинку выгнали
его.  Ну,  а  зараза  эта  - барские-то блюдья лизать - у него осталась. Все
хотел  чем  ни  на есть себя оказать. Выслужиться, значит. Ну, а чем он себя
окажет? Грамота малая. С такой в приказные не возьмут. На огненную работу не
гож,  в  горе  и недели не выдюжит. Он на прииска и подался. Думал - там мед
пьют. Хлебнул, да солоно. Тогда он и приспособил себе ремесло по рылу - стал
у  конторы  нюхалкой-наушником  промеж старателей. Старательского ковшика не
бросил.  Тоже  около  песков кышкался, а сам только то и смышлял, где бы что
выведать да конторским довести.
     Конторские  видят  себе  пользу - сноровлять Сочню стали. Хорошие места
отводят,  деньжонками  подавывают, одежонкой, обувкой. Старатели, опять свой
расчет  с  Сочнем  ведут:  когда  по загорбку, когда по уху, когда и по всем
местам.  Глядя по делу. Только Сочень к битью привыкши был, по лакейскому-то
сословию.  Отлежится  да  за  старое. Так вот и жил - вертелся промеж тех да
этих.  И  женешка  ему  подстать  была, не то что гулящая али вовсе плеха, а
так...  чужой  ужной звали: на даровщину любила пожить. Ребят, конечно, у их
вовсе не было. Где уж таким- то.
     Вот  как  пошли  по  заводу разговоры про Степановы камешки, да кинулся
народ на Красногорку, этот Сочень туда же.
     "Поишу-ко,  -  думает.  -  Чем я хуже Степана? Небось, такой дурости не
допущу, чтоб богатство в руке раздавить".
     Старатели  знают,  где  что искать. Поскреблись на Красногорке, видят -
порода  не  та,  -  отстали.  А  этот  Сочень  умнее всех себя кажет, - один
остался.
     -  Не я, - говорит, - буду, коли богатство не возьму! - Вот какой умник
выискался!
     Хлещется  этак  раз  в забое. Вовсе зря руду разворачивает. Вдруг глыба
отвалилась.  Пудов,  поди,  на  двадцать,  а то и больше. Чуть ноги Сочню не
отдавило.  Отскочил  он,  глядит,  а  в  выбоине-то  как раз против него два
зеленых  камня.  Обрадовался Сочень, думает - на гнездо напал.
     Протянул  руку выковырнуть камешок, а оттуда как пышкнет - с Ванькой от
страху  неладно  стало.  Глядит - из забоя кошка выскочила. Чисто вся бурая,
без  единой  отметины,  только  глаза  зеленые да зубы белеют. Шерсть дыбом,
спина горбом, хвост свечкой - вот-вот кинется. Ванька давай-ко от этой кошки
бежать. Версты, поди, две без оглядки чесал, задохся, чуть не умер. Потом уж
потише пошел. Пришел домой, кричит своей бабе:
     - Топи скорей баню! Неладно со мной приключилось. После бани-то возьми,
дурова голова, и расскажи все бабе. Та, конечно, сейчас же присоветовала:
     - Сходить бы тебе, Ванюшка, к бабушке Колесишке. Покланяться ей. Она те
живо на путь наставит.
     Была такая, сказывают, старушонка. Родильниц в банях парила, случалось,
и  девий  грех  хоронила.  Ноги,  слышь-ко,  у ней шибко кривые были. Как на
колесе тулово посажено. За это Колесишкой и прозвали.
     Ванька сперва упирался:
     -  Никуда  не  пойду,  а  на  рудник  и  золотом не заманишь. На эки-то
страсти!  Да  ни  в  жизнь!  -  За  струментишком  своим хотел даже человека
нарядить.  Боялся,  вишь.  Потом  -  денька через два, через три - отошел, а
бабенка ему свое толмит:
     -  Сходи  ты,  сходи  к  Колесишке! Она ведунья. Научит, как те камешки
взять. - Тоже, видно, обжаднела Сочнева-то баба на богатство.
     Пошел  Ванька к Колесишке. Стал ей рассказывать, а что старуха понимает
в земельном богатстве. Сидит да бормочет:
     -  Дыр-гыр-быр.  Змея  кошки  боится, кошка собаки боится, собака волка
боится,  волк  медведя  боится.  Дыр-быр-гыр!  Чур  меня! рассыпься! - Ну, и
протчу ведунью дурость, а Ванька думает: "Ишь какая мудреная бабка".
     Рассказал Ванька, старуха и спрашивает:
     - Есть у тебя, сынок, яга (род мехового жилета - пр.ск.) собачья?
     - Есть, - отвечает, - немудренькая, вся в дырьях!
     - Это, - говорит, -все едино, лишь бы песьим духом смердило.
     - Смердит, - говорит, - шибко смердит. Из некормных собак собрана.
     - Вот и ладно. Ты эту ягу надень и с себя не снимай, пока камешки домой
не  принесешь.  А  ежели  еще  опасишься, так я тебе дам волчий хвост на шею
повесить  либо  медвежьего  сальца  в рубаху зашить. Только та штука денежку
стоит, и не малую.
     Порядился Сочень с ведуньей, сходил домой, принес деньги.
     -  Давай,  баушка,  хвост  и  сало!  - Старушонке любо: дурака бог дал.
Повесил  Сочень хвост на шею, сало ему жена в рубец на вороту рубахи зашила.
Снарядился так-то, надел на себя ягу и пошел на Красногорку. Кто встретится,
всяк  дивуется  -  в  Петровки  ягу надел. А Сочень пристанывает - лихоманка
одолела, - даром что пот ручьем бежит.
     Пришел  на  рудник.  Видит  -  струментишко  его тут валяется. Никто не
обзарился. Шалашишко только ветром малость скособочило.
     Никто,  видать,  без него тут не бывал. Огляделся так-то Сочень и давай
опять  зря  руду  ворочать. Дело-то к вечеру пошло. Сочень боится на руднике
остаться,  а  намахался.  В  яге-то  летом  помаши каелкой! Кто и покрепче -
умается,  а  Сочень вовсе раскис. Где стоял, тут и лег. Сон-от не свой брат,
- всех ровняет. Который и боязливый, а храпит не хуже смелого.
     Выспался  Ванька  -  лучше некуда и вовсе осмелел. Поел - да за работу.
Колотился-колотился,  и  опять,  как тот раз, большая глыба отскочила - едва
Ванька ноги уберег. Думает - сейчас кошка выскочит. Нет, никого нету: видно,
волчий  хвост  да  медвежье сало помогают. Подошел к выбоине и видит - выход
породы  новой обозначился. Пообчистил Ванька кругом, подобрался к тому месту
и давай породу расковыривать. Порода сголуба, вроде лазоревки, легкая, рохло
лежит.
     Поковырял  маленько  - на гнездышко натакался. Целых шесть штук зеленых
камешков  взял, и все парами в породе сидели. Откуда у Сочня и сила взялась,
давай  дальше руду ворочать. Только, сколь ни бился, ничего больше добыть не
мог.  Как  отрезало.  Даже  породы  той  не  стало. Ровно кто ее на поглядку
положил.
     Долго  Ванька  не  сдавал. Поглядит на камешки, полюбуется да за кайлу.
Толку  все  ж  таки  нет.  Измаялся, хлебный запас приел, надо домой бежать.
Тропка была прямехонько к ключику, который у мостика через Северушку. Ванька
той  тропкой  и  пошел.  Лес  тут  густой, стоялый, а тропка приметная. Идет
Сочень, барыши считает: сколь ему за камни дадут. Только вдруг сзади-то:
     - Мяу! мяу! отдай наши глаза!
     Оглянулся  Сочень, а на него прямо три кошки бегут. Все бурые и все без
глаз.  Вот-вот,  наскочат. Ванька в сторону, в лес. Кошки за ним. Только где
им,  безглазым-то!  Сочень  с глазами, и то себе всю рожу раскровянил, ягу в
клочья  изорвал  по чаще-то. Сколь раз падал, в болоте вяз, насилу на дорогу
выбился.
     По  счастью,  мужики  северские ехали на пяти телегах. Видят - выскочил
какой-то вовсе не в себе - без слова подсадили и подвезли до Северной, а там
Сочень  потихоньку сам добрел. Время ночное. Баба у Сочня спит, а избушка не
заперта.   Беспелюха   тоже   добрая   была,   сочнева-то   женешка.  Ей  бы
взвалехнуться,  а до дому дела нет. Сочень вздул огонька, покрестил все углы
и сразу в кошелек -поглядеть на свои камешки.
     Хвать-похвать,  а  в  кошельке-то  пыли  щепоточка. Раздавил! Взвыл тут
Сочень и давай с горя Колесишку позаочь материть.
     -  Не  могла,  такая-эдакая,  от  кошек  уберегчи. За что я тебе деньги
стравил, за что ягу на себе таскал!
     Баба пробудилась - ей тычка дал и всяко выкорил.
     Баба  видит - на себя мужик не походит, - давай-ко к нему ластиться. Он
ее костерит, а она:
     - Ванюшка, не истопить ли баньку?
     Знала  тоже, с чем подъехать. Ну, Ванька пошумел-пошумел, да и отошел -
сказал  бабе  все до капельки. Тут уж она сама заревела. Поглядит на пыль-то
в  кошельке, на палец возьмет - лизнет и опять в слезы. Поревели так-то оба,
потом баба опять советовать стала.
     - Видно, - говорит, - колесишкина сила не берет. Надо для укрепы к попу
сходить.
     Сочень  сперва и слушать не хотел. Думать боялся, как это он еще на тот
рудник  пойдет. Только ведь баба, как осенний дождь. День долбит, два долбит
- додолбила-таки. Ну и сам Ванька отутовел маленько.
     "Зря, - думает, - я тогда кошек испужался. Что они без глаз-то!"
     Пошел к попу: так и так, батюшка.
     Поп подумал-подумал, да и говорит:
     -  Надо  бы  тебе, сыне, обещанье дать, что первый камешок из добычи на
венчик богородице приложишь, а потом по силе добавленье дашь.
     -  Это,  - отвечает Сочень, - можно. Ежели десятка два добуду, пяток не
пожалею.
     Тогда  поп давай над Сочнем читать. Из одной книжки почитал, из другой,
из  третьей,  водой покропил, крестом благословил, получил с Ваньки полтину,
да и говорит:
     - Хорошо бы тебе, сыне, крестик кипарисовый с Афон-горы доступить. Есть
у  меня такой, да только себе дорого стоит. Тебе, пожалуй, для такого случая
уступлю по своей цене, - и назначил вдвое против Колесишки-то.
     Ну,  с  попом  ведь не рядятся, -сходил Ванька домой, заскребли с бабой
последние деньги. Купил Сочень крестик и перед бабой похваляется:
     - Теперь никого не боюсь.
     На  другой  день на рудник собрался. Баба ему ту рубаху, с медвежьим-то
салом,  вымыла,  ягу починила сколь можно. Хвост волчий Ванька на шею надел,
тут  же  крестик  кипарисовый  повесил.  Пришел  на Красногорку. Там все по-
старому.  Что  где лежало, то тут и лежит. Только шалашишко еще ровно больше
скособочило. Ну Ваньке не до этого. Сразу в забой. Только замахнулся кайлой,
его кто-то и спрашиваете
     - Опять, Ваня, пришел? Безглазых кошек не боишься?
     Ванька оглянулся, а чуть не рядом сама сидит. По платью-то малахитовому
Ванька  сразу  признал  ее.  У  Ваньки  руки-ноги  отнялись, и язык без пути
заболтался:
     -  Как же, как же... Дыр-гыр-быр... Свят... свят... рассыпься.
     Она этак посмеивается:
     -  Да  ты не бойся! Ведь я не кошка безглазая. Скажи-ка лучше, что тебе
тут надо?
     Ванька, знай, бормочет:
     -  Как  же,  как  же... Дыр-гыр-быр... - Потом отошел будто маленько: -
Камешков поискать пришел... В степановой руке люди видели...
     Она прихмурилась:
     -  Ты  это имя не трожь! А камней я тебе дам. Вижу, какой ты старатель,
да и от приисковских про тебя слыхала. Будто ты шибко им полезный.
     - Как же, как же... - обрадовался Ванька. - Я завсегда по совести.
     - Вот по твоей совести и получишь. Только, чур, уговор. Никому те камни
не  продавай.  Ни  единого,  смотри!  Сразу  снеси все приказчику. Он тебя и
наградит  из своих рук. Потом из казны добавит. На всю жизнь будешь доволен.
Столь отсыплет, что самому и домой не донести.
     Сказала  так-то  и  повела Сочня под горку. Как спустились, пнула ногой
огромадный  камень.  Камень  отвалился,  а под ним как тайничок открылся. По
голубой породе камешки зеленые сидят. Полным-полнехонько.
     - Нагребай, - говорит, - сколько надо, - а сама тут же стоит, смотрит.
     Ванька  хоть  старатель  был  маломальный,  а кошелек у него исправный,
больше  всех.  Набил натуго, а все ему мало. Охота бы в карманы насовать, да
боится:  Хозяйка сердито глядит, а сама молчит. Делать нечего, - видно, надо
спасибо  сказать.  Глядит,  -  а  никого  нет. Оглянулся на тайник, и его не
стало.  Будто  не было вовсе. На том месте камень лежит, на медведя походит.
Пощупал Ванька кошелек - полнехонек, как бы не разошелся. Поглядел еще на то
место,  где камешки брал, да айда-ко поскорее домой. Бежит-бежит да пощупает
кошелек:  тут  ля. Хвостом волчьим над ним помашет, крестиком потрет и опять
бежит. Прибежал домой задолго до вечера. Баба даже испугалась.
     - Баню, - спрашивает, - топить?
     А он как дикой.
     -  Занавесь-ка,  -  кричит,  -  окошки  на  улку!  - Ну, баба, конечно,
занавесила, чем попало, оба окошечка, а Сочень кошелек на стол:
     - Гляди!
     Баба  видит  -  полон  кошелек  каких-то зеленых зернышек. Обрадовалась
сперва- то, закрестилась, потом и говорит:
     - А может, не настоящие? Ванька даже осердился:
     -  Дура! В горе, поди, брал. Кто тебе в гору подделку подсунет? -Про то
не  сказал, что ему Хозяйка сама камни показала да еще наказ дала. А Сочкева
баба все ж таки сумлевается:
     -  Ежели  ты  сразу  кошелек набил, так лошадные мужики узнают - возами
привезут.  Куда  тогда  эти  камешки?  Малым ребятам на игрушки да девкам на
буски?
     Ванька даже из лица вспыхнул:
     -  Сейчас  узнаешь  цену  такому  камешку! Отсыпал в горстку пять штук,
кошелек на шею и побежал к щегарю:
     -  Кузьма  Мироныч,  погляди  камешки. Щегарь оглядел - стеколко свое на
ножках взял. Еще оглядел. Кислотой попробовал.
     - Где, - говорит, - взял?
     Ну, Ванька, конторская нюхалка, сразу и говорит:
     - На Красногорке.
     - В котором месте?
     Тут Ванька схитрил маленько, указал - где сперва-то работал.
     - Сумнительно что-то, - говорит щегарь. - По железу медных изумрудов не
бывает. А много добыл?
     Ванька  и  вытащил  кошелек  на стол. Щегарь взглянул в кошелек и прямо
обомлел. Потом отдышался, да и говорит:
     -  Поздравляю вас, Иван Трифоныч! Счастье вас поискало. Не забудьте при
случае  нас,  маленьких.  -  А  сам  Ваньку-то за ручку да все навеличивает.
Известно,  деньги  чего  не  делают!  -  Пойдемте,  - говорит, - сейчас же к
приказчику.
     Ванька так и сяк:
     - Помыться бы сперва, в баню сходить, переоболокчись.
     А это ему охота было камешков отсыпать. Только щегарь свое:
     -  С  таким-то  кошелем  не  то что к приказчику, к царю можно итти. Не
побрезгует, во всякое время примет.
     Ну,  делать  нечего.  Привел  щегарь Ваньку к приказчику. А там сборище
како-то  было.  И сам старый барин тут же, только что приехал. Сидит осередь
комнаты и рожок при ухе держит, а приказчик ему: "ду-ду", наговаривает всяку
штуку.  Зашел щегарь в ту комнату, обсказал, что надо, а приказчик сейчас же
в рожок барину задудел:
     -  Нашли-таки мы медные изумруды. Один верный человек расстарался. Надо
его наградить как следует.
     Привели Сочня в комнату.
     Достал  он  свой кошелек, подал барину да еще и руку ему чмокнул. Барин
даже удивился:
     - Откуда такой? Весь порядок знает.
     - В лакеях раньше-то состоял, - задудел приказчик.
     -  То-то и есть, - говорит барин, - сразу видать. А еще толкуют, что из
дворовых плохие работники. Вон этот сколько добыл.
     Сам  эдак  подкидывает  кошелек  на руке-то. Кругом вся заводская знать
собралась.   Барыни,  кои  поважнее,  тут  же  трутся.  Барин  стал  кошелек
развязывать,  да  сноровки  нет,  он  и подал Сочню - развяжи-де. Сочень рад
стараться: дернул ремешок, растянул устьице.
     - Пожалуйте!
     И  тут такой, слышь-ко, дух пошел, - терпеть нельзя. Ровно палую лошадь
либо  корову  затащили.  Барыни, которые поближе стояли, платочками рты-носы
захватили, а барин на приказчика накинулся:
     - Эт-та что? Надсмешки надо мной строишь?
     Приказчик  хвать  рукой в кошелек, а там ничем-ничегошеньки, только дух
того  гуще  пошел.  Барин  захватил рот рукой да из комнаты. Остальные - кто
куда. Один приказчик да Сочень остались. Сочень побелел весь, а приказчик от
злости трясется:
     - Ты это что? А? Откуда столь вони насобирал? Кто научил?
     Сочень  видит - дело плохо, давай рассказывать все начистоту. Ничего не
утаил. Приказчик слушал-слушал, да и спрашивает:
     - Награду, - говоришь, - сулила?
     - Сулила, - вздохнул Сочень.
     - От меня сулила?
     - Так и сказала; наградит из своей руки да еще из казны добавит.
     -  Получай  тогда,  -  заревел приказчик да как двинет Сочня по зубам -
чуть он угол башкой не прошиб.
     -  Это, - кричит, - тебе задаток. Награду на пожарной получишь. До веку
ее не забудешь.
     И  верно.  На  другой  день  отсыпали Сочню столько, что на своих ногах
донести  не  смог  -  на  рогоже  в  лазарет  стащили.  Даже те, кому не раз
случалось Сочня колачивать, пожалели маленько.
     - Достукался, конторская нюхалка!
     Только  и  приказчику  не сладко поелось. В тот же день барин давай его
допекать:
     - Как ты смел такую штуку подстроить!
     Приказчик, понятно, финти-винти:
     - Не причастен этому делу. Старателишко меня подвел.
     -  А  кто,  - спрашивает, - этого старателишка ко мне допустил да еще с
этаким кошельком?
     Приказчику податься некуда, сознался:
     - Моя оплошка.
     -  Вот  и  подучи. По заслуге. Ступай-ко из приказчиков надзирателем на
Крылатовско,  -  говорит  барин  да еще своим подручникам, кои при разговоре
случились, объясняет:
     -  Пущай, дескать, на вольном воздухе пробыгается. И так-то от него дух
тяжелый.  Недаром  козлом  дразнят,  а  теперь и вовсе его видеть не могу. С
души воротит, после вчерашнего-то.
     На  Крылатовском  тот приказчик и в доски ушел. После прежнего-то житья
не сладко тоже пришлось.
     Насмеялась, видно, и над ним Хозяйка.


        ТРАВЯНАЯ ЗАПАДЕНКА

     Это  не  при  нашем заводе было, а на Сысертской половине. И не вовсе в
давних годах. Мои-то старики уж в подлетках в заводе бегали. Кто на шаровке,
кто  на  подсыпке, а то в слесарке, либо в кузне. Ну, мало ли куда малолетов
при крепости загоняли.
     Тогда этот разговор про травяную западенку и прошел.
     Так, сказывают, дело-то было.
     Турчаниновские наследники промотались и половину заводов продали барину
Саломирскову. Тут у них неразбериха и пошла.
     Продать   продали,  а  деньги  с  завода  Турчаниновым  охота  получать
по-старому. Саломирсков опять, наоборот, говорит:
     -  Я  главный  хозяин  -  мне  и  получка  вся!  А  вам - сколь выделю.
Спорили-спорили,  сговорились  нанять  сообща  главного  приказчика.  Пущай,
дескать,  хозяйствует,  как  умеет, а нам бы деньги выдавал, сколько кому по
частям причтется.
     Так-то,   видно,   им   вольготнее   показалось!   Оно  и  то  сказать:
турчаннновски  наследники  сроду  в  заводском  деле не мерекали, да и новый
барин,  видать, не мудренее достался. Он, сказывают, из каких-то царских ли,
княжеских  незаконных  родов  вышел.  То ему и заводы купили и заслуг всяких
надавали. Завсегда будто в белых штанах в обтяжку ходил, а на шапке от бусой
лошади хвост.
     В  экой-то  одеже в кричну либо сварочную не пойдешь! Под домну и вовсе
не  суйся.  Да  новый  барин  об  этом и не скучал. По своему понятию другое
ремесло придумал: жеребцов по кругу на веревке гонять.
     У  турчаниновских  в  ту  пору  барыня  одна  в  головах ходила. Самая,
сказать,  умойная  баба.  Ей гору золота насыпь, - и от той пыли не оставит.
Увидела эта барыня - Саломирсков жеребцами забавляется.
     - Чем, - думает, - я хуже? Почище заведу!
     И  точно,  цельный  конский  завод на Щербаковке поставила и тоже давай
жеребцов гонять.
     Главный  приказчик  у  них  из нездешних случился. Паном почто-то его в
глаза звали.
     Ну,  этот  пан  сперва барам семячек подсыпал. Поманил, значит. Которое
продаст,  которое заложит, руду под самым заводом брать велел, уголь чуть не
на   улицах  жгут.  Глядишь-и  наскребет  деньжонок.  Барам  этого  и  надо.
Разговорами себя тешат:
     - Это по началу так-то. Дальше лучше пойдет.
     Приказчик  видит  -  уверились  в него бары, взял да и жогнул их, сколь
мог. Наглухо, сукин сын, заводы в долги посадил, весь народ обездолил, а сам
шапочку надел, да и в сторону.
     - Прощайте-ко! Век бы на ваших жеребчиков да кобылок глядел, да недосуг
мне. Два поместья купил, - хозяевать надо.
     Тут промеж бар чуть не драчишка случилась. Один другого винят, ни в чем
сговориться  не  могут,  суд  завели. Вот тогда они и придумали с глупого-то
ума  у  одних печей нарозно хозяйство вести. Одна половина одного приказчика
поставила,  другая  -  другого. И мелкое начальство эдак же. Один так велит,
другой  на  свое  поворачивает. Путали-путали народ, потом и народ поделили.
Одни,  значит,  стали  турчаниновски,  други-саломирсковски.  Однем  словом,
беспутица.  А  хуже  всего  это  по  земельному богатству пришлось. Не о том
забота,  как  бы  найти да добыть, а как бы что новенькое другому хозяину не
показать. Всяк про себя смекал:
     - Присудят в мою пользу - тогда и буду добывать из нового места.
     У  барина  Саломирскова  на ту пору главным щегарем был Санко Масличко.
Мужичонке  плутяга, до всего донюхается, и в делах понимал. Для приисковых и
рудняшных  самый зловредный. А у турчаниновских щегарем был Яшка Зорко. Этот
вовсе  зря  на  такое место угадал. Он, конечно, тоже смолоду по рудникам да
приискам околачивался. Ну на смеху был.
     Мужичище  был  быком, а рожа у него ровно нарошно придумана. Как свекла
краснехонька,  а по ней волосешки белые кустичкамн. Ровно известкой наляпано
по  тем местам, где у людей волос растет. И по голове эти же кустики прошли.
За это и звали его Облезлым.
     По-доброму-то  пустяк  это.  Мало  ли  у человека какой изъян случится.
Только  Яшка  шибко перед народом гордился. Дескать, я - приказный, а ты кто
еси? Ну, Яшку и не любили. Да он еще похвалялся перед руднишными.
     -  Меня,  - кричит, - не проведешь. Сдалека всяку вашу плутню разгляжу!
Даром,  что слепыш-слепышом. Еле мизюкал. Носом по чернилу водил, как писать
случалось.  Рудобой  за  эту похвальбу-то и стали звать его еще Зорком. Нет-
нет - и поддернут:
     -  Наш  Зорко,  небось,  рукавицу  с шапкой не смешат. На аршин в землю
видит.  Кто-то  возьми  да  и  дунь это слово барыне Турчаниновой в ухо. Та,
известно, заполошная, - схватилась:
     - Где такой объявился?
     Ей  сказали  -  в  обмерщиках,  дескать,  на  таком-то  руднике. Барыня
призвала тут Яшку и спрашивает;
     - Ты, верно, на аршин в землю видишь?
     Яшке  неохота  перед  барыней  свою  неустойку  по глазам сказать, он и
отвечает:
     - Пониже наклонюсь, так всяк камешок разгляжу.
     Барыня обрадовалась.
     -  Такого,  -  кричит,  -  мне  и  надо. Будешь главным щегарем на моей
половине.
     Яшке с малого-то ума это лестно.
     - Рад, - отвечает, - стараться.
     Барыня свое наказывает:
     - Гляди, чтоб Саломирскову чего не донеслось, коли новое найдешь!
     Яшка, понятно, хвостом завилял.
     -  Будьте  в  спокое!  Будьте  в спокое! Которое я открою, то ни единой
саломирсковской собачонке не унюхать.
     Таким  случаем,  значит,  и стал Яшка главным щегарем на турчаниновской
половине.
     Сперва-то  маленько  побаивался.  Нет-нет  и  притащит барыне мешочек с
камешками  с  какого-нибудь  старого  рудника.  Вот,  дескать,  какую  штуку
обыскал. Только у барыни один разговор:
     -  Гляди,  как  бы  саломирсковски про это не узнали. Вот суд кончится,
тогда и покажешь это место.
     Ну,  а  суд  когда  кончится!  Яшка  видит,  -  спокойное дело, - вовсе
осмелел. Покатывается на лошадке в седелышке по всей заводской даче - и все.
Рожу  наел  -  как  не  лопнет,  а  глаза все наприщур держит, будто на-даля
глядит. Какие знакомые руднишные встретятся, завсегда. Яшке кукишку покажут,
а сами наговаривают:
     -  Наше почтенье Яков Иванычу! Всю, поди, дачу вызнал, - эдак-то далеко
глядишь!
     Яшка,  конечно,  нос  кверху.  Пятнышки  свои  на  губах погладит, да и
говорит:
     -  Вкруте  эко  дело  не  поворотишь. Знаете, поди-ко, меня, - пустяком
займоваться не стану!
     Рудобои тут и примутся для смеху Яшке места сказывать:
     - Поглядел бы ты по Габеевке. На пятой версте. Мне дедушко сказывал.
     Другой  опять  на Березовый увал приметки говорит. Ну, разное. Кто куда
придумает.
     Яшка  тоже,  как  вытный,  порядок  ведет.  Вовсе  будто  к  этому безо
внимания, а сам, глядишь, и начнет поезживать по тем местам. Руднишным это и
забавно. Раз в таком-то разговоре один рудобой и говорит:
     -  Что  всамделе,  ребята,  вы  к  Яков Иванычу с пустяком липнете. Ему
богатство  открыть  все  едино, что нам с вами плюнуть. Женится вот на вдове
Шаврихе  да  укажет она ему мужеву ямку с малахитом, - только и всего. Будет
тогда на нашей половине медный рудник, почище полевских Гумешек, Яковлевским
его,  поди,  звать будут, а то, может, Зорковским? Как тебе больше глянется,
Яков Иваныч?
     Яшка,  как  ему  в обычае, будто и не приметил разговору, а сам думает:
"Верно.  Был  слушок,  что  покойный  Шаврин  где-то  ямку с малахитом имел.
Может, и впрямь вдова про это знает".
     Яшка,  видишь,  в годах был, а неженатый. Девки его обегали; он и ладил
жениться на какой ни на есть вдове. К Шаврихе-то он шибко приглядывался.
     Совсем  дело  к  свадьбе  шло,  да  как раз барыня Яшку главным щегарем
назначила.  Ему и низко показалось на вдове из бедного житья жениться. Сразу
дорожку  в  ту улицу забыл, где эта Шавриха жила. Года два, а то и больше не
бывал,  а тут, значит, и вспомнил. Стал на лошадке подъезжать. Дескать, знай
наших! Не кто-нибудь а главный щегарь!
     У  вдовы  к  той  поре  дочь  Устя поспела. Самые ей те годы, как замуж
отдают.  Яшка  слепыш-слепыш, а тоже разглядел эту деваху и давай удочки под
этот  бережок  закидывать. Мать видит, какой поворот вышел, - не сунорствует
этому. Еще и радуется.
     -  Вишь, дескать, Усте счастье какое! Глядишь, - и я за Яков Иванычевой
спиной  в спокое проживу, никто тревожить не станет. Вон он какой начальник!
Пешком-то и ходить забыл. Все на лошадке да на лошадке.
     У  Шаврихи тоже своя причинка была. Мужик-от у ней, покойная головушка,
самостоятельного  характеру был. Кремешок. Из-за этого, сказывают, и в доски
ушел.  Он,  видишь,  малахитом занимался, и слушок шел, будто свою ямку имел
где-то  вовсе  близко  от заводу. Ну, барские нюхалки и подкарауливали. Один
раз  чуть  не  поймали,  да  Шаврин  ухитрился  -  в  болоте  отсиделся. Тут
нездоровье и получил. А как умер, жену и стали теснить.
     - Сказывай, где малахитова ямка!
     Шавриха - женщина смирная, про мужевы дела, может, вовсе не знала - что
он скажет? Говори по совести, а на нее пуще того наступают:
     - Сказывай, такая-сякая!
     Пригрожали всяко, улещали тоже, в каталажку садили, плетями били. Однем
словом,  мытарили.  Еле  она  отбилась.  С  той  вот  поры она и стала шибко
бояться всяких барских ухачей.
     Устя у той вдовы, как говорится, ни в мать, ни в отца издалась.
     Ровно  с утра до ночи девка в работе, одежонка у ней сиротская, а все с
песней.  Веселей  этой девки по заводу нет. На гулянках первое запевало. Так
ее  и  звали  - Устя-Соловьишна. Плясать тоже - редкий ей в пару сгодится. И
пошутить  мастерица  была,  а  насчет  чего  протчего  - это не допускала. В
строгости себя держала. Однем словом, живой цветик, утеха.
     За  такой  девкой  и  при  бедном житье женихи табунятся, а тут на-ко -
выкатил  млад  ясен месяц на буланом мерине - Яшка Зорко Облезлый! Устенька,
конечно,  сразу  хотела  отворотить ему оглобли - насмех его подняла. Только
Яшка  на  это шибко простой. Ему, как говорится, плюнь в глаза, а он утрется
да скажет: божья роса.
     Устюха все ж таки не унывает.
     "Подожди, - думает, - устрою я тебе штуку. Другой раз не поманит ко мне
ездить".
     Узнала,  когда Яшка будет, спровадила куда-то мать, нагнала полную избу
подружек,  да  и  пристроила около порогу веревку. Как Яшке в избу заходить,
Устя  натянула  веревку,  он и чебурахнулся носом в пол, аж посуда на середе
забренчала.  Подружки смеху до потолка подняли, а Яшку не проняло. Поднялся,
да и говорит:
     -  Не  обессудьте,  девушки,  не  доглядел  вашей  шутки. Привык, вишь,
на-даля глядеть, под ногами-то и не заметил.
     Что вот с таким поделаешь?
     Другой  раз  Устинька шиповых колючек под седло яшкину мерину насовала.
Мерин хоть и вовсе смирный был, а тут одичал - сбросил Яшку башкой на чьи-то
ворота. Только Яшке хоть бы что.
     Подружки Устины вовсе приуныли.
     -  Как  ты,  Устенька,  отобьешься! Стыда у Яшки ни капельки, а башка -
чугунная. Гляди-ка, чуть ворота не проломил, а хоть бы что.
     И Устенька тоже пригорюнилась.
     Тут парни забеспокоились, как бы девку из беды вызволить. Первым делом,
конечно,  подкараулили  Яшку  в  тихом  месте,  да  и  отмутузили.  Кулаков,
понятно,   не  жалели.  Только  Яшка  и  тут  отлежался,  а  народу  большое
беспокойство вышло.
     Бары  хоть  друг дружке не на глаза, а при таком случае, небось, в одну
дуду задудели.
     - Немедля разыскать, кто смел приказного бить! Эдак-то разохотятся, так
- чего доброго - и барам неспокойно будет!
     Занюхтили  барские  собачонки  с  обеих  сторон. Виноватых, конечно, не
нашли, а многим, кто на заметке у начальства был, пришлось спину показывать.
На  саломирсковской  стороне  палками  тогда хлестали, а на турчаниновской -
плетью. Которое слаще, им бы самим отведать.
     Много  народу  отхлестали,  а  одному  чернявому  парню,  -  забыл  его
прозванье,  -  так  ему  с  обеих  сторон  насыпали. Виноватее всех почто-то
оказался.
     Зато  Яшка  вовсе  нос  задрал.  Барыня,  вишь,  придумала, что на Яшку
озлобились за работу на барскую руку. Ну, хвалит, понятно потом спрашивает:
     - Не надо ли тебе чего?
     Яшка не будь плох и говорит:
     -  Жениться  хочу.  На  девахе из вашего владения. Шаврихи-вдовы дочь -
Устинья.
     -  Это  можно.  -  И  велела  Шавриху  позвать. Та прибежала, объясняет
барыне: дескать, сама-то всей душой, да деваха супротивничает.
     - Старый, - говорит, - да облезлый.
     Барыня завизжала, заухала:
     -  Да  как  она  смеет!  Ее ли дело разбирать, кого в мужья дадут! Чтоб
завтра же под венец!
     По счастью, пост случился. По церковному правилу венчать нельзя. Осечка
у барыни вышла. Призвала все ж таки попа и говорит:
     - Как можно станет, сейчас же окрути эту девку! Без поблажки, смотри!
     Наказала  так-то и укатила в Щербаковку жеребцов гонять. Пришла Шавриха
домой, объявила Усте барынину волю, а Устя ничего.
     - Ладно, - говорит.
     Задушевные подружки прибежали, болезнуют:
     - Приходится, видно, - за облезлого выходить.
     Устя и им отвечает:
     - Что поделаешь! И с облезлыми люди живут.
     Подивились  подружки,  -  что  с девкой сделалось! - убежали. Тут и сам
женишок прикатил, а Устя его всяко привечает. Яшка и обрадовался:
     "Поняла,  знать,  девка  свое  счастье.  Теперь  уж малахитовая яма моя
будет".
     Только подумал, Устюха и говорит ему навстречу:
     - Спрашивают меня люди, не знаю ли про отцовскую малахитовую ямку, да я
не сказываю.
     Яшка башкой заболтал:
     - Так и надо! Так и надо! Никому не сказывай! Мне только укажи!
     -  Тебе-то,  -  отвечает  Устенька,  -  и  подавно  боюсь  сказать. Еще
откажешься тогда от меня. Засмеют меня люди.
     Яшка заклялся-забожился:
     - Никогда не откажусь! И барыня так велела. Разве можно против барынина
приказу итти?
     Устенька еще помялась маленько, да и говорит:
     -  Страшное  это  дело,  Яков  Иваныч!  Как бы худа тебе не вышло. Яшка
расхрабрился.
     - Никого не боюсь. Укажи место!
     -  То-то  и  есть,  -  отвечает  Устенька,  -  что место, где богатство
открывается,  никому  неизвестно.  А  могу  я сказать, в которое время и где
голос слушать.
     - Какой, - спрашивает, - голос?
     - А тот, который богатство-то указывает.
     Тут Устенька и рассказала:
     -  Покойный  тятенька  так  мне  про  это сказывал. Есть, дескать, близ
Климинского  рудника  береза приметная. Всю ее губой-слезомойкой изъело, она
и согнулась дугой. Только три прута здоровых остались, как три тычка по дуге
поставлены.
     Вот  под  этой березой надо стать ночью как раз в эту пору, когда травы
наливаются.  От  Андрея  Наливы до Иванова дня. В руках надо держать веник -
банный опарыш и стоять крепко, не ворочаться, не оглядываться.
     Тут  и  услышишь  голос  женский  -  песню  поет. Потом этот голос тебя
спросит,  кто  ты  такой  да  зачем пришел. А как ты скажешь, полетят в тебя
камни да песок, а голос опять спросит:
     - Которое тебе надо?
     Ты, как узнаешь на руку, что тебе надобно, так и кричи скорее:
     - Вот это.
     Голос  тебе  и укажет место. А там уже дело простое. Потяни в том месте
за  траву,  -  и откроется тебе западенка, как ход в гору, а там этого песку
либо руды, сколь хочешь, хоть возами греби.
     Только  под  березу  надо  пешком  итти.  На лошади поедешь - ничего не
услышишь. И банный опарыш, смотри, из рук не выпускай! Да коли какой камешок
в тебя угодит, потерпи как-нибудь, не закричи!
     Выслушал  Яшка этот разговор и в тот же день уехал березу искать. Нашел
ловко. Все приметы сошлись.
     Вечером  взял  Яшка  мешок, спрятал в него банный опарыш, да и пошел на
примеченное место.
     Ночью  в лесу, хоть и летом, одному без огонька скучненько. Ну, Яшка об
этом   не   думал,  спозаранку  считал,  сколько  ему  из  богатства  урвать
достанется.  Стоит,  как  пень,  -  не пошевельнется и банный опарыш в руках
держит.  Как  вовсе  глухая  ночь  настала,  слышит  -  голос женский запел.
Тихонько  и  где-то совсем близко. Песня незнакомая. Яшка только и разобрал:
"Милый друг, ясны глазыньки".
     Потом голос спрашивает:
     - Ты, молодец, кто такой будешь и зачем пришел?
     Яшка назвал-звеличал себя, да и объясняет:
     - Малахитовой руды доступить желаю.
     - А ты, - спрашивает голос, - женатый али холостой?
     - Холостой, - говорит Яшка.
     -   То-то!  Женатым  я  не  пособляю!  -  говорит  голос.  Потом  опять
спрашивает:
     - Ты камнерез али рудобой?
     - Я главный щегарь!
     -  Вон  что!  -  вроде как удивилась та женщина. - Тебе, значит, всякой
породы камни подойдут? Получай, нето, да выбирай, какой любее!
     Тут посыпались в Яшку камни да песок. До того порно (от слова - пороть.
прим.ск.)   бьют,   что  едва  на  ногах  Яшка  держится,  даром  что  мужик
здоровенный.  Не  до  того  ему,  чтобы  породу  выбирать, да и где такому в
потемках на руку понять камень.
     Одна  плитка  садчее  других  пришлась.  Яшка  ухватил  ее, да и кричит
недоладом:
     - Эта вот самая! Эта!
     Тогда женщина и говорит:
     - Ладно. Приходи завтра в это же время к Карасьей горе. Там скажу тебе,
что  надо.  - И объяснила, в котором месте дожидаться. После этого голоса не
стало.
     Яшка  постоял еще сколько-то, потом давай по земле руками шарить, камни
подбирать.  Полон  мешок  нагреб и поволок его домой, как светать стало. Еле
доволок,  даром  что  чуть  не половина камней по дороге через дырки в мешке
высыпалась. Яшка и не заметил. Говорит еще:
     - Вишь, как утряслось!
     Стал  дома  камни разглядывать. Разное оказалось. Котора руда железная,
которое  - просто галька. Ну, и малахит есть. Та плитка, которую Яшка сперва
ухватил  и  за  пазуху  спрятал, тоже малахитовая оказалась. Да и малахит-то
поделочный, самого высокого сорту.
     Обрадовался Яшка, про синяки и раны свои сразу забыл.
     "Как  бы,  -  думает, - не сорвалось! Что это она про женатых говорила?
Ладно ли, что я жениться собираюсь?"
     Раздумывать  Яшке все ж таки не время. Засветло надо сперва оглядеться,
а  Карасья  гора  не  близкое  место.  Запрятал  мешок с породой, поел, да и
поехал. Того и не думает, что за ним подглядывают.
     Утром-то,  как  Яшка  под  мешком  кряхтел,  его  видели саломирсковски
прислужники  и  камешок  -  один или два - подобрали. У собачонок, известно,
завычка,  -  как  бы  друг  дружку подкусить. Сейчас же, значит, эти камешки
своему барину представили.
     -  Вот-де  с  чем  турчаниновский щегарь по городской дороге шел, а наш
щегарь куда глядит?
     Барин,  как  ему втолковали, чем эти камешки пахнут, не хуже жеребца на
дыбы поднялся. Своему-то щегарю Санку Масличку малахитиной в зубы:
     - Погложи-ко!
     Санко завертелся:
     - Буду стараться.
     У барина свой разговор:
     - Три дня сроку! Коли не узнаешь, из-под палок не встанешь!
     Тут  Масличко  и  заповорачивался.  Первым  делом  погнал  по городской
дороге, - не оставил ли Яшка еще следочка, а дружкам своим наказал:
     - Глядите за Яшкой!
     На  городской дороге ничего не нашел. Приехал домой, дружки и сказывают
-  туда-то  Яшка проехал. Масличко в ту же сторону кинулся, да и подкараулил
Яшку, а тот сослепу и не приметил.
     К  вечеру  Яшка  опять захватил мешок с банным опарышем, да и зашагал к
Карасьей горе, а Масличко за ним крадется.
     Добрался  Яшка  до  большого  камня и тут остановился. Достал что-то из
мешка,  перед  носом  держит,  а  сам  стоит,  не  пошевельнется. И Масличко
недалеко от того места притаился.
     Как  ночь  глухая  наступила,  близенько  от  Яшки  на  траве светлячок
загорелся.  За  ним другой, третий, да и насыпало их. Как западенку на траве
обвели,  и  кольцо  посередке.  Только-только поднять, а тут женский голос и
спрашивает:
- Это у тебя, молодец, на что банный опарыш?
     Яшка, видно, вкруте не смекнул, как ответить, да и ляпнул:
     - Невеста мне так велела.
     Женщина вроде как осердилась:
     -  Как  ты  смел  тогда  ко  мне  являться!  Сказано  тебе - женатым не
пособляю, а женихам и подавно!
     Яшка тут и давай изворачиваться:
     -  Не  сердись  сделай  милость!  Подневольный человек - что поделаешь!
Барыня это мне велела. Сам-то я только о том и думаю, как бы от этой невесты
отбиться.
     -  Вот,  -  отвечает женщина, - сперва отбейся, тогда и ко мне приходи!
Только  не на это место, а на Полевскую дорогу. Знаешь Григорьевский рудник?
Вот  там  ,  найди  такую  же  березу,  под какой первый раз стоял. Под этой
березой  и  будет  тебе  западенка.  Поднимешь  ее  за траву и бери, сколько
окажется.  -  Замолчала  женщина.  Яшка  постоял  еще,  а как светать стало,
побежал  домой.  Ну,  а  Масличко  остался. Хотел, видно, при свете то место
хорошенько оглядеть.
     Прибежал  Яшка  домой.  Схватил  мешок с камнями да айда-ко к барыне, в
Щербаковку.  Рассказал  ей,  вот-де  штука  какая  выходит, и камни показал.
Барыня, как поняла, сейчас завизжала:
     -  Не  сметь  у  меня  и  заикаться  о  женитьбе! Надо о барской выгоде
стараться,  а  не  о  пустяках  думать!  А попу да приказчику скажи, чтоб ту
негодную  девку  обвенчали, как приказано. Пущай приказчик найдет ей жениха,
да такого, чтоб хуже его не было!
     Приехал  Яшка  домой,  передал  приказчику да попу барынин наказ насчет
Устеньки,  а  сам  ко Григорьевскому руднику побежал. До ночи искал березу -
не  мог  найти. На другой день тоже. Так и пошло. Ходит около рудника с утра
до вечера. Про то и думать забыл, что Иванов день давно прошел.
     Отстрадовали люди, к зиме дело пошло, а Яшка все около рудника топчется
-  кривую березу ищет. Березы реденько попадаются, да все прямые. Какая Яшке
сослепу  кривой  покажется, под той он до ночи стоит, а ночью примется траву
драть. Начисто кругом опашет. Нет, не открывается западенка.
     Однем  словом,  ума решился. Вовсе дурак стал. Из-за жадности-то своей.
Барыня,  конечно,  пробовала  лечить  Яшку  плетями,  -  будто  он богатство
Саломирскову  продал,  -  да  тоже ничего не вышло. Так, сказывают, и замерз
Яшка на Григорьевском руднике, под березой.
     А  Санка  Масличка  у  Карасьей горы мертвого нашли. И стяжок березовый
рядом  оставлен.  Стяжок ровно легонький, да рука, видать, тяжелая пришлась.
Может,  Масличко близко к месту подошел, али еще какая опаска от него вышла,
- его, значит, и стукнули. А может, и за другое. Тоже ведь было за что.
     Барин Саломирсков по этому случаю жалобу подал:
     "Турчаниновски моего главного щегаря убили и богатство спрятали".
     Турчаниновски опять наоборот: "Саломирсков нашего главного щегаря с ума
свел  и  богатство украл". Потом, конечно, на каждой половине других щегарей
назначили, а наказ им все тот же:
     - Гляди у меня! Как бы другая половина чего не нашла!
     Ну, те и давай стараться волчьим обычаем. Только о том и думают, как бы
свой  кусок  ухранить,  а  чужой  из  зубов  вырвать. Дорогие пески пустяком
заваливают, в пустые пески золотом стреляют, породу где не надо подбрасывают
и  протча тако. Мало сказать, путают, - начисто нитки рвут. Какому старателю
посчастливит  на новое место натакаться, того сейчас к приказчику волокут, а
там один разговор.
     - Зарой и забудь, а не то!.. Понял?
     А  как  не  поймешь,  коли  дело  бывалое? Чуть кто заартачится, того с
семьей  на  дальние  прииска  сгонят,  а то и в солдаты сдадут, либо вовсе с
концом  в  Сибирь  упеткают.  Ну,  а кто не упирается, - тому стакан вина да
рублевка серебра. Просто понять-то.
     Так вот и зарывали да забывали. Иное, поди, и вовсе зарыли да забыли. И
не найдешь!
     Про  травяную  западенку  все  ж таки разговор не заглох. Нет-нет, да и
пройдет.
     Ягодницы  либо  еще  кто  видели...  Вовсе  на  гладком  покосном месте
подъехал  мужик  на  телеге.  Потянул  за  траву, и открылась ему западенка.
Спустился  он в эту западенку и давай оттуда малахитовые камни таскать да на
телегу  складывать. Закрыл потом пологом и поехал потихоньку, и западенки не
стало.  Насчет  места  только  путают.  Кто говорит - у городской дороги это
было,  где  сперва  малахитины-то нашли, кто - у Григорьевского рудника, где
Зорко  замерз.  Другие  опять сказывают, что у Карасьей горы, близко от того
места,  где  Масличка  нашли.  Однем  словом, путанка. Крепконько, видно, ту
западенку травой затянуло...
     А  об  Устеньке,  что  сказать?  Ее, как Петровки прошли, замуж отдали.
Приказчик вовсе и думать не стал, кого ей в мужья, сразу попу сказал:
     - Виноватее такого-то у меня нет. Совсем от рук парень отбился. Кабы не
хороший камнерез был, давно бы его под красную шапку поставил!
     И  указал  попу  на  того чернявого парня, которого с двух-то сторон за
Яшку хлестали.
     Попу  не  все  едино,  с кого деньги сорвать? Обвенчал, как указано, да
Устенька  и не супротивничала. Веселенько замуж выходила и потом, слышно, не
каялась.  До  старости  не  покинула  девичьей своей привычки. Где по заводу
песня завелась, так и знай - непременно тут Устя-Соловьишна.
     С  мужиком-то  своим  они  складненько  жили.  Камнерез он у ней был, и
ребята  по  этому  же  делу пошли. Нынешний сысертский малахитчик Железко из
этой же семьи. Устинье-то он не то внучком, не то правнучком приходится. Кто
вот  слыхал  про  Соловьишну  да  Зорка,  те  и думают, что этот Железко про
травяную  западенку  знает.  Спрашивают  у  него:  скажи, дескать, в котором
месте?  Только  Железко  -  железко  и  есть: немного из него соку добудешь.
Подпоить  сколько  раз  пробовали, - тоже не выходит. Железка-то, сказывают,
поить,  как  песок  поливать.  Сами  упарятся:  ноги  врозь, язык на губу, а
Железко сухим-сухохонек да еще посмеивается:
     -  Не сказать ли вам, друзья, побасенку про травяную западенку? В каком
месте ее искать, с которой стороны отворять, чтоб барам не видать?
     Вот  он  какой  -  Устиньин-то внучек! Да и как его винить, коли у него
дело  такое. Ведь только обмолвись, - сейчас на том месте рудник разведут, а
где камень на поделку брать? Железко, значит, и укрепился.
     - Ищите сами!
     Ну,  найти  не  просто.  Барским-то щегарям тут, видно, кто-то и с умом
пособил  следок  запутать.  С умом и разбирать надо. А по всему видать, есть
она - травяная-то западенка. Берут из нее люди по малости. Берут.
     Вот кому из вас случится по тем местам у земляного богатства ходить, вы
это  и  посмекайте.  А  на мой глаз, ровно ниточки-то больше к Карасьей горе
клонят. У этой горы да Карасьего озера и поглядеть бы! А? Как, по-вашему?


        ТАЮТКИНО ЗЕРКАЛЬЦЕ

     Был еще на руднике такой случай.
     В  одном  забое пошла руда со шлифом. Отобьют кусок, а у него, глядишь,
какой-нибудь  уголышек  гладехонек.  Как  зеркало  блестит, глядись в него -
кому любо.
     Ну,  рудобоям  не  до  забавы. Всяк от стариков слыхал, что это примета
вовсе худая.
     -  Пойдет  такое  -  берегись!  Это  Хозяйка  горы зеркало расколотила.
Сердится. Без обвалу дело не пройдет.
     Люди,  понятно,  и  сторожатся,  кто  как  может,  а начальство в перву
голову. Рудничный смотритель как услышал про эту штуку, сразу в ту сторону и
ходить перестал, а своему подручному надзирателю наказывает:
     -  Распорядись  подпереть  проход двойным перекладом из лежаков да вели
очистить до надежного потолка забой. Тогда сам погляжу.
     Надзирателем  на  ту  пору  пришелся  Ераско  Поспешай. Егозливый такой
старичонко.  На  глазах у начальства всегда рысью бегал. Чуть ему скажут, со
всех ног кинется и бестолку народ полошит, как на пожар.
     -  Поспешай,  робятушки,  поспешай! Руднично дело тихого ходу не любит.
Одна  нога  здесь,  другая  нога - там. За суматошливость-то его Поспешаем и
прозвали.  Только  в этом деле и у Поспешая ноги заболели. В глазах свету не
стало, норовит чужими поглядеть. Подзывает бергала-плотника, да и говорит:
     -   Сбегай-ко,  Иван,  огляди  хорошенько  да  смекни,  сколько  бревен
подтаскивать,  и  начинайте благословясь. Руднично дело, сам знаешь, мешкоты
не  любит,  а  у  меня,  как  на  грех,  в боку колотье поднялось и поясница
отнялась.  Еле живой стою. К погоде, видно. Так вы уж без меня постарайтесь!
Чтоб завтра к вечеру готово было!
     Бергалу  податься  некуда  -  пошел,  а тоже не торопится. Сколь ведь в
руднике  ни  тошно,  а в могилу до своего часу все же никому неохота. Ераско
даже пригрозил:
     - Поспешай, братец, поспешай! Не оглядывайся! Ленивых-то, сам знаешь, у
нас хорошо на пожарной бодрят. Видал, поди?
     Он  -  этот  Ераско  Поспешай  -  лисьей  повадки  человечишко. Говорил
сладенько, а на деле самый зловредный был. Никто больше его народу под плети
не подводил. Боялись его.
     На  другой  день  к  вечеру  поставили  переклады.  Крепь надежная, что
говорить,  только  ведь  гора!  Бревном  не  удержишь, коли она осадку дает.
Жамкнет, так стояки-бревна, как лучинки, хрустнут, и лежакам не вытерпеть: в
блин их сдавит. Бывалое дело.
     Ераско Поспешай все же осмелел маленько. Хоть пристанывает и на колотье
в  боку  жалуется,  а  у перекладов ходит и забой оглядел.. Видит - дело тут
прямо  смертное,  плетями  в  тот  забой  не  всякого загонишь. Вот Ераско и
перебирает про себя, кого бы на это дело нарядить.
     Под  рукой  у  Ераска  много народу ходило, только смирнее Гани Зари не
было. На диво безответный мужик выдался. То ли его смолоду заколотили, то ли
такой  уродился,  -  никогда  поперек слова не молвит. А как у него семейная
беда  приключилась,  он  и  вовсе слова потерял. У Гани, видишь, жена зимним
делом  на  пруду  рубахи  полоскала,  да и соскользнула под лед. Вытащить ее
вытащили  и  отводились,  да,  видно,  застудились и к весне свечкой стаяла.
Оставила  Гане  сына да дочку. Как говорится, красных деток на черное житье.
Сынишко   не  зажился  на  свете,  вскорости  за  матерью  в  землю  ушел, а
девчоночка  ничего, - востроглазенькая да здоровенькая, Таюткой звали. Годов
четырех  она  от  матери  осталась, а в своей ровне уж на примете была, - на
всякие  игры  первая  выдумщица.  Не раз и доставалось ей за это. Поссорятся
девчонки на игре, разревутся, да и бегут к матерям жаловаться.
     - Это все Тайка Заря придумала!
     Матери, известно, своих всегда пожалеют да приголубят, а Таютке грозят:
     - Ах она, вострошарая! Поймаем вот ее да вицей! Еще отцу скажем! Узнает
тогда, в котором месте заря с зарей сходится. Узнает!
     Таютка,  понятно,  отца  не  боялась.  Чуяла, поди-ко, что она ему, как
порошинка  в  глазу,  -  только об ней и думал. Придет с рудника домой, одна
ему  услада - на забавницу свою полюбоваться да послушать, как она лепечет о
том,  о  другом. А у Таютки повадки не было, чтобы на обиды свои жаловаться,
о веселом больше помнила.
     Ганя  с  покойной  женой дружно жил, жениться второй раз ему неохота, а
надо.  Без женщины в доме с малым ребенком, конечно, трудно. Иной раз Ганя и
надумает- беспременно женюсь, а как послушает Таютку, так и мысли врозь.
     -  Вот  она у меня какая забавуха растет, а мачеха придет - все веселье
погасит.
     Так  без  жены  и маялся. Хлеб стряпать соседям отдавал и варево, какое
случалось,  в  тех  же печах ставили. Пойдет на работу, непременно соседским
старухам накажет:
     - Доглядите вы, сделайте милость, за моей-то.
     Те понятно:
     - Ладно, ладно. Не беспокойся!
     Уйдет на рудник, а они и не подумают. У всякой ведь дела хоть отбавляй.
За  своими внучатами доглядеть не успевают, про чужую и подавно не вспомнят.
Хуже   всего   зимой   приходилось.   Избушка,  видишь,  худенькая,  теплуху
подтапливать  надо. Не малой же девчонке это дело доверить. Старухи во-время
не  заглянут.  Таютка  и мерзнет до вечера, пока отец с рудника не придет да
печь не натопит. Вот Ганя и придумал:
     -  Стану  брать Таютку с собой. В шахте у нас тепло. И на глазах будет.
Хоть сухой кусок, да вовремя съест.
     Так  и  стал  делать.  А  чтобы  от  начальства  привязки не было, что,
дескать,  женскому  полу  в шахту спускаться нельзя, он стал обряжать Таютку
парнишком.  Наденет  на  нее  братнюю одежонку, да и ведет с собой. Рудобои,
которые  по  суседству  жили,  знали,  понятно,  что  у  Гани не парнишко, а
девчонка,  да  им- то что. Видят, - по горькой нужде мужик с собой ребенка в
рудник,  таскает,  жалеют  его  и  Таютку  позабавить  стараются.  Известно,
ребенок!  Всякому  охота,  чтоб  ему  повеселее  было.  Берегут  ее в шахте,
потешают,  кто  как  умеет.  То  на  порожней  тачке  подвезут,  то камешков
узорчатых  подкинут.  Кто  опять  ухватит на руки, подымет выше головы, да и
наговаривает:
     -  Ну-ко, снизу погляжу, сколь Натал Гаврилыч руды себе в нос набил. Не
пора ли каелкой выворачивать?
     Подшучивали,  значит.  И прозвище ей дали - Натал Гаврилыч. Как увидят,
сейчас разговор:
     - А, Натал Гаврилыч!
     - Как житьишком, Натал Гаврилыч?
     -  Отцу пособлять пришел, Натал Гаврилыч? Дело, друг, дело. Давно пора,
а то где же ему одному управиться.
     Не  каждый,  конечно,  раз  таскал  Ганя  Таютку  с  собой,  а все-таки
частенько.  Она  и  сама  к тому привыкла, чуть не всех рудобоев, с которыми
отцу  приходилось  близко  стоять,  знала.  Вот  на  этого-то  Ганю Ераско и
нацелился. С вечера говорит ему ласковенько:
     -  Ты,  Ганя,  утре  ступай-ко  к новым перекладам. Очисти там забой до
надежного потолка!
     Ганя  и тут отговариваться не стал, а как пошел домой, заподумывал, что
с Таюткой будет, коли гора его не пощадит.
     Пришел  домой,  - у Таютки нос от реву припух, ручонки расцарапаны, под
глазом  синяк  и  платьишко  все порвано. Кто-то, видно, пообидел. Про обиду
свою Таютка все-таки сказывать не стала, а только сразу запросилась:
     - Возьми меня, тятя, завтра на рудник с собой. У Гани руки задрожали, а
сам подумал:
     "Верно,  не  лучше  ли  ее с собой взять. Какое ее житье, коли живым не
выйду!" Прибрал он свою девчушку, сходил к соседям за похлебкой, поужинал, и
Таютка сейчас же свернулась на скамеечке, а сама наказывает:
     - Тятя, смотри, не забудь меня разбудить! С тобой пойду.
     Уснула  Таютка,  а  отцу,  конечно, не до этого. До свету просидел, всю
свою жизнь в голове перевел, в конце концов решил:
     - Возьму! Коли погибнуть доведется, так вместе.
     Утром разбудил Таютку, обрядил ее по обычаю парнишком, поели маленько и
пошли  на  рудник. Только видит Таютка, что-то не так: знакомые дяденьки как
незнакомые стали. На кого она поглядит, тот и глаза отведет, будто не видит.
И  Натал  Гаврилычем  никто  ее  не  зовет. Как осердились все. Один рудобой
заворчал на Ганю:
     - Ты бы, Гаврило, этого не выдумывал - ребенка с собой таскать. Неровен
час, - какой случай выйдет.
     Потом  парень-одиночка  подошел. Сам сбычился, в землю глядит и говорит
тихонько:
     -  Давай, дядя Гаврило, поменяемся. Ты с Таюткой на мое место ступай, а
я на твое.
     Тут другие зашумели:
     -  Чего  там!  По  жеребьевке  надо!  Давай  Поспешая! Пущай жеребьевку
делает, коли такое дело!
     Только  Поспешая  нет и нет. Рассылка от него прибежал: велел, дескать,
спускаться,  его  не дожидаючись. Хворь приключилась, с постели подняться не
может.
     Хотели  без Поспешая жеребьевку провести, да один старичок ввязался. Он
-  этот  старичонко  -  на доброй славе ходил. Бывальцем считали и всегда по
отчеству  звали, только как он низенького росту был, так маленько с шуткой -
Полукарпыч.
     Этот Полукарпыч мысли и повернул.
     -  Постойте-ко,  - говорит, - постойте! Что зря горячиться! Может, Ганя
умнее  нашего  придумал.  Хозяйка  горы  наверняка  его с дитей-то помилует.
Податная  на  это,  -  будьте  покойны!  Гляди,  еще девчонку к себе в гости
сводит.
     Помяните мое слово.
     Этим  разговором  Полукарпыч  и погасил у людей стыд. Всяк подумал: "на
что  лучше,  коли без меня обойдется", и стали поскорее расходиться по своим
местам.
     Таютка  не  поняла, конечно, о чем спор был, а про Хозяйку приметила. И
то  ей  диво, что в шахте все по-другому стало. Раньше, случалось, всегда на
людях  была,  кругом  огоньки  мелькали,  и  людей видно. Кто руду бьет, кто
нагребает, кто на тачках возит. А на этот раз все куда-то разошлись, а они с
отцом по пустому месту вдвоем шагают, да еще Полукарпыч увязался за ними же.
- Мне, - говорит, - в той же стороне работа, провожу до места.
     Шли-шли, Таютке тоскливо стало, она и давай спрашивать отца:
     - Тятя, мы куда пошли? К Хозяйке в гости?
     Гаврило вздохнул и говорит:
     - Как придется. Может, и попадем.
     Таютка опять:
     - Она далеко живет?
     Гаврило,  конечно,  молчит,  не  знает,  что  сказать,  а  Полукарпыч и
говорит:
     - В горе-то у ней во всяком месте дверки есть, да только нам не видно.
     -  А  она сердитая? - спрашивает опять Таютка, а Полукарпыч и давай тут
насказывать  про  Хозяйку,  ровно  он ей родня либо свойственник. И такая, и
сякая,  немазаная-сухая.  Платье  зеленое,  коса черная, в одной руке каелка
махонькая,  в другой цветок. И горит этот цветок, как хорошая охапка смолья,
а дыму нет. Кто Хозяйке поглянется, тому она этот цветок и отдаст, а у самой
сейчас же в руке другой появится.
     Таютке это любопытно. Она и говорит:
     - Вот бы мне такой цветочек!
     Старичонко и на это согласен:
     - А что ты думаешь? Может, и отдаст, коли пугаться да реветь не будешь.
Очень даже просто.
     Так  и заговорил ребенка. Таютка только о том и думает, как бы поскорее
Хозяйку поглядеть да цветочек получить. Говорит старику-то:
     - Дедо, я ни за что, ну вот, ни за что не испугаюсь и реветь не буду.
     Вот  пришли  к  новым  перекладам.  Верно, крепь надежная поставлена, и
смолье  тут  наготовлено.  Ганя со стариком занялись смолье разжигать. Дело,
видишь,  такое  -  осветиться хорошенько надо, одних блендочек мало, а огонь
развести в таком месте тоже без оглядки нельзя.
     Пока  они  тут  место  подходящее  для  огнища  устроили  да с разжогом
возились,  Таютка  стоит  да  оглядывает  кругом,  нет ли тут дверки, чтоб к
Хозяйке горы в гости пойти.
     Глазенки,  известно,  молодые, вострые. Таютка и углядела ими - в одном
месте,  невысоко  от земли, вроде ямки кругленькой, а в ямке что-то блестит.
Таютка,  не  того  слова, подобралась к тому месту, да и поглядела в ямку, а
ничего нет. Тогда она давай пальчишком щупать.
     Чует  -  гладко,  а края отстают, как старая замазка. Таютка и давай то
место  расколупывать,  дескать,  пошире  ямку  сделаю. Живо очистила место с
банное окошечко да тут и заревела во всю голову:
     - Тятя, дедо! Большой парень из горы царапается!
     Гаврило  со  стариком подбежали, видят - как зеркало в породу вдавлено,
шатром глядит и до того человека большим кажет, что и признать нельзя.
     Сперва-то  они  и  сами  испугались,  потом  поняли,  и старик стал над
Таюткой подсмеиваться:
     -  Наш  Натал  Гаврилыч себя не признал! Гляди-ко, - я нисколь не боюсь
того вон старика, даром что он такой большой. Что хошь заставлю его сделать.
Потяну за нос - он себя потянет, дерну за бороду - он тоже. Гляди: я высунул
язык, и он свой ротище раззявил и язык выкатил! Как бревно!
     Таютка  поглядела  из-за дедушкина плеча. Точно - это он и есть, только
сильно  большой.  Забавно  ей показалось, как дедушка дразнится. Сама вперед
высунулась и тоже давай всяки штуки строить.
     Скоро  ей  охота стала на свои ноги посмотреть, пониже, значит, зеркало
спустить.   Она   и   начала  с  нижнего  конца  руду  отколупывать.  Отец с
Полукарпычем  глядят  -  руда под таюткиными ручонками так книзу и поползла,
мелкими  камешками  под  ноги  сыплется.  Испугались:  думали  - обвал. Ганя
подхватил Таютку на руки, отбежал подальше, да и говорит:
     -  Посиди  тут.  Мы  с  дедушкой место очистим. Тогда тебя позовем. Без
зову, смотри, не ходи - осержусь!
     Таютке  горько  показалось,  что  не  дали перед зеркалом позабавиться.
Накуксилась  маленько,  губенки  надула,  а не заревела. Знала, поди-ко, что
большим  на  работе мешать нельзя. Сидит, нахохлилась да от скуки перебирает
камешки,  какие под руку пришлись. Тут и попался ей один занятный. Величиной
с  ладошку.  Исподка  у  него  руда-рудой, а повернешь - там вроде маленькой
чашечки,  либо  блюдца. Гладко-гладко выкатано и блестит, а на закрайках как
листочки прилипли. А пуще того занятно, что из этой чашечки на Таютку тот же
большой парень глядит. Таютка и занялась этой игрушкой.
     А   тем   временем  отец  со  стариком  в  забое  старались.  Сперва-то
сторожились,  а  потом  на-машок  у  них  работа  пошла.  Подведут каелки от
гладкого  места,  да  и  отворачивают  породу, а она сыплется мелким куском.
Верхушка  только  потруднее  пришлась...  Высоко, да и боязно, как бы порода
большими  кусками  не  посыпалась.  Старик  велел  Гане у забоя стоять, чтоб
Таютка  на  ту  пору  не подошла, а сам взмостился на чурбаках и живой рукой
верх  очистил. И вышло у них в забое, как большая чаша внаклон поставлена, а
кругом порода узором легла и до того крепкая, что каелка ее не берет.
     Старик,  для верности, и по самой чаше не раз каелкой стукал. Сперва по
низу   да  с  оглядкой,  а  потом  начал  базгать  со  всего  плеча  да  еще
приговаривает:
     - Дай-ка хвачу по носу старика - пусть на меня не замахивается!
     Хлестал-хлестал,  чаша  гудит,  как  литая медь, а от каелки даже малой
чатинки  не  остается.  Тут оба уверились - крепко. Побежал отец за Таюткой.
Она пришла, поглядела и говорит:
     -  У  меня  такое  есть!  - и показывает свой камешок. Большие видят, -
верно,  на  камешке  чаша и весь ободок из точки в точку. Ну, все как есть -
только маленькое. Старик тут и говорит:
     -  Это,  Таютка,  тебе  Хозяйка  горы,  может, на забаву, а может, и на
счастье дала.
     - Нет, дедо, я сама нашла.
     Гаврило тоже посомневался:
     - Мало ли какой случай бывает.
     На  спор  у  них  дело пошло. Стали в том месте, где Таютка сидела, все
камешки перебирать. Даже сходства не обозначилось. Тогда старик и говорит:
     -  Вот  видите,  какой камешок! Другого такого в жизнь не найти! Береги
его, Таютка, и никому не показывай, а то узнает начальство - отберут.
     Таютка от таких слов голосом закричала:
     - Не отдам! Никому не отдам!
     А сама поскорее камешок за пазуху и ручонкой прижала, - дескать, так-то
надежнее. К вечеру по руднику слух прошел:
     -  Обошлось  у  Гани  по-хорошему.  Вдвоем с Полукарпычем они гору руды
набили  да  еще  зеркало  вырыли.  Цельное,  без  единой  чатинки,  и ободок
узорчатый.
     Всякому,  конечно,  любопытно.  Как к подъему объявили, народ и кинулся
сперва  поглядеть. Прибежали, видят - верно, над забоем зеркало наклонилось,
и кругом из породы явственно рама обозначилась, как руками высечена. Зеркало
не  доской,  а  чашей:  в  середине  поглубже,  а по краям на-нет сошло. Кто
поближе  подойдет,  тот  и шарахнется сперва, а потом засмеется. Зеркало-то,
видишь,  человека  вовсе  несообразно  кажет.  Нос с большой бугор, волос на
усах,  как дрова разбросали. Даже глядеть страшно, и смешно тоже. Народу тут
и  набилось густо. Старики, понятно, оговаривают: не до смеху, дескать, тут,
дело вовсе сурьезное. А молодых разве угомонишь, коли на них смех напал. Шум
подняли,  друг  над  дружкой  подшучивают.  Таютку  кто-то подтащил к самому
зеркалу, да и кричит:
     - Это вот тот большой парень зеркало открыл!
     Другие отзываются:
     -  И впрямь так! Не будь Таютки, не смеяться бы тут. Таюткино зеркало и
есть!
     А  Таютка  помалкивает  да  ручонкой  крепче  свое  маленькое зеркальце
прижимает.  Ераско  Поспешай,  конечно, тоже услышал про этот случай - сразу
выздоровел,  спустился в шахту и пошел к ганиному забою. Вперед шел, так еще
про  хворь помнил, а как оглядел место да увидел, что народ не боится, сразу
рысью забегал и закричал своим обычаем:
     -  Поспешай,  ребятушки, к подъему! Не до ночи вас ждать! Руднично дело
мешкоты не любит. Эка невидаль - гладкое место в забое пришлось!
     А сам, по собачьему положению, другое смекает:
     -  Рудничному  смотрителю не скажу, а побегу к приказчику. Обскажу ему,
как  моим  распорядком  в  забое  такую  диковину  отрыли.  Тогда  мне, а не
смотрителю награда будет.
     Прибежал  к  приказчику,  а  смотритель уж там сидит да еще над Ераском
насмехается:
     - Вон что! Выздоровел, Ерастушко! А я думал, тебе и не поглядеть, какую
штуку без тебя на руднике откопали.
     Ераско  завертелся:  дескать,  за  этим  и  бежал, чтоб тебе сказать. А
смотритель, знай, подзуживает:
     -  Худые,  гляжу,  у  тебя  ноги  стали. За всяким делом самому глядеть
доводится.
     Ераску с горя не лук же тереть. Он думал-думал и придумал:
     "Напишу-ко я грамотку заграничной барыне. Тогда еще поглядим, куда дело
повернется".
     Ну,  и написал. Так, мол, и так, стараньем надзирателя такого-то отрыли
в  руднике  диковинное  зеркало.  Не иначе самой Хозяйки горы. Не желаете ли
поглядеть?
     Ераско  это  с  хитростью  подвел.  Он  так понял. Приказчик непременно
барину  о таком случае доведет, только это ни к чему будет. Барин на ту пору
из  таких  случился,  что ни до чего ему дела не было, одно требовал - давай
денег  больше!  А  жена  у  этого  барина из заграничных земель была. У бар,
известно, заведено было по всяким заграницам таскаться. Сысертский барин это
же придумал:
     "Чем,  дескать,  я хуже других заводчиков. Поеду - людей посмотрю, себя
покажу".
     Ну,  поездил  у  теплых морей, поразбросал рублей и домой его потянуло.
Только  дорога-то  шла через немецки земли, а там, видишь, на это дело, чтоб
к чужим деньгам подобраться, нашлись больно смекалистые.
     Видят - барин ума малого, а деньгами ворочает большими, они и давай его
обхаживать.  Вызнали,  что  он  холостой,  и  пристроились  на живца ловить.
Подставили,  значит,  ему  немку посытее да повиднее, - из таких все ж таки,
коих свои немецкие женихи браковали, и вперебой стали ту немку нахваливать:
     -  Вот  невеста,  так невеста! По всем землям объезди, такой не сыщешь.
Домой привезешь, у соседей в глазах зарябит.
     Барин  всю  эту  подлость  за  правду  принял, взял да и женился на той
немке. И то ему лестно показалось, что невеста перед свадьбой только о том и
говорила, как будет ей хорошо на новом месте жить. Ну, а как обзаконились да
подписал   барин   бумажки,   какие  ему  подсунули,  так  и  поворот  этому
разговору. Молодая жена сразу объявила:
     -  Неохота мне что-то, мил любезный друг, на край света забираться. Тут
привычнее, да и тебе для здоровья полезно.
     Барин, понятно, закипятился:
     - Как так? Почему до свадьбы другое говорила? Где твоя совесть?
     А немка, знай, посмеивается.
     -  По  нашим,  -  говорит,  -  обычаям невесте совести не полагается. С
совестью- то век в девках просидишь, а это невесело.
     Барин  горячится,  корит  жену  всякими словами, а ей хоть бы что. Свое
твердит:
     -  Надо  было перед свадьбой уговор подписать, а теперь и разговаривать
не  к  чему.  Коли тебе надобно, поезжай в свои места один. Сколь хочешь там
живи, хоть и вовсе сюда не ворочайся, скучать не стану. Мне бы только деньги
посылал  вовремя.  А  не  будешь  посылать  -  судом взыщу, потому - законом
обязан ты жену содержать, да и подпись твоя на это у меня имеется.
     Что  делать?  Одному  домой  ехать  барин  поопасался: насмех, дескать,
поднимут,  - он и остался в немецкой земле. Долгонько там жил, всю заводскую
выручку  немцам  просаживал.  Потом,  видно, начетисто показалось али другая
какая причина вышла, привез-таки свою немку в Сысерть и говорит:
     - Сиди тут.
     Ну,  ей тоскливо, она и вытворяла, что только удумает. На Азов-горе вон
теперь  дом  с  вышкой  стоит,  а до него там, сказывают, и не разберешь что
было  нагорожено: не то монастырь, не то мельница. И называлась эта строянка
Раззор.  Этот  Раззор  при  той  заграничной барыне и поставлен был. Приедет
будто  туда  с целой оравой, да и гарцуют недели две. Народу от этой барской
гулянки  не  сладко  приходилось.  То  овечек да телят затравят, то кострами
палы  по  лесу пустят. Им забава, а народу маята. За счастье считали, коли в
какое лето барыня в наши края не приедет.
     Ераску,  понятно, до этого дела нет, ему бы свею выгоду не упустить, он
и послал грамотку с нарочным. И не ошибся, подлая душа. На другой же день на
семи  ли,  восьми  тройках  приехала  барыня  со своей оравой и первым делом
потребовала к себе Ераска.
     - Показывай, какое зеркало нашел!
     Приказчик,  смотритель  и  другое  начальство  прибежали.  Узнали дело,
отговаривают:  никак  невозможно женщине в шахту. Только сговорить не могут.
Заладила свое:
     - Пойду и пойду!
     Тут  еще баринок из заграничных бодрится. При ней был. За брата или там
за  какую  родню  выдавала  и завсегда с собой возила. Этот с грехом пополам
балакает:
     -  Мы,  дескать,  с ней в заграничной шахте бывали, а это что! - Делать
нечего,  стали  их  спускать.  Начальство  все  в  беспокойстве, один Ераско
радуется,  рысит  перед  барыней,  в  две блендочки ей светит. Довел-таки до
места.  Оглядела  барыня  зеркало.  Тоже  посмеялась с заграничным баринком,
какими оно людей показывает, потом барыня и говорит Ераску:
     - Ты мне это зеркало целиком вырежь да в Раззор доставь!
     Ераско  давай  ей  втолковывать, что сделать это никак нельзя, а барыня
свое:
     - Хочу, чтоб это зеркало у меня стояло, потому как я хозяйка этой горы!
     Только  проговорила, вдруг из зеркала рудой плюнуло. Барыня завизжала и
без памяти повалилась.
     Суматоха  поднялась. Начальство подхватило барыню да поскорее к выходу.
Один  Ераско  в  забое  остался.  Его,  видишь, тем плевком с ног сбило и до
половины  мелкой  рудой  засыпало. Вытащить его вытащили, да только ноги ему
по- настоящему отшибло, больше не поспешал и народ зря не полошил.
     Заграничная барыня жива осталась, только с той поры все дураков рожала.
И не то что недоумков каких, а полных дураков, кои ложку в ухо несут и никак
их ничему не научишь.
     Заграничному  баринку,  который  хвалился: мы да мы, самый наконешничок
носу сшибло. Как ножом срезало, ноздри на волю глядеть стали - не задавайся,
не мыкай до времени!
     А зеркала в горе не стало: все осыпалось.
     Зато  у Таютки зеркальце сохранилось. Большого счастья оно не принесло,
а  все-таки  свою жизнь она не хуже других прожила. Зеркальце-то, сказывают,
своей  внучке  передала.  И сейчас будто оно хранится, только неизвестно - у
кого.


        КОШАЧЬИ УШИ

     В  те годы Верхнего да Ильинского заводов в помине не было. Только наша
Полевая  да  Сысерть.  Ну,  в Северной тоже железком побрякивали. Так, самую
малость.  Сысерть-то  светлее  всех  жила.  Она,  вишь, на дороге пришлась в
казачью  сторону. Народ туда-сюда проходил да проезжал. Сами на пристань под
Ревду   с  железом  ездили.  Мало  ли  в  дороге  с  кем  встретишься,  чего
наслушаешься. И деревень кругом много.
     У  нас в Полевой против сысертского-то житья вовсе глухо было. Железа в
ту  пору  мало  делали,  больше  медь  плавили. А ее караваном к пристани-то
возили.  Не  так  вольготно было народу в дороге с тем, с другим поговорить,
спросить.  Под караулом-то попробуй! И деревень в нашей стороне - один Косой
Брод.  Кругом  лес  да  горы, да болота. Прямо сказать, - в яме наши старики
сидели, ничего не видели. Барину, понятное дело, того и надо.
     Спокойно тут, а в Сысерти поглядывать приходилось.
     Туда он и перебрался. Сысерть главный у него завод стал. Нашим старикам
только стражи прибавил да настрого наказал прислужникам:
     - Глядите, чтобы народ со стороны не шлялся, и своих покрепче держите.
     А  какой  тут пришлый народ, коли вовсе на усторонье наш завод стоит. В
Сысерть  дорогу  прорубили,  конечно, только она в те годы, сказывают, шибко
худая  была.  По  болотам  пришлась. Слани верстами. Заневолю брюхо заболит,
коли  по  жерднику  протрясет. Да и мало тогда ездили по этой дороге. Не то,
что  в нонешнее время - взад да вперед. Только барские прислужники да стража
и  ездили.  Эти  верхами  больше, - им и горюшка мало, что дорога худая. Сам
барин  в Полевую только на полозу ездил. Как санная дорога установится, он и
давай  наверстывать,  что  летом пропустил. И все норовил нежданно-негаданно
налететь.  Уедет  примерно  вечером,  а  к  обеду  на другой день уж опять в
Полевой.  Видно,  подловить-то  ему кого-нибудь охота было. Так все и знали,
что  зимой барина на каждый час жди. Зато по колесной дороге вовсе не ездил.
Не  любо  ему  по  сланям-то трястись, а верхом, видно, неспособно. В годах,
сказывают,  был.  Какой уж верховой! Народу до зимы-то и полегче было. Сколь
ведь приказчик ни лютует, а барин приедет, - еще вину выищет.
     Только  вот  приехал  барин  по  самой  осенней распутице. Приехал не к
заводу  либо  к  руднику,  как ему привычно было, а к приказчику. Из конторы
сейчас  же  туда всех приказных потребовал и попов тоже. До вечера приказные
пробыли,  а  на  другой  день  барин уехал в Северну. Оттуда в тот же день в
город  поволокся. По самой-то грязи приспичило ему. И обережных с ним что-то
вовсе  много.  В  народе и пошел разговор: "Что за штука? Как бы дознаться?"
По теперешним временам это просто - взял да сбегал либо съездил в Сысерть, а
при  крепости  как?  Заделье  надо найти, да и то не отпустят. И тайком тоже
не  уйдешь - все люди на счету, в руке зажаты. Ну, все ж таки выискался один
парень.
     -  Я,  -  говорит,  -вечером в субботу, как из горы поднимут, в Сысерть
убегу,  а  в  воскресенье  вечером  прибегу.  Знакомцы  там у меня. Живо все
разузнаю.
     Ушел, да и не воротился. Мало погодя приказчику сказали, а он и ухом не
повел  искать  парня-то.  Тут  и  вовсе любопытно стало, - что творится? Еще
двое ушли, и тоже с концом.
     В  заводе  только  то  и нового, что по три раза на дню стала стража по
домам  ходить,  мужиков  считать,  -  все ли дома. В лес кому понадобится за
дровами  либо за сеном на покос, - тоже спросись. Отпускать стали грудками и
со стражей.
     - Нельзя,- говорит приказчик, - поодиночке-то. Вон уж трое сбежали.
     И  семейным в лес ходу не стало. На дорогах заставы приказчик поставил.
А  стража  у  него наподбор - ни от одного толку не добьешься. Тут уж, как в
рот  положено  стало,  что  в Сысертской стороне что-то деется, и шибко им -
барским-то  приставникам  -  не  по  ноздре.  Зашептались люди в заводе и на
руднике.
     - Что хочешь, а узнать надо.
     Одна девчонка из руднишиых и говорит:
     -  Давайте,  дяденьки,  я схожу. Баб-то ведь не считают по домам. К нам
вон с баушкой вовсе не заходят. Знают, что в нашей избе мужика нет. Может, и
в Сысерти эдак же. Способнее мне узнать-то.
     Девчонка бойконькая... Ну, руднишная, бывалая... Все ж таки мужикам это
не в обычае.
     - Как ты, - говорят, - птаха Дуняха, одна по лесу сорок верст пройдешь?
Осень ведь - волков полно. Костей не оставят.
     -  В  воскресенье  днем,  - говорит, - убегу. Днем-то, поди, не посмеют
волки на дорогу выбежать. Ну, и топор на случай возьму.
     - В Сысерти-то, - спрашивают, - знаешь кого?
     -  Баб-то,  - отвечает, - мало ли. Через них и узнаю, что надо.
     Иные из мужиков сомневаются:
     - Что баба знает?
     - То, - отвечает, - и знает, что мужику ведомо, а когда и больше.
     Поспорили маленько мужики, потом и говорят:
     -  Верно,  птаха  Дуняха, тебе сподручнее итти, да только стыд нам одну
девку на экое дело послать. Загрызут тебя волки.
     Тут парень и подбежал. Узнал, о чем разговор, да и говорит:
     - Я с ней пойду.
     Дуняха скраснела маленько, а отпираться не стала.
     -  Вдвоем-то,  конечно,  веселее,  да  только  как бы тебя в Сысерти не
поймали.
     -  Не поймают, - отвечает. Вот и ушли Дуняха с тем парнем. Из завода не
по  дороге, конечно, выбрались, а задворками, потом тоже лесом шли, чтобы их
с  дороги  не  видно  было.  Дошли так спокойно до Косого Броду. Глядят - на
мосту  трое  стоят.  По  всему  видать  - караул. Чусовая еще не замерзла, и
вплавь  ее  где-нибудь  повыше  либо  пониже  тоже  не  возьмешь  - холодно.
Поглядела из лесочка Дуняха и говорит:
     -  Нет,  видно, мил дружок Матюша, не приводится тебе со мной итти. Зря
тут  себя  загубишь  и  меня  подведешь.  Ступай-ко  скорее домой, пока тебя
начальство, не хватилось, а я одна попытаюсь на женскую хитрость пройти.
     Матюха,  конечно,  ее  уговаривать  стал,  а  она  на  своем  уперлась.
Поспорили да на том и решили. Будет он из лесочка глядеть. Коли не остановят
ее  на  мосту  -  домой  пойдет,  а  остановят  -  выбежит, отбивать станет.
Подобралась  тут  Дуняха  поближе, спрятала покрепче топор, да и выбежала из
лесу. Прямо на мужиков бежит, а сама визжит-кричит:
     - Ой, дяденьки, волк! Ой, волк!
     Мужики  видят  -  женщина  -испугалась,  - смеются. Один-то ногу еще ей
подставил,  только, видать, Дуняха в оба глядела, пролетела мимо, а сама все
кричит:
     - Ой, волк! Ой, волк!
     Мужики ей вдогонку:
     - За подол схватил! За подол схватил! Беги - не стой!
     Поглядел Матюха и говорит:
     - Пролетела птаха! Вот девка! Сама не пропадет и дружка не подведет!
     Дальше-то  влеготку  пройдет сторонкой. Как бы только не припозднилась,
волков не дождалась!
     Воротился  Матвей  домой  до  обхода. Все у него и обошлось гладко - не
заметили.  На  другой  день  руднишным  рассказал. Тогда и поняли, что тех -
первых-то - в Косом Броду захватили.
     -  Там, поди, сидят запертые да еще в цепях. То приказчик их и не ищет,
-  знает, видно, где они. Как бы туда же наша птаха не попалась, как обратно
пойдет!
     Поговорили  так, разошлись. А Дуняха что? Спокойно сторонкой по лесу до
Сысерти  дошла. Раз только и видела на дороге полевских стражников. Домой из
Сысерти   ехали.  Прихоронилась  она,  а  как  разминовались,  опять  пошла.
Притомилась,  конечно, а на свету еще успела до Сысерти добраться. На дороге
тоже стража оказалась, да только обойти-то ее тут вовсе просто было.
     Свернула  в  лес и вышла на огороды, а там близко колодец оказался. Тут
женщины были, Дуняху и незаметно на людях стало. Одна старушка спросила ее:
     - Ты чья же, девушка, будешь? Ровно не из нашего конца?
     Дуняха и доверилась этой старушке.
     - Полевская, - говорит.
     Старушка дивится:
     -  Как  ты  это прошла? Стража ведь везде наставлена. Мужики не могут к
вашим- то попасть. Который уйдет -того и потеряют.
     Дуняха ей сказала. Тогда старушка и говорит:
     -  Пойдем-ко, девонька, ко мне. Одна живу. Ко мне и с обыском не ходят.
А  прийдут  -  так  скажешься моей зареченской внучкой. Походит она на тебя.
Только ты будто покорпуснее будешь. Зовут-то как?
     - Дуняхой, - говорит.
     - Вот и ладно. Мою-то тоже Дуней звать.
     У  этой старушки Дуняха и узнала все. Барин, оказывается, куда-то вовсе
далеко убежал, а нарочные от него и к нему каждую неделю ездят. Все какие-то
наставления  барин посылает, и приказчик Ванька Шварев те наставления народу
вычитывает.  Железный  завод  вовсе  прикрыт,  а мужики на Щелкунской дороге
канавы  глубоченные  копают  да  валы  насыпают. Ждут с той стороны прихода.
Говорят  - башкирцы бунтуются, а на деле вовсе не то. По дальним заводам, по
деревням  и в казаках народ поднялся, и башкиры с ними же. Заводчиков да бар
за горло берут, и главный начальник у народа Омельян Иваныч прозывается. Кто
говорит  -  он  царь,  кто - из простых людей, только народу от него воля, а
заводчикам  да  барам  -  смерть!  То  наш-то  хитряга  и  убежал  подальше.
Испугался!
     Узнала,  что  в Сысерти тоже обход по домам и работам мужиков проверяет
по  три  раза  в день. Только у них еще ровно строже. Чуть кого не случится,
сейчас всех семейных в цепи да и в каталажку. Человек прибежит:
     - Тут я, - по работе опоздал маленько!
     А ему отвечают:
     -  Вперед  не  опаздывай!  -  да и держат семейных-то дня два либо три.
Вовсе замордовали народ, а приказчик хуже цепной собаки.
     Все ж таки, как вечерний обход прошел, сбежались к той старушке мужики.
Давай Дуняху расспрашивать, что да как у них. Рассказала Дуняха.
     -  А  мы,  - говорят, - сколько человек к вашим отправляли - ни один не
воротился.
     -  То  же, - отвечает, - и у нас. Кто ушел - того и потеряли! Видно, на
Чусовой их всех перехватывают.
     Поговорили-поговорили,  потом  стали о том думать, как Дуняхе в Полевую
воротиться.  Наверняка  ее  в  Косом  Броду  поджидают, а как мимо пройдешь?
Один тут и говорит:
     -  Через Терсутско болото бы да на Гальян. Ладно бы вышло, да мест этих
она не знает, а проводить некому...
     -  Неуж  у нас смелых девок не найдется? - говорит тут хозяйка. - Тоже,
поди-  ко,  их  не пересчитывают по домам, и на Тереутском за клюквой многие
бывали.   Проводят!   Ты  только  дальше-то  расскажи  ей  дорогу,  чтоб  не
заблудилась, да и не опоздала. А то волкам на добычу угодит.
     Ну,  тот  и  рассказал  про  дорогу.  Сначала,  дескать, по Терсутскому
болоту,  потом  по  речке  Мочаловке на болото Галъян, а оно к самой Чусовой
подходит.  Место  тут  узкое.  Переберется  как-нибудь,  а  дальше полевские
рудники пойдут.
     -  Если,  -  говорит, - случится опоздниться, тут опаски меньше. По тем
местам  от  Гальяна  до  самой Думной горы земляная кошка похаживает. Нашему
брату  она  не вредная, а волки ее побаиваются, если уши покажет. Не шибко к
тем  местам  льнут.  Только  на  это  тоже  не  надейся, побойче беги, чтобы
засветло  к  заводу добраться. Может, про кошку-то - разговор пустой. Кто ее
видал?
     Нашлись,  конечно,  смелые девки. Взялись проводить до Мочаловки. Утром
еще потемну за завод прокрались мимо охраны.
     -  Не  сожрут  нас  волки  кучей-то.  Побоятся,  поди.  Пораньше  домой
воротимся, и ей - гостье-то нашей - так лучше будет.
     Идет  эта  девичья команда, разговаривает так-то. Мало погодя и песенки
запели.  Дорога  бывалая, хаживали на Терсутско за клюквой - что им не петь-
то?
     Дошли  до  Мочаловки,  прощаться с Дуняхой стали. Время еще не позднее.
День  солнечный выдался. Вовсе ладно. Тот мужик-от говорил, что от Мочаловки
через  Гальян  не  больше  пятнадцати  верст  до Полевой. Дойдет засветло, и
волков никаких нет. Зря боялись.
     Простились.  Пошла Дуняха одна. Сразу хуже стало. Места незнакомые, лес
страшенный.  Хоть  не боязливая, а запооглядывалась. Ну, и сбилась маленько.
Пока  путалась да направлялась, глядишь - и к потемкам дело подошло. Во всех
сторонах  заповывали.  Много  ведь в те годы волков-то по нашим местам было.
Теперь  вон  по осеням под самым заводом воют, а тогда их было - сила! Видит
Дуняха  -  плохо  дело.  Столько узнала, и даже весточки не донесет! И жизнь
свою молодую тоже жалко. Про парня того - про Матвея-то - вспомнила. А волки
вовсе  близко.  Что  делать?  Бежать  - сразу налетят, в клочья разорвут. На
сосну залезть - все едино дождутся, пока не свалишься.
     По  уклону,  видит,  к  Чусовой  болото  спускаться стало. Так мужик-от
объяснял. Вот и думает: "Хоть бы до Чусовой добраться!"
     Идет  потихоньку,  а  волки  по пятам. Да и много их. Топор, конечно, в
руке, да что в нем !
     Только  вдруг  два синеньких огня вспыхнуло. Ни дать ни взять - кошачьи
уши.
     Снизу  пошире,  кверху  на-нет сошли. Впереди от Дуняхи шагов, поди, до
полсотни.  Дуняха раздумывать не стала, откуда огни, - сразу к ним кинулась.
Знала, что волки огня боятся.
     Подбежала  - точно, два огня горят, а между ними горка маленькая, вроде
кошачьей  головы.  Дуняха  тут  и остановилась, меж тех огней. Видит - волки
поотстали,  а огни все больше да больше, и горка будто выше. Дивится Дуняха,
как  они  горят,  коли дров никаких не видно. Насмелилась, протянула руку, а
жару не чует. Дуняха еще поближе руку подвела. Огонь метнулся в сторону, как
кошка ухом тряхнула, и опять ровно горит.
     Дуняхе  маленько боязно стало, только не на волков же бежать. Стоит меж
огнями,  а  они  еще  кверху  подались.  Вовсе большие стали. Подняла Дуняха
камешок  с  земли.  Серой он пахнет. Тут она и вспомнила про земляную кошку,
про  которую  мужик  сысертский  сказывал.  Дуняха  и раньше слышала, что по
пескам,  где  медь с золотыми крапинками, живет кошка с огненными ушами. Уши
люди  много  раз видали, а кошку никому не доводилось. Под землей она ходит.
Стоит  Дуняха  промеж  тех  кошачьих  ушей  и  думает:  как дальше-то? Волки
отбежали,  да надолго ли? Только отойди от огней - опять набегут. Тут стоять
- холодно, до утра не выдюжить.
     Только  подумала,  -  огни  и  пропали.  Осталась  Дуняха  в  потемках.
Оглянулась  -  нет  ли  опять  волков?  Нет,  не  видно.  Только куда итти в
потемках-то!  А  тут  опять  впереди  огоньки  вспыхнули.  Дуняха  на  них и
побежала. Бежит-бежит, а догнать не может. Так и добежала до Чусовой-реки, а
уши уж на том берегу горят.
     Ледок, конечно, тоненький, ненадежный, да разбирать не станешь. Свалила
две  жердинки  легоньких,  с  ними и стала перебираться. Переползла с грехом
пополам,  ни  разу  не  провалилась, хоть шибко потрескивало. Жердинки-то ей
пособили.
     Стоять не стала. Побежала за кошачьими ушами. Пригляделась все ж таки к
месту,  -  узнала.  Песошное  это.  Рудник  был.  Случалось ей тут на работе
бывать.  Дорогу  одна бы ночью нашла, а все за ушами бежит. Сама думает: "Уж
если они меня из такой беды вызволили, так неуж неладно заведут?"
     Подумала,  а огни и выметнуло. Ярко загорели. Так и переливаются. Будто
знак подают: "Так, девушка, так! Хорошо рассудила!"
     Вывели  кошачьи  уши  Дуняху на Поваренский рудник, а он у самой Думной
горы. Вон в том месте был. Прямо сказать, в заводе.
     Время  ночное.  Пошла  Дуняха  к  своей  избушке,  с  опаской, конечно,
пробирается.  Чуть где люди, - прихоронится; то за воротный столб притаится,
а   то  и  через  огород  махнет.  Подобралась  так  к  избушке  и  слышит -
разговаривают.
     Послушала  она,  поняла,  - караулят кого-то. А ее и караулили. Старуху
баушку приказчик велел в ее избушке за постоянным караулом держать. "Сюда, -
думает,  -Дуняха явится, коли ей обратно прокрасться посчастливит". Сам этот
караул проверял, чтобы ни днем, ни ночью не отходили.
     Дуняха  этого  не  поняла. Только слышит - чужой кто-то у баушки сидит.
Побоялась   показаться.   А   сама  замерзла,  невтерпеж  прямо.  Вот  она и
прокралась  проулком  к тому парню-то Матвею, с которым до Косого Броду шла.
Стукнула тихонько в окошко, а сама притаилась. Тот выбежал за ворота:
     - Кто?
     Ну, она и сказалась. Обрадовался парень.
     - Иди, - говорит, - скорее в баню. Топлена она. Там тебя и прихороню, а
завтра ненадежнее место найдем.
     Запер Дуняху в теплой бане, сам побежал надежным людям сказать:
     - Воротилась Дуняха, прилетела птаха.
     Живо  сбежались, расспрашивать стали. Дуняха все им рассказала. В конце
и про кошачьи уши помянула:
     - Кабы не они, сожрали бы меня волки.
     Мужики  это  мимо  пропустили.  Притомилась,  думают, наша птаха, вот и
помстилось ей.
     -  Давай-ко,  - говорят, - поешь да ложись спать! Мы покараулим тебя до
утра и то обмозгуем, куда лучше запрятать.
     Дуне  того  и надо. В тепле-то ее разморило, еле сидит. Поела маленько,
да  и  уснула. Матюха да еще человек пять парней на карауле остались. Только
время  ночное,  тихое,  а  Дуняха  вон какие вести принесла. Парни, видно, и
запоговаривали  громко.  Ну,  и другие люди, которые слушать приходили, тоже
не  утерпели:  тому-другому сказать, посоветовать, что делать. Однем словом,
беспокойство  пошло. Обходчики и заметили. Сразу проверку давай делать. Того
нет, другого нет, а у Матвея пятеро чужих оказалось.
     - Зачем пришли?
     Те  отговариваются,  конечно,  кому  что  на  ум  пришло.  Не  поверили
обходчики,  обыскивать  кинулись.  Парням  делать нечего - за колья взялись.
Обходчики, конечно, оборуженные, только в потемках колом-то способнее. Парни
и  ухайдакали их. Только на место тех обходчиков другие набежали. Втрое либо
вчетверо больше. Парням, значит, поворот вышел. Одного застрелили обходчики,
а другие отбиваются все ж таки.
     Дуняха давно соскочила. Выбежала из бани, глядит - над Думной горой два
страшенных  синих  огня  поднялись,  ровно  кошка  за  горой притаилась, уши
выставила. Вот-вот на завод кинется. Дуняха и кричит:
     - Наши огни-то! Руднишные! На их, ребята, правьтесь!
     И  сама  туда побежала. В заводе сполох поднялся. На колокольне в набат
ударили.  Народ  повыскакивал.  Думают  - за горой пожар. Побежали туда. Кто
поближе подбежит, тот и остановится. Боятся этих огней. Одна Дуняха прямо на
них летит. Добежала, остановилась меж огнями и кричит:
     -  Хватай барских-то! Прошло их время! По другим заводам давно таких-то
кончили!
     Тут  обходчикам  и  всяким  стражникам  туго  пришлось. Известно, народ
грудкой  собрался.  Стража  побежала  - кто куда. Только далеко ли от народа
уйдешь?  Многих  похватали,  а  приказчик  угнал-таки  по  городской дороге.
Упустили - оплошка вышла. Кто в цепях сидел, тех высвободили, конечно. Тут и
огни погасли.
     На  другой день весь народ на Думной горе собрался. Дуняха и обсказала,
что в Сысерти слышала. Тут иные, из стариков больше, сумлеваться стали:
     - Кто его знает, что еще выйдет! Зря ты нас вечор обнадежила.
     Другие опять за Дуняху горой:
     -  Правильная  девка! Так и надо! Чего еще ждать-то? Надо самим к людям
податься, у коих этот Омельян Иванович объявился.
     Которые опять кричат:
     - В Косой Брод сбегать надо. Там, поди наши-то сидят. Забыли их?
     Ватажка  парней сейчас и побежала. Сбили там стражу, вызволили своих да
еще  человек  пять  сысертских.  Ну,  и  народ  в  Косом Броду весь подняли.
Рассказали им, что у людей делается.
     Прибежали  парни  домой,  а  на Думной горе все еще спорят. Старики без
молодых-то вовсе силу забрали, запутали народ. Только и твердят:
     - Ладно ли мы вечор наделали, стражников насмерть побили?
     Молодые кричат:
     - Так им и надо!
     Сидельцы  тюремные  из  Косого-то  Броду  на  этой же стороне, конечно.
Говорят старикам:
     -Коли вы испугались, так тут и оставайтесь, а мы пойдем свою правильную
долю добывать.
     На  этом  и разошлись. Старики, на свою беду, остались, да и других под
кнут  подвели.  Вскорости приказчик с солдатами из города пришел, из Сысерти
тоже  стражи  нагнали.  Живо  зажали  народ. Хуже старого приказчик лютовать
стал, да скоро осекся. Видно, прослышал что неладное для себя. Стал стариков
тех,  кои  с  пути  народ сбили, задабривать всяко. Только у тех спины-то не
зажили,  помнят,  что  оплошку сделали. Приказчик видит, косо поглядывают, -
сбежал  ведь! Так его с той поры в наших заводах и не видали. Крепко, видно,
запрятался, а может, и попал в руки добрым людям- свернули башку.
     А  молодые  тогда  с  Думной-то  горы в леса ушли. Матвей у них вожаком
стал. И птаха Дуняха с ним улетела.
     Про эту пташку удалую много еще сказывали, да я не помню...
     Одно в памяти засело - про дуняхину плетку.
     Дуняха,  сказывают,  в  наших  местах  жила  и после того, как Омельяна
Иваныча  бары  сбили и казнить увезли. Заводское начальство сильно охотилось
поймать  Дуняху,  да  все  не выходило это дело. А она нет-нет и объявится в
открытую  где-нибудь  на дороге, либо на руднике каком. И всегда, понимаешь,
на  соловеньком  коньке,  а  конек  такой, что его не догонишь. Налетит этак
нежданно-негаданно,  отвозит  кого  ей  надо  башкирской  камчой - и нет ее.
Начальство  переполошится,  опять  примутся искать Дуняху, а она, глядишь, в
другом  месте  объявится  и  там какого-нибудь руднишного начальника плеткой
уму-разуму  учит,  как, значит, с народом обходиться. Иного до того огладит,
что  долго  встать  не  может. Камчой с лошади, известно, не то что человека
свалить,  волка  насмерть  забить  можно,  если  кто умеет, конечно. Дуняха,
видать,  понавыкла  камчой  орудовать, надолго свои памятки оставила. И все,
сказывают,  по делу. А пуще всего тем рудничным доставалось, кои молоденьких
девчонок утесняли. Этих вовсе не щадила.
     На рудниках таким, случалось, грозили:
     - Гляди, как бы тебя Дуняха камчой не погладила.
     Стреляли,  конечно,  в  Дуняху  не  один  раз,  да  она,  видно, на это
счастливая уродилась, а в народе еще сказывали, будто перед стрелком кошачьи
уши огнями замелькают, и Дуняхи не видно станет.
     Сколько  в  тех  словах правды, про то никто не скажет, потому - сам не
видал, а стрелку как поверить?
     Всякому, поди-ко, не мило, коли он пульку в белый свет выпустит. Всегда
какую-нибудь  отговорку  на этот случай придумает. Против, дескать, солнышка
пришлось,  мошка  в  глаз попала, потемнение в мозгах случилось, комар в нос
забился  и  в причинную жилку как раз на ту пору уколол. Ну, мало ли как еще
говорят.  Может,  какой  стрелок и приплел огненные уши, чтоб свою неустойку
прикрыть. Все-таки не столь стыдно. С этих слов, видно, разговор и пошел.
     А то, может, и впрямь Дуняха счастливая на пулю была. Тоже ведь недаром
старики говорили:
     - Смелому случится на горке стоять, пули мимо летят, боязливый в кустах
захоронится, а пуля его найдет.
     Так  и  не  могло  заводское  начальство от дуняхиной плетки свою спину
наверняка  отгородить.  Сам  барин, сказывают, боялся, как бы Дуняха где его
не огрела. Только она тоже не без смекалки орудовала.
     Зачем  она  с одной плеткой кинется, коли при барине завсегда обережных
сила, и каждый оборужен.


        ПРО ВЕЛИКОГО ПОЛОЗА

     Жил  в  заводе  мужик  один.  Левонтьем  его  звали. Старательный такой
мужичок,  безответный. Смолоду его в горе держали, на Гумешках то есть. Медь
добывал.  Так  под  землей  все  молодые  годы  и провел. Как червяк в земле
копался.  Свету  не  видел,  позеленел  весь.  Ну,  дело  известное, - гора.
Сырость,  потемки, дух тяжелый. Ослаб человек. Приказчик видит - мало от его
толку,  и  удобрился  перевести  Левонтия  на  другую работу, - на Поскакуху
отправил,  на  казенный  прииск  золотой.  Стал, значит, Левонтий на прииске
робить. Только это мало делу помогло. Шибко уж он нездоровый стал. Приказчик
поглядел-поглядел, да и говорит:
     -  Вот что, Левонтий, старательный ты мужик, говорил я о тебе барину, а
он  и  придумал  наградить  тебя.  Пускай,  -  говорит, - на себя старается.
Отпустить его на вольные работы, без оброку.
     Это  в ту пору так делывали. Изробится человек, никуда его не надо, ну,
и отпустят на вольную работу.
     Вот  и  остался  Левонтий  на вольных работах. Ну, пить-есть надо, да и
семья  того  требует,  чтобы где-нибудь кусок добыть. А чем добудешь, коли у
тебя  ни  хозяйства,  ничего  такого  нет. Подумал-подумал, пошел стараться,
золото  добывать.  Привычное  дело  с землей-то, струмент тоже не ахти какой
надо. Расстарался, добыл и говорит ребятишкам:
     - Ну, ребятушки, пойдем, видно, со мной золото добывать. Может, на ваше
ребячье счастье и расстараемся, проживем без милостины.
     А  ребятишки  у  него  вовсе  еще маленькие были. Чуть побольше десятка
годов им.
     Вот  и  пошли  наши  вольные  старатели.  Отец  еле ноги передвигает, а
ребятишки - мал-мала меньше - за ним поспешают.
     Тогда,  слышь-ко,  по  Рябиновке верховое золото сильно попадать стало.
Вот  туда  и  Левонтий  заявку,  сделал. В конторе тогда на этот счет просто
было.  Только скажи да золото сдавай. Ну, конечно, и мошенство было. Как без
этого.  Замечали  конторски,  куда  народ  бросается,  и  за сдачей следили.
Увидят  -  ладно  пошло,  сейчас  то место под свою лапу. Сами, говорят, тут
добывать  будем,  а  вы  ступайте  куда  в  другое  место.  Заместо разведки
старатели-то у них были. Те, конечно, опять свою выгоду соблюдали. Старались
золото  не оказывать. В контору сдавали только, чтобы сдачу отметить, а сами
все  больше  тайным  купцам стуряли. Много их было, этих купцов-то. До того,
слышь-ко,  исхитрились, что никакая стража их уличить не могла. Так, значит,
и  катался  обман-от  шариком. Контора старателей обвести хотела, а те опять
ее. Вот какие порядки были. Про золото стороной дознаться только можно было.
     Левонтию, однако, не потаили - сказали честь-честью. Вядят, какой уж он
добытчик. Пускай хоть перед смертью потешится.
     Пришел  это  Левонтий  на  Рябиновку, облюбовал место и начал работать.
Только силы у него мало. Живо намахался, еле жив сидит, отдышаться не может.
Ну,  а ребятишки, какие они работники? Все ж таки стараются. Поробили как-то
с неделю либо больше, видит Левонтий - пустяк дело, на хлеб не сходится. Как
быть?  А самому все хуже да хуже. Исчах совсем, но неохота по миру итти и на
ребятишек  сумки  надевать. Пошел в субботу сдать в контору золотишко, какое
намыл, а ребятам наказал:
     -   Вы   тут  побудьте,  струмент  покараульте,  а  то  таскать-то  его
взад-вперед ни к чему нам.
     Остались,  значит,  ребята  караульщиками  у  шалашика.  Сбегал один на
Чусову-  реку.  Близко  она тут. Порыбачил маленько. Надергал пескозобишков,
окунишков, и давай они ушку себе гоношить. Костер запалили, а дело к вечеру.
Боязно ребятам стало.
     Только видят - идет старик, заводской же. Семенычем его звали, а как по
фамилия  -  не  упомню.  Старик  этот  из  солдат был. Раньше-то, сказывают,
самолучшим кричным мастером значился, да согрубил что-то приказчику, тот его
и  велел  в  пожарную  отправить  -  пороть,  значит. А этот Семеныч не стал
даваться,  рожи  которым  покарябал,  как он сильно проворный был. Известно,
кричный  мастер.  Ну,  все  ж  таки  обломки.  Пожарники-то тогда здоровущие
подбирались.  Выпороли, значит, Семеныча и за буйство в солдаты сдали. Через
двадцать  пять  годов  он  и  пришел в завод-от вовсе стариком, а домашние у
него  за  это  время  все  примерли, избушка заколочена стояла. Хотели уж ее
разбирать.  Шибко  некорыстна  была.  Тут  он  и  объявился.  Подправил свою
избушку и живет потихоньку, один-одинешенек. Только стали соседя замечать- н
еспроста  дело.  Книжки  какие-то  у  него. И каждый вечер он над ими сидит.
Думали,  -  может,  умеет людей лечить. Стали с этим подбегать. Отказал: "Не
знаю,  -  говорит,  - этого дела. И какое тут может леченье быть, коли такая
ваша  работа".  Думали,  - может, веры какой особой. Тоже не видно. В церкву
ходит  о  пасхе  да о рождестве, как обыкновенно мужики, а приверженности не
оказывает.  И  тому  опять дивятся - работы нет, а чем-то живет. Огородишко,
конечно,  у  него  был.  Ружьишко  немудрящее  имел, рыболовную снасть тоже.
Только  разве  этим  проживешь?  А  деньжонки, промежду прочим, у него были.
Бывало,  кое-кому  и  давал.  И чудно этак. Иной просит-просит, заклад дает,
набавку, какую хошь, обещает, а не даст. К другому сам придет:
     -  Возьми-ка,  Иван  или  там  Михаиле,  на  корову.  Ребятишки  у тебя
маленькие,  а  подняться,  видать, не можешь. - Однем словом, чудной старик.
Чертоэнаем его считали. Это больше за книжки-то.
     Вот  подошел этот Семеныч, поздоровался. Ребята радехоньки, зовут его к
себе:
- Садись, дедушко, похлебай ушки с нами.
     Он  не  посупорствовал,  сел.  Попробовал ушки и давай нахваливать - до
чего-де  навариста  да  скусна.  Сам  из  сумы  хлебушка  мяконького достал,
ломоточками  порушал  и  перед  ребятами грудкой положил. Те видят - старику
ушка  поглянулась,  давай  уплетать  хлебушко-то, а Семеныч одно свое - ушку
нахваливает,  давно,  дескать,  так-то  не  едал. Ребята под этот разговор и
наелись  как  следует.  Чуть  не  весь  стариков  хлеб  съели.  А тот, знай,
похмыкивает:
     - Давно так-то не едал.
     Ну,  наелись  ребята,  старик  и стал их спрашивать про их дела. Ребята
обсказали  ему  все  по  порядку, как отцу от заводской работы отказали и на
волю  перевели,  как  они тут работали. Семеныч только головой покачивает да
повздыхивает: охо-хо, да охо-хо. Под конец спросил:
     - Сколь намыли?
     Ребята говорят:
     - Золотник, а может, поболе, - так тятенька сказывал.
     Старик встал и говорит:
     -  Ну, ладно, ребята, надо вам помогчи. Только вы уж помалкивайте. Чтоб
ни-  ни. Ни одной душе живой, а то... - и Семеныч так на ребят поглядел, что
им  страшно  стало.  Ровно  вовсе  не  Семеныч это. Потом опять усмехнулся и
говорит:
     -  Вот  что,  ребята,  вы тут сидите у костерка и меня дожидайтесь, а я
схожу- покучусь кому надо. Может, он вам поможет. Только, чур, не бояться, а
то все дело пропадет. Помните это хорошенько.
     И вот ушел старик в лес, а ребята остались. Друг на друга поглядывают и
ничего не говорят. Потом старший насмелился и говорит тихонько:
     -  Смотри,  братко,  не  забудь,  чтобы  не  бояться, - а у самого губы
побелели и зубы чакают. Младший на это отвечает:
     - Я, братко, не боюсь, - а сам помучнел весь.
     Вот  сидят  так-то,  дожидаются, а ночь уж совсем, и тихо в лесу стало.
Слышно,  как  вода  в  Рябиновке  шумит.  Прошло  довольно дивно времечка, а
никого нет, у ребят испуг и отбежал. Навалили они в костер хвои, еще веселее
стало.  Вдруг  слышат  -  в  лесу  разговаривают. Ну, думают, какие-то идут.
Откуда в экое время? Опять страшно стало.
     И  вот подходят к огню двое. Один-то Семеныч, а другой с ним незнакомый
какой-то  и  одет  не  по-нашенски. Кафтан это на ем, штаны - все желтое, из
золотой,  слышь-ко, поповской парчи, а поверх кафтана широкий пояс с узорами
и  кистями,  тоже из парчи, только с зеленью. Шапка желтая, а справа и слева
красные  зазорины, и сапожки тоже красные. Лицо желтое, в окладистой бороде,
а  борода  вся в тугие кольца завилась. Так и видно,,не разогнешь их. Только
глаза  зеленые  и светят, как у кошки. А смотрят по-хорошему, ласково. Мужик
такого  же  росту, как Семеныч, и не толстый, а, видать, грузный. На котором
месте  стал, под ногами у него земля вдавилась. Ребятам все это занятно, они
и  бояться  забыли, смотрят на того человека, а он и говорит Семенычу шуткой
так:
     - Это вольны-то старатели? Что найдут, все заберут? Никому не оставят?
     Потом прихмурился и говорит Семенычу, как советует с им:
     - А не испортим мы с тобой этих ребятишек?
     Семеныч  стал сказывать, что ребята не балованные, хорошие, а тот опять
свое:
     -  Все  люди  на  одну  колодку. Пока в нужде да в бедности, ровно бы и
ничего,  а  как  за  мое  охвостье поймаются, так откуда только на их всякой
погани налипнет.
     Постоял, помолчал и говорит:
     -  Ну, ладно, попытаем. Малолетки, может, лучше окажутся. А так ребятки
ладненьки,  жалко  будет, ежели испортим. Меньшенький-то вон тонкогубик. Как
бы  жадный не оказался. Ты уж понастуй сам, Семеныч. Отец-то у них не жилец.
Знаю  я  его.  На  ладан  дышит,  а  тоже  старается  сам  кусок заработать.
Самостоятельный мужик. А вот дай ему богатство - тоже испортится.
     Разговаривает  так-то  с  Семенычем,  будто  ребят  тут  и  нет.  Потом
посмотрел на них и говорит:
     -  Теперь, ребятушки, смотрите хорошенько. Замечайте, куда след пойдет.
По этому следу сверху и копайте. Глубоко не лезьте, ни к чему это.
     И вот видят ребята - человека того уж нет. Которое место до пояса - все
это голова стала, а от пояса шея. Голова точь-в-точь такая, как была, только
большая,  глаза  ровно  по  гусиному яйцу стали, а шея змеиная. И вот из-под
земли  стало  выкатываться  тулово  преогромного змея. Голова поднялась выше
леса.  Потом  тулово  выгнулось  прямо  на  костер,  вытянулось  по земле, и
поползло  это  чудо  к  Рябиновке, а из земли все кольца выходят да выходят.
Ровно им и конца нет. И то диво, костер-то потух, а на полянке светло стало.
Только  свет  не  такой,  как  от  солнышка,  а  какой-то  другой, и холодом
потянуло. Дошел змей до Рябиновки и полез в воду, а вода сразу и замерзла по
ту  и  по  другую сторону. Змей перешел на другой берег, дотянулся до старой
березы, которая тут стояла, и кричит:
     -  Заметили?  Тут вот и копайте! Хватит вам по сиротскому делу. Чур, не
жадничайте!
     Сказал  так-то  и  ровно  растаял.  Вода  в Рябиновке опять зашумела, и
костерок  оттаял к загорелся, только трава будто все еще озябла, как иней ее
прихватил.
     Семеныч и объяснил ребятам:
     -  Это есть Великий Полоз. Все золото его власти. Где он пройдет - туда
оно  и подбежит. А ходить он может и по земле, и под землей, как ему надо, и
места может окружить, сколько хочет. Оттого вот и бывает - найдут, например,
люди  хорошую  жилку,  и  случится  у  них  какой  обман, либо драка, а то и
смертоубийство,  и  жилка потеряется. Это, значит, Полоз побывал тут и отвел
золото.  А  то  вот еще... Найдут старатели хорошее, россыпное золото, ну, и
питаются.  А контора вдруг объявит - уходите, мол, за казну это место берем,
сами добывать будем. Навезут это- машин, народу нагонят, а золота-то и нету.
И вглубь бьют и во все стороны лезут - нету, будто вовсе не бывала Это Полоз
окружил  все  то  место  да пролежал так-то ночку, золото к стянулось все по
его-то  кольцу.  Попробуй,  найди,  где  он лежал. Не любит, вишь, он, чтобы
около  золота  обман  да  мошенство  были,  а  пуще того, чтобы один человек
другого  утеснял.  Ну,  а  если  для себя стараются, тем ничего, поможет еще
когда,  вот  как  вам.  Только  вы  смотрите,  молчок про эти дела, а то все
испортите.  И  о  том старайтесь, чтобы золото не рвать. Не на то он вам его
указал,  чтобы  жадничали.  Слышали, что говорил-то? Это не забывайте первым
делом. Ну, а теперь спать ступайте, а я посижу тут у костерка.
     Ребята  послушались,  ушли  в  шалашик,  и  сразу  на их сон навалился.
Проснулись  поздно.  Другие  старатели  уж давно работают. Посмотрели ребята
один на другого и спрашивают:
     - Ты, братко, видел вчера что-нибудь?
     Другой ему:
     - А ты видел?
     Договорились  все  ж  таки.  Заклялись, забожились, чтобы никому про то
дело  не  сказывать  и не жадничать, и стали место выбирать, где дудку бить.
Тут у них маленько спор вышел. Старший парнишечко говорит:
     -  Надо  за  Рябиновкой  у березы начинать. На том самом месте, с коего
Полоз последнее слово сказал.
     Младший уговаривает:
     -  Не  годится  так-то, братко. Тайность живо наружу выскочит, потому -
другие  старатели  сразу  набегут  полюбопытствовать,  какой, дескать, песок
пошел за Рябиновкой. Тут все и откроется.
     Поспорили так-то, пожалели, что Семеныча нет, посоветовать не с кем, да
углядели  -  как  раз  по  середке  вчерашнего  огневища  воткнут  березовый
колышек.
     "Не  иначе, это Семеныч нам знак оставил", - подумали ребята и стали на
том месте копать.
     И  сразу,  слышь-ко,  две золотые жужелки залетели, да и песок пошел не
такой,  как  раньше.  Совсем хорошо у них дело сперва направилось. Ну, потом
свихнулось, конечно. Только это уж другой сказ будет.


        ЗМЕИНЫЙ СЛЕД

     Те   ребята,   Левонтьевы-то,   коим  Полоз  богатство  показал,  стали
поправляться  житьишком. Даром, что отец вскоре помер, они год от году лучше
да  лучше  живут.  Избу себе поставили. Не то, чтобы дом затейливой, а так -
избушечка  справная. Коровенку купили, лошадь завели, овечек до трех годов в
зиму  пускать стали. Мать-то нарадоваться не может, что хоть в старости свет
увидела.
     А  все  тот старичок - Семеныч-от - настовал. Он тут всему делу голова.
Научил  ребят,  как с золотом обходиться, чтобы и контора не шибко примечала
и  другие  старатели  не больно зарились. Хитро ведь с золотишком-то! На все
стороны  оглядывайся.  Свой  брат-старатель подглядывает, купец, как коршун,
зорит,  и конторско начальство в глазу держит. Вот и поворачивайся! Одним-то
малолеткам  где  с  таким  делом управиться! Семеныч все им и показал. Однем
словом, обучил.
     Живут  ребята. В годы входить стали, а все на старом месте стараются. И
другие  старатели  не  уходят. Хоть некорыстно, а намывают, видно... Ну, а у
ребят  тех  и  вовсе  ладно.  Про  запас  золотишко  оставлять стали. Только
заводское  начальство  углядело - неплохо сироты живут. В праздник какой-то,
как мать из печки рыбный пирог доставала, к ним и пых заводской рассылка:
     - К приказчику ступайте! Велел немедля.
     Пришли, а приказчик на них и накинулся:
     -  Вы  до  которой  поры шалыганить будете? Гляди-ко - в версту вымахал
каждый,  а  на  барина  единого дня не рабатывал! По каким таким правам? Под
красну шапку захотели али как?
     Ребята объясняют, конечно:
     -  Тятеньку, дескать, покойного, как он вовсе из сил выбился, сам барин
на волю отпустил. Ну, мы и думали...
     -  А  вы,  -  кричит, - не думайте, а кажите актову бумагу, по коей вам
воля прописана!
     У  ребят,  конечно, никакой такой бумаги не бывало, они и не знают, что
сказать.
     Приказчик тогда и объявил:
     - По пяти сотен несите - дам бумагу.
     Это  он,  видно,  испытывал,  не  объявят  ли  ребята  деньги.  Ну,  те
укрепились.
     - Если, - говорит младший, - все наше хозяйство до ниточки продать, так
и то половины не набежит.
     -  Когда  так,  выходите  с  утра  на работу. Нарядчик скажет куда. Да,
глядите, не опаздывать к разнарядке! В случае - выпорю для первого разу!
     Приуныли наши ребятушки. Матери сказали, та и вовсе вой подняла:
     - Ой, да что же это, детоньки, подеялось! Да как мы теперь жить станем!
     Родня,  соседи набежали. Кто советует прошенье барину писать, кто велит
в  город  к горному начальству итти, кто прикидывает, на сколь все хозяйство
вытянет, ежели его продать. Кто опять пужает:
     -  Пока,  дескать,  то  да  се, приказчиковы подлокотники живо схватят,
выпорют да и в гору. Прикуют там цепями, тогда ищи управу!
     Так  вот  и  удумывали  всяк по-своему, а того никто не домекнул, что у
ребят,  может,  впятеро  есть  против  прнказчикова запросу, только объявить
боятся.  Про  это, слышь-ко, и мать у них не знала. Семеныч, как еще в живых
был, часто им твердил:
     -  Про  золото  в запасе никому не сказывай, особливо женщине. Мать ли,
жена,  невеста  -  все  едино  помалкивай.  Мало  ли  случай какой. Набежит,
примерно, горная стража, обыскивать станут, страстей всяких насулят. Женщина
иная  и  крепкая  на  слово,  а  тут забоится, как бы сыну либо мужу худа не
вышло, возьмет да и укажет место, а стражникам того и надо. Золото возьмут и
человека  загубят.  И  женщина та, глядишь, за свою неустойку головой в воду
либо петлю на шею. Бывалое это дело. Остерегайтесь! Как потом в годы войдете
да  женитесь-  не  забывайте  про  это,  а матери своей и намеку не давайте.
Слабая она у вас на языке-то - похвастать своими детоньками любит.
     Ребята  это  семенычево  наставленье  крепко  помнили  и про свой запас
никому не сказывали. Подозревали, конечно, другие старатели, что должен быть
у ребят запасец, только много ли и в котором месте хранят - не знали.
     Посудачили  соседи, потужили да с тем и разошлись, что утречком, видно,
ребятам на разнарядку выходить.
     - Без этого не миновать.
     Как не стало чужих, младший брат и говорит:
     - Пойдем-ко, братко, на прииск! Простимся хоть...
     Старший понимает, к чему разговор.
     - И то, - говорит, - пойдем. Не легче ли на ветерке голове станет.
     Собрала  им  мать  постряпенек  праздничных  да  огурцов положила. Они,
конечно, бутылку взяли и пошли на Рябиновку.
     Идут - молчат. Как дорога лесом пошла, старший- и говорит:
     - Прихоронимся маленько.
     За  крутым  поворотом  свернули  в  сторону  да тут у дороги и легли за
шиповником.  Выпили  по  стакашку,  полежали  маленько,  слышат идет кто-то.
Поглядели,  а  это  Ванька  Сочень  с  ковшом  и прочим струментом по дороге
шлепает.  Будто  спозаранку  на  прииск  пошел.  Старанье  на него накатило,
косушку  не  допил!  А  этот  Сочень  у конторских в собачках ходил: где что
вынюхать  -  его  подсылали. Давно на заметке был. Не один раз его бивали, а
все  не  попускался  своему ремеслу. Самый вредный мужичонко. Хозяйка Медной
горы  уж сама его потом так наградила, что вскорости он и ноги протянул. Ну,
не  о  том разговор... Прошел этот Сочень, братья перемигнулись. Мало погодя
щегарь  верхом  на  лошадке  проехал.  Еще  полежали  - сам Пименов на своем
Ершике  выкатил.  Коробчишечко  легонький,  к  дрогам  удочки  привязаны. На
рыбалку, видно, поехал.
     Этот Пименов по тому времени в Полевой самый отчаянный был - по тайному
золоту.  И Ершика у него все знали. Степнячок лошадка. Собой невеличка, а от
любой  тройки  уйдет. Где только добыл такую! Она, сказывают, двухколодешная
была,  с  двойным  дыхом.  Хоть  пятьдесят  верст на мах могла... Догони ее!
Самая  воровская  лошадка.  Много  про  нее  рассказывали. Ну, и хозяин тоже
намятыш  добрый  был,  -  один  на  один  с  таким  не встречайся. Не то что
нынешние наследники, которые вон в том двухэтажном доме живут.
     Ребята,  как увидели этого рыболова, так и засмеялись. Младший поднялся
из- за кустов да и говорит, негромко все ж таки:
     - Иван Васильевич, весы-то с тобой?
     Купец видит - смеется парень, и тоже шуткой отвечает:
     - В эком-то лесу да не найти! Было бы что весить.
     Потом придержал Ершика и говорит:
     - Коли дело есть, садись - подвезу.
     Такая  у  него, слышь-ко, повадка была - золотишко на лошади принимать.
Надеялся  на  своего  пршика.  Чуть  что:  "Ершик,  ударю!"  - и только пыль
столбом либо брызги во все стороны. Ребята отвечают: "Нет с собой", - а сами
спрашивают:
     - Где тебя, Иван Васильич, искать утром на свету?
     - Какое, - спрашивает, - дело - большое али пустяк?
     - Будто сам не ведаешь...
     -  Ведать-то,  -  отвечает,  -  ведаю,  да  не  все. Не знаю, то ли оба
откупаться собрались, то ли один сперва.
     Потом помолчал, да и говорит, как упреждает:
     - Глядите, ребята, - зорят за вами. Сочня-то видели?
     - Ну, как же.
     - А щегаря?
     - Тоже видели.
     -  Еще,  поди,  послали  кого за вами доглядывать. Может, кто и охотой.
Знают,  вишь,  что  вам к утру деньги нужны, вот и караулят. И то поехал вас
упредить.
     - За то спасибо, а только мы тоже поглядываем.
     - Вижу, что понаторели, а все остерегайтесь!
     - Боишься, как бы у тебя не ушло?
     - Ну, мое-то верное. Другой не купит - побоится.
     - А почем?
     Пименов  прижал,  конечно,  в  цене-то.  Ястребок  ведь. От живого мяса
такого не оторвешь!
     - Больше, - говорит, - не дам. Потому дело заметное.
     Срядились. Пименов тогда и шепнул:
     -  На  брезгу  по  Плотинке  проезжать  буду,  - подсажу... - Пошевелил
вожжами: "Ступай, Ершик, догоняй щегаря!"
     На прощанье еще спросил;
     - На двоих али на одного готовить?
     - Сами не знаем - сколь наскребется. Полишку все ж таки бери, - ответил
младший.
     Отъехал купец. Братья помолчали маленько, потом младший и говорит:
     - Братко, а ведь это Пименов от ума говорил. Неладно нам большие деньги
сразу оказать. Худо может выйти. Отберут - и только.
     - Тоже и я думаю, да быть-то как?
     -  Может,  так сделаем! Сходим еще к приказчику, покланяемся, не скинет
ли  маленько.  Потом  и скажем,- больше четырех сотен не наскрести, коли все
хозяйство  продать.  Одного-то, поди, за четыре сотни выпустит, и люди будут
думать, что мы из последнего собрали.
     - Так-то ладно бы , -отвечает старший, - да кому в крепости оставаться?
Жеребьевкой, видно, придется.
     Тут младший и давай лебезить:
     -  Жеребьевка,  дескать,  чего  бы  лучше!  Без  обиды...  Про  это что
говорить...  Только  вот  у  тебя  изъян...  глаз  поврежденный...  В случае
оплошки,  тебя в солдаты не возьмут, а меня чем обракуешь? Чуть что -сдадут.
Тогда  уж  воли  не  увидишь.  А  ты  бы  пострадал маленько, я бы тебя живо
выкупил.  Году не пройдет - к приказчику пойду. Сколь ни запросит - отдам. В
этом  не сумлевайся! Неуж у меня совести нет? Вместе, поди-ко, зарабатывали.
Разве мне жалко!
     Старшего-то  у  них  Пантелеем  звали.  Он  пантюхой  и вышел. Простяга
парень.  Скажи  - рубаху сымет, другого выручит. Ну, а изъян, что окривел-то
он,  вовсе  парня  к  земле прижал. Тихий стал, - ровно все-то его больше да
умнее. Слова при других сказать не умеет. Помалкивает все.
     Меньший-то,  Костька,  вовсе  не  на  эту стать. Даром что в бедности с
детства  рос,  выправился, хоть на выставку. Рослый да ядреный... Одно худо-
рыжий,  скрасна  даже.  Позаглаза-то  его все так и звали - Костька Рыжий. И
хитрый  тоже  был.  У  кого  с ним дело случалось, говаривали: "У Костьки не
всякому  слову  верь.  Иное  он  и  вовсе проглотит". А подсыпаться к кому -
первый мастер. Чисто лиса, так и метет, так и метет хвостом...
     Пантюху-то  Костька  и  оболтал  живехонько.  Так  все по-костькиному и
вышло.  Приказчик  сотню  скинул,  и  Костька  на другой день вольную бумагу
получил, а брату будто нисхождение выхлопотал. Ему приказчик на Крылатовский
прииск велел отправляться.
     -  Верно, - говорит, - твой-то брат сказывает. Там тебе знакомее будет.
Тоже  с  песками  больше  дело.  А  людей  все  едино,  что  здесь, что там,
недохватка. Ладно уж, сделаю тебе нисхождение. Ступай на Крылатовско.
     Так  Костька и подвел дело. Сам на вольном положении укрепился, а брата
на  дальний  прииск  столкал.  Избу  и  хозяйство  он,  конечно,  и не думал
продавать. Так только вид делал.
     Как   Пантелея  угнали,  Костька  тоже  стал  на  Рябиновку  сряжаться.
Одному-то  как?  Чужого  человека  не  миновать наймовать, а боится - узнают
через  него  другие, полезут к тому месту. Нашел все ж таки недоумка одного.
Мужик большой, а умишко маленький-до десятка счету не знал. Костьке такого и
надо.
     Стал  с  этим  недоумком  стараться,  видит  -  отощал  песок. Костька,
конечно,  заметался  повыше,  пониже,  в  тот  бок, в другой - все одно, нет
золота.  Так мельтешит чуть-чуть, стараться не стоит. Вот Костька и придумал
на   другой   берег   податься   -   ударить  под  той  березой,  где  Полоз
останавливался. Получше пошло, а все не то, как при Пантелее было. Костька и
тому рад, да еще думает, - перехитрил я Полоза.
     На  Костьку  глядя,  и  другие  старатели на этом берегу пытать счастья
стали.  Тоже,  видно, поглянулось. Месяца не прошло - полно народу набилось.
Пришлые какие-то появились.
     В одной артелке увидел Костька девчонку. Тоже рыженькая, собой тончава,
а  подходященька. С такой по ненастью солнышко светеет. А Костька по женской
стороне  шибко  пакостник  был.  Чисто приказчик какой, а то и сам барин. Из
отецких  не  одна  девка  за  того  Костьку  слезами умывалась, а тут что...
приисковая  девчонка.  Костька  и  разлетелся,  только  его  сразу  обожгло.
Девчоночка  ровно  вовсе  молоденькая, справа у ней некорыстна, а подступить
непросто.  Бойкая!  Ты  ей  слово, она тебе-два, да все на издевку. А руками
чтобы-  это  и  думать забудь. Вот Костька и клюнул тут, как язь на колобок.
Жизни  не  рад  стал,  сна-спокою  решился.  Она  и давай его водить и давай
водить.
     Есть  ведь из ихней сестры мастерицы. Откуда только научатся? Глядишь -
ровно  вовсе  еще  от малолетков недалеко ушла, а все ухватки знает. Костька
сам оплести кого хочешь мог, а тут другое запел.
     -  Замуж, - спрашивает, - пойдешь за меня? Чтоб, значит, не как-нибудь,
а честно-благородно, по закону... Из крепости тебя выкуплю.
     Она, знай, посмеивается;
     - Кабы ты не рыжий был!
     Костьке  это  нож  вострый,  - не глянулось, как его рыжим звали,- а на
шутку поворачивает:
     - Сама-то какая?
     - То, - отвечает, - и боюсь за тебя выходить. Сама рыжая, ты - красный,
ребятишки пойдут - вовсе опаленыши будут.
     Когда  еще примется Пантелея хвалить. Знала как-то его. На Крылатовском
будто встретила.
     -  Ежели бы вот Пантелей присватался, без слова бы пошла. На примете он
у меня остался. Любой парень. Хоть один глазок, да хорошо глядит.
     Это  она  нарочно  -  Костьку поддразнить, а он верит. Зубом скрипит на
Пантелея-то, так бы и разорвал его, а она еще спрашивает:
     -  Ты что же брата не выкупишь? Вместе, поди, наживали, а теперь сам на
воле, а его забил в самое худое место.
     - Нету, - говорит, - у меня денег для него. Пусть сам зарабатывает!
     -  Эх ты, - говорит, - шалыган бесстыжий! Меньше тебя, что ли, Пантелей
работал? Глаз-то он потерял в забое, поди?
     Доведет так-то Костьку до того, что закричит он:
     - Убью стерву!
     Она хоть бы што.
     -  Не  знаю,  -  говорит,  - как тогда будет, только живая за рыжего не
пойду. Рыжий да шатоватый - нет того хуже!
     Отшибет  так  Костьку, а он того больше льнет. Все бы ей отдал, лишь бы
рыжим  не  звала  да поласковее поглядела. Ну, подарков она не брала... Даже
самой малости. Кольнет еще, ровно иголкой ткнет:
     - Ты бы это Пантелею на выкуп поберег.
     Костька тогда и придумал на прииске гулянку наладить. Сам смекает: "Как
все-то  перепьются,  разбирайся  тогда,  кто  что наработал. Заманю ее куда,
поглядим, что на другой день запоет..."
     Люди, конечно, примечают:
     - Что-то наш Рыжий распыхался. Видно, хорошо попадать стало. Надо в его
сторону удариться.
     Думают  так-то,  а  испировать  на  даровщинку кто отопрется? Она - эта
девчонка  - тоже ничего. Плясать против Костьки вышла. На пляску, сказывают,
шибко ловкая была. Костьку тут и вовсе за нутро взяло.
     Думки  своей  все  ж  таки Костька не оставил. Как понапились все, он и
ухватил  эту  девчонку,  а  она  уставилась  глазами-то,  у  Костьки  и руки
опустились, ноги задрожали, страшно ему чего-то стало. Тогда она и говорит:
     - Ты, рыжий-бесстыжий, будешь Пантелея выкупать?
     Костьку как обварило этими словами. Разозлился он.
     - И не подумаю, - кричит. - Лучше все до копейки пропью!
     - Ну, - говорит, - твое дело. Было бы сказано. Пропивать пособим.
     И  пошла  от  него плясом. Чисто змея извивается, а глазами уперлась-не
смигнет.  С  той  поры  и  стал  Костька такие гулянки чуть не каждую неделю
заводить.  А  оно  ведь  не  шибко доходно - полсотни человек допьяна поить.
Приисковый  народ  на  это  жоркий.  Пустяком  не  отойдешь, а то еще насмех
поднимут:
     -  Хлебнул-де  из  пустой  посудины на костькиной гулянке неделю голова
болела. Другой раз позовет, две бутылки с собой возьму. Не легче ли будет?
     Костька,  значит,  и  старался, чтоб вино и там протча в достатке было.
Деньжонки,  какие на руках были, скорехонько умыл, а выработка вовсе пустяк.
Опять отощал песок, хоть бросай. Недоумок, с которым работал, и тот говорит:
     - Что-то, хозяин, ровно вовсе не блестит на смывке-то.
     Ну, а та девчонка, знай, подзуживает:
     - Что, Рыжий, приуныл? Каблуки стоптал - на починку не хватает?
     Костька  давно  видит  - неладно у него выходит, а совладать с собой не
может.  "Погоди, - думает, - я тебе покажу, как у меня на починку нехватает.
Золотишка-то  у них с Пантелеев порядком было. В земле, известно, хранили. В
своем  же огороде, во втором слою. Сковырнут лопатки две сверху, а там песок
с глиной... Тут и бросали. Ну, место хорошо запримечено было, до вершков все
вымерено.  В  случае - и горной страже прискаться нельзя. Ответ тут бывалый:
"Самородное,  дескать. Не знали, что эдак близко. Вон какую даль отшагивали,
а оно вон где - в огороде!"
     Кладовуха эта земляная, что говорить, самая верная, только вот брать-то
из  нее  хлопотно,  да  и  оглядываться  приходится.  Это  у ник тоже хорошо
подогнано  было.  Кустики за банешкой посажены были, камни кучкой подобраны.
Однем, словом, загорожено.
     Вот  Костька  выбрал ночку потемнее и пошел в свою кладовуху. Снял, где
надо,  верхний  слой,  нагреб  бадью  песку  и  в  баню.  Там  у  него  вода
заготовлена.  Закрыл  окошко, зажег фонарь, стал смывать, и ничем - ничего -
ни  единой  крупинки.  Что,  думает,  такое?  Неуж  ошибся? Пошел опять. Все
перемерял.   Нагреб  другую  бадью-даже  виду  не  показало.  Тут  Костька и
остерегаться  забыл  -  с  фонарем  выскочил.  Оглядел  еще раз с огнем. Все
правильно.  В  самом  том  месте верхушка снята. Давай еще нагребать. Может,
думает,  высоко  взял. Маленько показалось, только самый пустяк. Костька еще
глубже  взял  -  та  же штука: чуть блестит. Костька тут вовсе себя потерял.
Давай  дудку,  как  на  прииске, бить. Только недолго ему вглубь-то податься
пришлось,  - камень-  сплошняк  оказался. Обрадовался Костька, через камень,
небось,  и  Полозу золота не увести. Тут оно где-нибудь, близко. Потом вдруг
хватился: "Ведь это Пантюшка украл!"
     Только подумал, а девчонка та, приисковая-то, и появилась. Потемки еще,
а  ее  всю  до  капельки  видно.  Высоконькая  да пряменькая, стоит у самого
крайчика и на Костьку глазами уставилась:
     -  Что, Рыжий, потерял, видно? На брата приходишь? Он и возьмет, а тебе
поглядеть осталось.
     - Тебя кто звал, стерва пучешарая?
     Схватил  ту  девчонку за ноги да что есть силы и дернул на себя, в яму.
Девчонка  от  земли  отстала,  а  все пряменько стоит. Потом еще вытянулась,
потончала,  медяницей  стала, перегнулась Костьке через плечо, да и поползла
по  спине.  Костька  испугался, змеиный хвост из рук выпустил. Уперлась змея
головой в камень, так искры и посыпались, светло стало, глаза слепит. Прошла
змея  через камень, и по всему ее леду золото горит, где каплями, где целыми
кусками. Много его. Как увидел Костька, так и брякнулся головой о камень. На
другой  день  мать  его  в дудке нашла. Лоб ровно и не сильно разбил, а умер
отчего-то Костька.
     На  похороны  с  Крылатовского Пантелей пришел. Отпустили его. Увидел в
огороде  дудку,  сразу  смекнул-  с  золотом  что-то  случилось.  Беспокойно
Пантелею  стало.  Надеялся,  вишь,  он  через  то золото на волю выйти. Хоть
слышал  про  Костьку  нехорошо, а все верил - выкупит брат. Пошел поглядеть.
Нагнулся  над  дудкой,  а снизу ему ровно посветил кто. Видит- на дне-то как
окно  круглое  из  толстого-претолстого  стекла,  и  в  этом  стекле золотая
дорожка  вьется. Снизу на Пантелея какая-то девчонка смотрит. Сама рыженька,
а  глаза  чернехоньки, да такие, слышко, что и глядеть в них страшно. Только
девчонка  та  ухмыляется, пальцем в золоту дорожку тычет: "Дескать, вот твое
золото,  возьми  себе.  Не  бойся!" Ласково вроде говорит, а слов не слышно.
Тут и свет потух.
     Пантелей   испугался  сперва:  наважденье,  думает.  Потом  насмелился,
спустился в яму. Стекла там никакого не оказалось, а белый камень - скварец.
На казенном прииске Пантелею приходилось с камнем-то этим биться. Попривык к
нему. Знал, как его берут. Вот и думает:
     "Дай-ко попытаю. Может, и всамделе золото тут".
     Притащил, что подходящее, и давай камень дробить в том самом месте, где
золотую  дорожку  видел.  И  верно - в камне золото и не то что искорками, а
большими  каплями да гнездами сидит. Богатимая жилка оказалась. До вечера-то
Пантелей  чистым  золотом  фунтов пять либо шесть набил. Сходил потихоньку к
Пименову, а потом и приказчику объявился.
     - Так и так, желаю на волю откупиться.
     Приказчик отвечает:
     -  Хорошее  дело,  только  мне  теперь  недосуг.  Приходи  утречком. На
прохладе об этом поговорим.
     Приказчик  по  костькиному-то  житью,  понятно, догадался, что деньги у
него  были немалые. Вот и придумывал, как бы Пантелея покрепче давнуть, чтоб
побольше  выжать.  Только  тут,  на  Пантелееве счастье, рассылка из конторы
прибежал и сказывает:
     -  Нарочный приехал. Завтра барин из Сысерти будет. Велел все мостки на
Полдневную хорошенько уладить.
     Приказчик,  видно,  испугался,  как  бы  все у него из рук не уплыло, и
говорит Пантелею.
     - Давай пять сотенных, а по бумаге четыре запишу.
     Сорвал-таки сотнягу. Ну, Пантелей рядиться не стал.
     "Рви, - думает, - собака, - когда-нибудь подавишься".
     Вышел  Пантелей  на волю. Поковырялся еще сколька-то в ямке на огороде.
После н вовсе золотишком заниматься перестал.
     "Без него" - думает, - спокойнее проживу".
     Так  и  вышло. Хозяйство себе завел, не сильно большое, а биться можно.
Раз только с ним случай вышел. Это еще когда он женился.
     Ну,  он  кривенькой  был. Невесту без затей выбрал, смиреную девушку из
бедного  житья.  Свадьбу  попросту  справили.  На другой день после венца-то
молодая поглядела на свое обручальное кольцо и думает:
     "Как  его  носить-то. Вон оно какое толстое да красивое. Дорогое, поди.
Еще потеряешь".
     Потом и говорит мужу:
     - Ты что же, Пантюша, зря тратишься? Сколько кольцо стоит?
     Пантелей и отвечает:
     -  Какая  трата,  коли  обряд  того  требует.  Полтора рубля за колечко
платил.
     - Ни в жизнь, - говорит жена, - этому не поверю.
     Пантелей поглядел и видит - не то ведь кольцо-то. Поглядел на свою руку
-  и  там вовсе другое кольцо, да еще в серединке-то два черных камешка, как
глаза горят.
     Пантелей,  конечно,  по этим камешкам сразу припомнил девчонку, которая
ему  золотую  дорожку  в  камне  показала,  только  жене  об этом не сказал.
"Зачем, дескать, ее зря тревожить".
     Молодая  все-таки не стала то кольцо носить, купила себе простенькое. А
мужику  куда  с  кольцом?  Только  и поносил Пантелей, пока свадебные дни не
прошли.
     После костькиной смерти на прииске хватились:
     - Где у нас плясунья-то?
     А  ее  и  нет.  Спрашивать  один  другого  стали - откуда хоть она? Кто
говорил  -  с  Кунгурки  пристала,  кто  - с Мраморских разрезов пришла. Ну,
разное.  Известно, приисковый народ, набеглый... Досуг ему разбирать, кто ты
да каких родов. Так и бросили об этом разговор.
     А золотишко еще долго на Рябиновке держалось.


        ЖАБРЕЕВ ХОДОК

     В Косом-то Броду, на котором месте школа стоит, пустырь был. Пустополье
большенькое,  у  всех  на  виду,  а не зарились. Нагорье, видишь. Огород тут
разводить  хлопотно,  -  поту  много, а толку мало. Ну, люди и обегали. Всяк
выбирал себе полегче, да посподручнее.
     А  раньше-то, сказывают, тут жилье было. Так стрень-брень избушечка, на
два  оконца,  передом  напрочапилась, ровно собралась вперевертышки под гору
скакать.  Огородишко  тоже,  банешка.  Однем словом, обзаведенье. Не от силы
завидное,  а  на примете у людей было. По всей округе эту избушку знали. Жил
тут  старатель один, Никита Жабрей прозывался. Мужик в годах. Как говорится,
детинка  с сединкой. Молодым впору такого дедком звать, а еще в полной силе.
На  работе  редкий  против  него  выдюжит. Из себя был старик видный, только
такой  молчун,  будто  вовсе  говорить  не  умеет, и характером - не задень.
Никого близко к себе не подпускал. Недаром, видно, его Жабреем звали.
     Этот Жабрей в одиночку больше старался, места новые искал и, случалось,
находил. Придет тогда в деревню и сам скажет:
     - Вот, мужики, там-то попадать золотишко стало.
     И,  верно,  стараться можно. Когда и вовсе ладно. Только за Жабреем еще
одну  тайность  знали.  Не  один  раз  он  при больших деньгах бывал. Никто,
понятно,  не  видал, откуда те деньги Никите приходили, а по народу разговор
шел,  что  он  тайным  купцам по золотому делу самородки сдавал. И будто все
самородки на одну стать: как лапоточки, ростом махонькие, а веские. И то еще
диво  -  как  по  ступенькам  на  прибыль шли; сперва были по фунтику, потом
больше да больше, а стать одна - лапоток!
     Тайные  купцы, да и старатели тоже сильно охотились подглядеть, в каком
месте  Жабрей  такие  лапоточки  добывает,  да  толку  не  выходило. Никита,
видишь,  знал, что за ним досматривают, и свою сноровку имел. Водит-водит за
собой  этих  доглядчиков,  а  как темно станет - он в лес. Найди-ко, в какое
место за ночь он по лесу уберется.
     К  жабреевой  жене подсыл делали, а тоже зря. Жабреиха, видишь, как раз
мужу  подстать.  Старуха,  прямо  сказать,  колючая,  без  рукавиц  к ней не
подходи, и на разговор крутая. Кто без заделья придет, так она дальше порогу
и в избу не пустит. Не успеет человек усы расправить да вымолвить:
     - Здравствуй, бабушка!
     А она его торопит:
     - Еще что скажешь? По какому делу пришел?
     Тот, понятно, курлыкает:
     - Как, мол, живете-можете со старичком-то? Все ли по-хорошему?
     -  А  так,  -  отвечает,  -  живем:  в  люди не ходим, себе не зовем, а
незваного по рылу помелом.
     Поговори вот с такой!
     Какие   бабеночки   с  задельем  подбегали,  будто  взаймы  перехватить
того-другого по хозяйству, с теми по-разному обходилась. Иной сразу отрежет:
     - Не припасла про тебя, и напредки ко мне не ходи!
     Другой  без  отказу  дает,  что попросит. Мучки там, маслица, картошки,
либо  еще чего и про отдачу никогда не спросит, а лишнего слова все равно не
скажет.  Только  гостьюшка пристроится посудачить, Жабреиха таз да вехотку в
руки и говорит:
     -  Беги-ко, Степаня, домой! Ребята ведь у тебя. Дела-то побольше моего.
Я вон и то мыть собралась, а ты сидишь, будто от простой поры !
     Так и жили Жабрей с Жабреихой от людей на отшибе.
     Случалось,  конечно.  Жабрею и в артелках стараться. Это когда он новое
место  укажет.  С  почтеньем его принимали. Работник без укору, не то что за
двоих, за троих ворочает и по золоту знающий - кто такому откажет. Только не
подолгу  он  на  людях  жил.  Чуть что выйдет - сейчас в сторону. На артели,
известно,  мало  ли  бывает.  Перекоры  по  работе  пойдут,  мошенство какое
откроется,   поучить,  может,  кого  требуется,  а  Жабрею  это  невперенос.
Послушает, как народ загамит, да и выронит свое словечушко:
     - Загудело, комарино болото! Слушай, кому охота, а мне не с руки!
     Скажет  так-то,  плюнет,  подхватит  кайлу да лопатку, ковш да мешок за
спину - и пошел. Коли получка есть,- и то не покажется.
     Раз  так-то  ушел  -  и  надолго. В живых его считать перестали, а он и
объявился.  По  самой-то  троицкой  воде,  как  все  ручейки  на полную силу
играют, выплыл.
     Год  тогда,  сказывают,  худой издался. С золотишком заминка вышла. Ну,
старателям  и  вовсе  невесело было. Большой праздник, а им и погулять не на
что.  Толкуют об этом, жалуются, смекают, к кому бы припаиться на стаканчик,
да  тут  и  увидели  -  по  полевской  дороге  идет  Жабрей,  и  все  на нем
новешенькое. Примета ясная - при деньгах он, и сейчас на всю деревню гулянка
будет.
     Так и вышло. Первым делом зашел Никита в кабак, сыпнул на стойку рублей
и говорит целовальничихе:
     - Цеди, Ульяна, всем допьяна! Пускай ни один комар не гудит, что Никита
Жабрей свою долю в кошельке зажал, людям не показал. Гляди - вот она!
     А сам сыплет да сыплет рубли.
     Народ  знал,  что  Никита  начистоту  гуляет, до последнего рубля и без
покору,  -  живо  со  всей  деревни  сбежались.  Иные,  конечно, с простоты:
почему-де  не  выпить,  коли  наливают,  а  больше того с хитрости: про себя
думают, не распояшется ли Жабрей, не проговорится ли о местечке, где золотые
лапоточки  плетут.  Только  Жабрей свою меру знал. Выпьет, сколько ему надо,
сыпнет еще на стойку и накажет целовальничихе:
     -  Гляди, Ульяна, наливай безотказно. Мужикам простого, девкам, бабам -
красненького.  Кто сколько поднять может. Коли перепьют - доплачу, не допьют
- твой барыш. С утра по другому расчету пойдет.
     Целовальничиха рада-радехонька, на четыре стороны развертывается: одной
рукой  наливает,  другой  -  рубли загребает, Жабрею кланяется: дескать, все
сделано будет, а сама мужу шепчет:
     - Гони-ко, Иван, на винокурню, вези хоть две бочки, а то не хватит.
     Из кабака Жабрей по своему обычаю в лавку, а там его давно ждут. Торгаш
тоже  дошлый  был.  Деревнешка  хоть  маленькая,  а на случай старательского
фарту  всегда  в  лавке  дорогой  товар был, из того числа, что деревенскому
человеку вовсе ни к чему.
     Никита  из этого товару обнов наберет своей старухе. Ну, шаль ковровую,
как  полагается, башмаки с пряжкой, шелку цельный кусок, еще что поглянется.
Себе тоже обнов накупит и говорит торгашу:
     - Снеси моей старухе. Никита, мол, Евсеич кланялся и велел сказать жив-
здоров,  скоро домой придет. Пущай капустных пельмешков настряпает да кваску
наготовит. Не меньше двух жбанов.
     Торгаш убежит, а Никита в лавке сидит, дожидается. Потом спрашивает:
     - Ну, что?
     - Да ничего, - отвечает, - отдал.
     - Что старуха говорит?
     -  Взяла,  -  отвечает,  - обновы, в угол бросила, а ничего не сказала.
Никита не верит:
     - Не может этого быть, чтоб мужнино подаренье без слова приняла.
     Торгаш тогда и говорит:
     - Три только слова и было.
     - Какие,-спрашивает,-слова?
     - А как приняла обновы, вздохнула и молвила: "Ох, старый дурак!"
     Никита смеется;
     -  Верно  говоришь!  Старухин  обычай.  Все, значит, в добром здоровье.
Торопиться некуда. Давай ребят потешим маленько. Тащи решетку!
     Торгаш уж знает дело. Притаскивает рудничную решетку и спрашивает:
     - Сколько велишь навешать и каких?
     -  Сыпь на глазок, с верхом! Всякого сорту, только в бумажках, гляди, а
голых не надо!
     Торгаш,  конечно, без мошенства не может. Какие конфетки подешевле, тех
сыплет  больше,  а которые подороже - тех самую малость, а считает наоборот.
Ну,  Никита  к  тому  не  вяжется.  Отдает  деньги  и  выходит с решеткой на
крылечко,  а ребята со всей деревни сбежались. Только у крылечка не стоят, а
поблизости  игры  завели:  кто  - в бабки, кто - шариком, девчонки - опять в
свои  игры.  Они, видишь, знали жабрееву повадку: коли увидит, что его ждут,
назад решетку унесет.
     Ребята  и  прихитрятся,  будто  ничем-ничего  не знают, а просто играть
сбежались.
     Никита  видит  -  не ждут его, и давай горстями во все стороны конфетки
швырять.  Ребята,  конечно, конфетку не часто видали, кинутся подхватывать -
свалка  тут  пойдет. Коли по нечаянности кого сшибут, либо лбами стукнутся -
Жабрей  ничего,  -  смешно  ему,  а  коли  расстервенятся и до драчишки дело
дойдет, - тут зубами скрипнет, бросит решетку и вымолвит:
     - От комаров, видно, комарята и родятся!
     Потемнеет  весь  -  и  домой. Заберется на свою горушку, пристроится на
завалинке  и  заведет  голосянку.  И  тут к нему не подходи: всякого сшибет.
Одной  старухе  свободно.  В деревне по случаю жабреевой гулянки шум да гам,
песни поют, пляски заведут, а Жабрей сидит на горушечке да тянет одно:
     - Комары вы, комары, комарино царство.
     Ночью  уж  старуха  уведет  его  в  избу,  а  проспится - с утра все по
порядку.  Сперва  в кабак, потом обновы старухе покупать, и ребятам конфетки
разбрасывать.  У  старухи,  бывало дело, полный угол обнов накопится. Потом,
как  денег не станет, тому же торгашу за десятую копейку сдавала. За которое
плачено полсотни - за то пятерку, за которое десятка сорвана - за то рубль.
     Когда у ребят дележка без драки пройдет, в тот день Жабрей до вечера по
деревне  гуляет. С другими старателями песни поет, пляшет тоже, а домой все-
таки  один  идет,  никого ему не надо. Если кто и вовсе подладится к Жабрею,
все равно откажет:
     - Друг ты мне, а на горушку ко мне не ходи! Не люблю.
     Так  и  шла  гулянка,  пока  все деньги не выйдут. Только на этот раз с
первого дня другой поворот вышел.
     Вынес  Никита  решетку  с  конфетками,  стал  разбрасывать. А в ребятах
случился  парнишко один, Дениско Сирота его звали. Годами еще молоденький, а
долговязый. Другие парнишки, его-то ровня, дразнили:
     - Дениско, переломись-ко, вровень пойдем!
     По  сиротству  этот  парнишко  давно  в  песковозах ходил и по росту за
большого  считался.  Ну,  все-таки молодой умок - ему любопытно поглядеть на
жабрееву  гулянку.  Дениско и подобрался поближе к лавочному крылечку и тоже
будто  с  ребятами  играет.  Как  все  кинулись  на подхват конфетки ловить,
Дениско стоит и смотрит. Никита увидел, кричит ему:
     - Ты, долган, что не ловишь?
     И   бросает  ему  целую  горсть.  Другие  ребята  налетели,  а  Дениско
отодвинулся маленько, чтоб его с ног не сшибли. Никита тогда и спрашивает:
     - У тебя, Дениско, что? Спина болит?
     -  Нет,  - отвечает, - спина не болит, а не к чему мне это. Я, поди-ко,
большой.
     -  А  коли  большой,  -  говорит Никита, - ступай в кабак. Выпей за мое
здоровье хоть красного!
     -  Мне,  -  отвечает,  -  мамонька перед смертью наказывала: "До полной
бороды в рот капли вина не бери, а дальше, как знаешь".
     Никита удивился:
     -  Вон  ты  какой!  На,  нето!  -  и  бросает ему сколько-то серебряных
рублевиков. Только Дениско их не поднимает да еще говорит:
     - Милостинку теперь не собираю. Вырос - свой хлеб ем.
     Никита, конечно, разгорячился. Заревел на других ребятишек:
     - Отойди в сторонку! Сейчас погляжу, какая у этого гордыбаки сила!
     Выхватил из-за пазухи пачку крупных денег и хвать ими перед Дениском. А
тот, видно, тоже парнишко с норовом, говорит:
     - Сказал - милостинку не собираю, а с собачьего бросу и подавно.
     Никита  от таких слов себя потерял: стоит - уставился на Дениска. Потом
полез  рукой  за  голенище,  выволок  тряпицу, вывернул самородку, - фунтов,
сказывают, на пять, - и хлоп эту самородку под ноги Дениску, а сам кричит:
     - Не хвастай через силу! Это ты у меня подымешь!
     Ну,  Дениско,  -  то ли он такой упорный пришелся, то ли цены настоящей
самородку не понимал, - не поднял.
     Поглядел только да сказал:
     - Такой бы лапоток самому добыть лестно, а чужого мне не надо.
     Повернулся  и  пошел.  Никита опамятовался, подбежал, подобрал деньги и
самородку и кричит Дениску:
     - Тебе хоть что надо?
     -  Ничего,  -  отвечает,  -  не  надо. Поглядеть приходил, как ты перед
народом удачей хвастаешь.
     Никите  обидно,  что  парнишке  его  укорил, а смолчал. Маленько погодя
кричит вдогонку:
     - Дениско, воротись-ко!
     А ребята подхватили:
     - Дениско, переломись-ко! Дениско, переломись-ко!
     Дениско   ничего,   подошел   спокойно.  Тогда  Никита  и  говорит  ему
потихоньку, чтоб другие не слышали:
     -  Ты,  парень,  прибеги-ко  ко  мне  утречком, как вовсе трезвый буду.
Может,  я тебе скажу про мурашину тропку, а дальше сам за себя отвечай. Коли
пустят  тебя  каменны  губы,  так  салку  нехитро на горячую, либо на мокрую
отворотить. Тогда и лапотков добудешь.
     -  Ладно,  -  отвечает,.  -  дядя  Никита.  Спасибо  скажу, коли дорогу
укажешь.
     -  Это, - говорит Никита, - не за спасибо, а за то, что жадности в тебе
не видно. Давно такого присматриваю.
     Поговорили  так  и  разошлись а больше им свидеться не довелось. Жабрей
после  этого  случаю  сразу к себе на горушку уплелся. Потихоньку шел, вроде
крепко  задумался и про комаров в этот день голосянку не тянул. Видели люди,
- он со старухой на завалинке сидел. Долго сидели, как молодожены какие, и о
чем-то судили да дружно так. Деревенские прямо диву дались.
     - Глядите-ко, Жабрей с Жабреихой наговориться не могут. Не иначе, перед
смертью.
     Шутили,  конечно, а так оно и вышло. Наутро прибежал Дениско к Жабрею и
видит  -  все  двери  целехоньки, а в сенках и в избе все в полном разбросе:
кое  опрокинуто,  кое  перевернуто,  кое  в  щепы  разбито.  Посередке  избы
тяжеленный лом-черемуха, а людей никого нет.
     Дениско забеспокоился, побежал в деревню, рассказал, так и так, неладно
у  Жабреев.  Народ,  хоть  с  похмелья,  сразу  побежал  на  горушку.  Стали
разглядывать,  как да что. По начальству дали знать. Ну, разобрать толком не
могли.  Одно  видно-воевали  тут  крепко,  в потемках почем зря хлестали и в
голбце  рылись,  а  одежду  не в шевелили и обновы, как бросила их старуха в
угол,  тут  и  лежат.  Крови  не  оказалось, и следов на земле около избы не
видно.  Место, видишь, плотик да камень, следов оно не держит. И то сказать,
вся деревня сбежалась, что и было - все затоптали.
     Начальство,  понятно,  караул  к  пустому месту поставило и давай народ
доспрашивать, кто что сказать мог.
     На то выходило, что из деревенских завинить некого; кто в ту ночь вовсе
без  гач  пьяный  лежал,  кто  у других на глазах был. И на то намекали, что
хитники  из Кунгурки приходили, потому - тамошнего тайного купца подручников
в  деревне  видели.  Многие  на  того  купца доказывали, как он не раз людей
подговаривал  за Никитой подглядывать. Только разве такого завинят, коли все
начальство  им  задарено?!  На  то повернули, что Дениско Сирота первый тому
был  подводчик.  Ему,  дескать, Никита деньги, самородку показывал, и не зря
этот парнишко утром тут оказался.
     Подлость,  конечно,  а  взяли  парнишка  в  острог,  да  и мытарили там
сколько-то  годов. Купца, значит, тем выгородили и будто свое дело сделали -
виноватого нашли. Привычно им так-то вертеться было.
     В  деревне  про Дениска скорехонько забыли. Приисковый народ, известно,
не  больно  на  людей  памятлив.  Мала ли с кем случается сбегаться. Своих у
Дениска  не  было,  -  кто  о нем печалиться станет. А он сидит в остроге да
думает - вот найдут Жабреев, и все по правде откроется.
     Ну,  все-таки  Дениска  выпустили.  Вовсе  большим он в деревню пришел.
Первым  делом  ему  охота  узнать,  что про Никиту с женой слышно и кто в их
избушке  живет.  Спросил,  а никто не знает, и на горушке званья от жилья не
осталось. Известно, бесхозяйственный дом недолго стоит, живо его разнесут, а
тут  еще  припомнили,  что хитники в голбце чего-то искали. Ну, и давай тоже
рыться. Все перерыли, и на месте жабреева обзаведенья стал пустырь с ямами.
     Дениску  это обидно показалось. Вот, дескать, знающий по золоту человек
был.  Богатства  не  нажил,  все  людям  раструсил. Места новые показывал. И
старуха худого людям не делала, а только и осталось, что пустопорожнее место
с ямами.
     Пошел  на горушку, сидит там да раздумывает. И то ему на память пришло,
что Никита говорил, когда к себе звал.
     "Про какую это мурашину тропку он сказывал? И что это за каменны губы?"
     Думал-думал, на том решил:
     "Мурашиных  тропок  мало  ли.  Кто их разберет, которую надо, а каменны
губы поискать можно. Не набегу ли ненароком?"
     Надумал  так, да тут и углядел - у самой мурашиной тропки сидит. Тропка
как  тропка.  Мурашики по ней ползут, только все в одну сторону, а встречных
не  видно.  Дениску  это  любопытно показалось. "Дай, - думает, - погляжу, в
каком  месте  у них хозяйство". Пошел около этой тропки, а она куда-то вовсе
далеко  ведет.  И  то  диво  -  мурашики будто больше стают, и как где место
пооткрытее, там видно, что на лапках у них вроде искорок.
     Что  за  штука?  Взял одного, другого, посмотрел. Нет, ничего не видно.
Глаз  не берет. Пошел дальше и опять примечает: растут мураши на ходу. Опять
возьмет  которого  в  руку  и давай разглядывать. Видно стало, что на каждой
лапке  как капелька маленькая прильнула. Дениску это вовсе удивительно, он и
шагает  вдоль  тропки.  Так  и  вышел  на  полянку, а там из земли два камня
высунулись,  ровно  ковриги исподками сложены: одна снизу, другая сверху. Ни
дать, ни взять - губы.
     Мурашиная  тропка как раз к этим губам и ведет, а мураши как на полянку
выйдут,  так на глазах и пухнут. Их боязно и в руку взять: такие они большие
стали.  А на лапках явственно разглядеть можно, как лапотки надеты. Подойдут
к каменным губам - и туда. Ходок, видно, есть.
     Денис  подошел  поближе  поглядеть,  и  каменны губы широко раскрылись,
дескать, ам!
     Денис  испугался, понятно, отскочил, а губы не закрываются, будто ждут,
и  мураши  идут  своей  прямой  дорогой  прямо  в  эти губы, ровно ничего не
случилось.  Денис  осмелел  маленько,  подошел поближе, заглянул, что там, и
видит  -  место  туда скатом крутым идет, вроде катушки, только самой вязкой
глины. Прямо сказать, плывун, чистая салка. По этому плывуну мураши и то еле
пробираются.  Нет-нет,  и  лапотки  свои  оставляют,  только не одинаково. У
иных  салка  сразу  их снимет, и дальше тот мураш легонько идет. Другой ниже
спускается  и прямо на виду в росте прибывает. Вошел, скажем, в каменны губы
ростом  с большого жука, а шагнул дальше - вырос с ягненка, еще ниже подался
-  стал  с  барана,  с  теленка, с быка. Дальше и вовсе гора-горой ползет, и
лапти  у  него,  может, по пуду, а то больше. Пока лапти в салке не оставит,
потихоньку  идет, а как снимет все до одного, так и пойдет скользить не хуже
плавунца, и в росте больше не прибывает.
     Денис понял тогда, из какого места золотые лапотку приходили, только то
ему  невдомек,  как  Никита  этой  страсти - больших-то мурашей - не боялся.
Подумал  так,  а  мураши  и стали один по одному уходить, и новых к каменным
губам больше не подходит.
     "Вон,  -  думает,  -  что! Перемежка, видно, тоже бывает, а вот надолго
ли?"
     Про  лапотки  он  так  понял, что их можно прямо рукой из салки добыть.
Дениса  и  потянуло  попытать  свою  долю,  - хоть сверху маленько порыться.
Только  и то смекает, как по такому крутику без каелки обратно выбраться. Он
и  стал  искать,  нет ли поблизости каряжинки, либо жердинки суковатой, да и
углядел  в  кусте  бадейку.  Небольшая  бадейка,  а  широконькая. Тут дровца
наготовлены,  около  них  каелка  да  две  лопатки:  одна  железная,  другая
деревянная.
     Денис  по  приискам  с  малых лет мытарился, понял - к чему это. Забрал
лопатки,  кайлу, бадейку, дровец тоже охапочку на поясе прихватил, подошел к
каменным  губам,  а  они  и закрылись. Как два камня один на другом лежат, и
никакого ходу тут не бывало.
     Запечалился  Денис,  а что сделаешь? Кайлой такие камни не разворотить.
Хотел  он  обратно  в кусты все составить, да губы опять и открылись. Широко
так  и  будто  пошевеливаются  -ам! ам! Ну, Денис не струсил, раздумывать не
стал  -  сразу  вниз полез. В салке, конечно, лапотков золотых не оказалось,
они ниже, в песках загрузли, только добраться до них, кто умеет, недолго.
     Салку,  известно, у нас на горячую железную лопату берут, а того лучше,
на мокрую деревянную - так блином и поддевай. Денис живо привесился, очистил
место  и  давай из песка золотые лапотки выковыривать. Много нарыл больших и
маленьких. Только глядит - темней да темней стает, губы закрываются. Денис и
смекает:
     -  Видно, я пожадничал, куда мне столько? Возьму две штуки. Одну Никите
на помин, другую себе - и хватит.
     Надумался так- губы и раскрылись - выходи, дескать. С каелкой по какому
хочешь  скату  вылезти  просто.  Прихватится,  подтянется  - и дальше. Вылез
Денис  и всю орудию на старо место поставил. Один лапоток, который поменьше,
в  сапог  запрятал,  а  другой,  точь-в-точь  такой,  как у Никиты видел, за
пазуху сунул и сразу в Кунгурку пошел.
     Нашел там тайного купца, про которого разговор был, подкараулил в тихом
месте и спрашивает:
     - Хочешь к паре купить?
     Достал  из-за  пазухи  лапоток,  да  и показывает из своей руки. Купец,
понятно, обрадовался:
     - Почем золотник!
     Денис и говорит:
     - Даром отдам, коли укажешь, куда Никиту со старухой запрятал.
     Купца, видно, жадность одолела, не поостерегся и говорит:
     - У Мраморского разреза, в старый ширф сбросили.
     - Показывай! - говорит Денис.
     Пошли. Указал купец:
     - Это место!
     - Получай тогда! - Денис развернулся и хлоп купца самородкой по лбу.
     Самородка-то - она фунтов на пять была. Понимай, что выйдет, коли такой
штукой по лбу свистнуть да еще с полной охотой.
     Вскорости этого купца нашли, и золотой лапоток рядом положен - дескать,
этой печатью приложено.
     Потом  из-за  этой золотой печатки чуть всех судей не засудили. Каждый,
видишь,  хотел  ее  себе  прикарманить,  а  другие  не давали, жаловались по
начальству - такой-то, дескать, вор, грабитель, его по всей строгости судить
надо.  До  той  поры  это дело тянули, пока до главного судьи не дошли. Тот,
понятно, сразу решил:
     -   Надо,  -  говорит,  -  мне  эту  печатку  домой  свозить,  кислотой
опробовать, - точно ли золотая?
     Увез  золотой  лапоток  и  сразу  его  в потайной сундук, а сам взял от
старого   подсвечника  обломок,  почистил  его  маленько,  привез  обратно и
говорит:
     - И рядом с золотом эта штука не лежала.
     Все,  конечно,  видят,  - на глазах мошенство сделано, да жаловаться на
главного судью не посмели. А он радуется, про себя похваляется:
     - Ловко я их обставил! Недаром, видно, меня главным судьей поставили.
     Приехал  домой  и первым делом полез в потайной сундучок, а его, видно,
проел  червячок:  ничего  нет.  Хвать-похвать  - найти не может. Был золотой
лапоток, а стала сквозная дырка. В горсть ее не возьмешь.
     И  Дениса  тоже, сколько ни искали, найти не могли. Он, видно, в Сибирь
либо куда в другое место подался.
     О каменных губах маленько разговаривали, в котором то есть месте искать
их.  На  то  намекали,  что  близко Денисовского рудника, только настояще не
знаю.  Чего  не знаю, того не знаю, выдумывать не согласен. Привычки к этому
нет.


        ЗОЛОТЫЕ ДАЙКИ

     Кто-то   сказывал,  что  дайки  -  чужестранное  слово.  Столбик  будто
по-нашему  обозначает.  Может,  оно  так и сходится, только наши березовские
старики смехом смеялись, как такое услышали.
     - Какое же, - говорят, - чужестранное, коли чисто по-нашему говорится и
у  здешних раньше в словинку входило. Вроде заклятья его берегли. Не всякому
из  своих  сказывали.  Как дойдет до настоящей породы, так кто-нибудь в этом
сведущий  и  бормочет  ту словинку. Пустяк, конечно. Пустословье одно, вроде
ребячьей приговорки, да к тому речь, что дайка тут родилась, в нашем заводе,
и  не  след  ее  чужим людям отдавать. Себе пригодится. Может, в ней, в этой
самой  дайке, вся маята первых золотых добытчиков завязана. Поворошить такое
-  старикам  услада,  молодым - наученье. Пусть не думают, что деды- прадеды
золотые  пенки  снимали. Тоже, небось, и рук не жалели и часов не считали, а
сколько  муки приняли, то по нынешнему времени и не поймешь сразу. Известно,
в  чем  понавыкнешь, то всегда легко да просто кажется, а ведь сперва не так
было.  На  деле с нашим березовским золотом вовсе мудрено вышло. Как нарочно
придумано, чтоб до концов не добраться.
     Ведь с чего началось? Искал Ерофей Марков дурмашки да строганцы и нашел
в  той  яме  золотые комышки. Вроде и просто, а как подумаешь, - большая это
редкость,  чтоб  в  здешнем  жильном золоте отдельно комышек найти. Золото у
нас,  поди-ка,  полосовое,  полосами  в  земле  лежит и крепко в тех полосах
заковано.  Посвободнее  маленько  только в жилках, кои те полосы пересекают.
Наши  старики,  как  потом  научились  эти  поперечные  жилки  выковыривать,
приметку оставили:
     "В  которой  жилке  турмалин  блестит  либо  зеленая  глинка  роговицей
отливает,  там золота не жди. А вот когда серой припахивает либо игольчатник
-  руда  пойдет,  айконитом-то  которую  зовут,  там, может статься, комышек
готовенького золота и найдешь".
     Вот  на такую-то редкость Ерофей и наскочил, да еще в ту пору, когда по
всей  нашей  земле  золота  добывать  не умели. И немцы, которых в городе за
сведущих  кормили,  тоже в этом деле кукарекать не навыкли. Видимость только
делали, будто что разумеют.
     Ну,  вот...  Нашел  Ерофей  Марков золота, принес по начальству, честно
указал  место, а стали искать - даже званья не оказалось. Как быть? Пришлось
нашему  первому  золотодобытчику  голову на плахе держать да под палачевским
топором клясться-божиться:
     - Места не утаил, а куда подевалось золото, того не ведаю.
     А ему обещают:
     - Как в срок не укажешь место, голову отрубим.
     При таком-то положении недолго умом повихнуться. Неведомо кого просить-
молить  станешь,  а  то  и грозиться примешься. Это уж кому что подойдет. Не
один Ерофей из-за золота сна-покоя лишился. У других, кто про находку узнал,
тоже  руки  зачесались:  мне бы! Разговоры всякие про золото пошли. Которое,
может,  и от тогдашних шарташских стариков в те разговоры налипло. Ерофей-то
из Шарташа происходил. Коренной тамошний житель. А в Шарташе в ту пору самое
что  ни есть кержацкое гнездо было свито. Когда еще нашего города и в помине
не  было,  туда, на глухое место у озера, и набежало скитников- начетчиков с
разных  концов.  Иные,  сказывают, с Выгорецких каких-то пустынь, другие - с
Керженца-реки.   Этих,   видно,   больше,   потому   шарташеких  и  прозвали
кержаками.  Скитов,  мужских  и женских, порядком тут поставлено было. И все
эти скитники-начетчики большую силу в народе имели.
     Конечно,  и  скитники  не  одним дыхом да молитвой живут, тоже хлебушко
едят и от медку не отказываются. Вот они и давали народу ослабу.
     "Вы,  дескать, в миру живете, вы и трудитесь, как всякому полагается, а
мы  молиться  станем. Чем лучше нас кормить будете, тем молитва доходчивей."
Только  и про то скитники наказывали, чтоб с бритоусами да табашниками народ
не якшался:
     -  Они  вас  живо  под  печать  антихристову  подведут.  Не  смигнешь -
припечатают!
     Ясное  дело, боялись, как бы народ не перестал их слушаться. Вот страху
и  нагоняли.  А  народ, хоть в потемках ходил, разумом не обижен: скитников-
начетчиков  слушал,  а  про  себя  то  соображал, что ему лучше. Как стали в
здешних  местах  город  строить, шарташские и запохаживали поглядеть, что за
люди  появились и какую думку имеют.
     Скитники  забеспокоились,  зашипели:  "Кто  с городскими свяжется, тому
царства божьего не видать".
     Только  ведь  не  зря  говорится:  "Который  огонь  не видишь, о том не
думаешь,  а к ближнему костерку всякого тянет". А тут, считай, вовсе большой
по  тому  времени  костер развели, когда наш-то город ставили. Ну как - реку
перехватить,  крепость  поставить, завод на всякое железное дело, чтоб якоря
ковать,  ядра  лить,  посуду делать. Каменное дело тут же. Шарташским и было
около   чего   походить,   чему  подивиться.  Скитники  вовсе  всполошились,
проклятием  грозить  стали.  Иные,  понятно,  испугались,  а  которые крепко
залюбопытствовали,  тех  не  проняло.  В  числе  этаких-то и оказался Ерофей
Марков.  Его,  надо  думать,  каменная  сила  захватила. Она, известно, кого
краешком  зацепит, того не выпустит. Нашел один камешок, стал другой искать,
а там третий где-то близко. Его найти непременно надо. Так и пошло.
     Скитникам  это  не  любо, а проклинать все ж таки боятся: если этого не
проймешь,   с   другими   сладу   не  будет.  Ерофей  это  по-своему  понял:
притерпелись  старики.  После  этого  он и сторожиться не стал, а они за ним
неотступно   доглядывали.   Как  нашел  Ерофей  золото,  скитники  живо  это
пронюхали и шум подняли.
     -  Гляди-ка,  что  Ерофейко  наделал!  Золотого змея из эемли выпустил!
Погибель  скитам  нашим!  Погибель!  Набегут  бритоусы  и  всю  нашу пустыню
порушат.  Убить  Ерофей-ку  мало,  а место зарыть, чтоб золотой змей силу не
взял!
     Ну,  нашлись  такие, кто этих скитников послушался. Ночью к яме вывезли
возов десяток чего попало и завалили место. Скитники одно приговаривают:
     - Вали больше, чтоб золотому змею ходу не было!
     Немцам, коим доверили оглядеть ерофееву яму, эта скитническая дурость к
руке  пришлась.  Немцы,  может,  и  догадались  о  подсыпке,  да  им-то что!
Поковырялись  для  видимости,  нашли  вовсе  другое, чему тут не место, да и
потянули  Ерофея  к  ответу,  как  за обман. А скитники шарташские радуются:
отвели беду, сохранили пустыню.
     Только  и  в  Шарташе  не все так думали. Нашлись такие, что по-другому
поняли и начали перешептываться:
     - Ерофей-то, верно, золото нашел. Порыться бы кругом того места. Может,
и нам покажется. С золотом и пустыню можно по боку. Пусть, кому надо, за нее
держится, а нам и без нее не тоскливо.
     Скитники-начетчики прослышали, грозятся:
     - Проклянем, кто посмеет ерофейкин погибельный путь торить!
     Только когда это бывало, чтоб молодые во веем стариков слушали. Недаром
слово  молвлено:  старому - с молодым и во сне не по пути - разное грезится.
Сколько  старики  ни угрожали, у молодых ерофеева находка из ума не выходит.
Которые  посмелее, те стали около ерофеевой ямы всякие дела себе выискивать.
Кто,  скажем, корягу для кормовой колоды на том самом месте нашел. Кто опять
виловище  выбирает,  а  оно  у  той  же  ямы  выросло.  Скитники видят, - не
пособиться им без самой большой острастки, собрали всех шарташских поголовно
и давай дудеть:
     - Кто станет около ерофейкиной ямы топтаться, того из Шарташа выгоним и
семью не пощадим!
     Про  то  скитники, видно, забыли, что пугать асе ж таки с опаской надо.
Кто  испугается,  а кто и нет. Бывает и так, что от лишней угрозы люди такое
делают, о чем раньше и не думали.
     В  Шарташе  в  ту  пору  жила одна семья - семь братьев. Стариков в той
семье  не  осталось,  но  братья  дружно держались, одной семьей жили, а все
женатые.  Посчитай,  сколь  народу!  Братья это понимали и крепко не любили,
чтоб им кто грозил. Насчет ерофеевой ямы у них до того и в помыслах не было,
а  как  стали скитники грозиться, их ровно муха укусила. Стали поговаривать,
что,  дескать, такое, почему старики не в свое дело лезут, какое у них на то
право.  Скитники  узнали,  понесли  на  братьев:  они в вере не тверды. Так,
сказывают,  и  было.  Братья без своих стариков жили, досматривать за чином-
обрядом  некому  было  они  и  обходились с божественным простенько: досуг -
помолятся,  недосуг - и без того обойдется. У стариков-начетчиков эти семеро
братьев  давно  на  примете  значились,  да  подступить к ним боялись, а тут
сгоряча и налетели. Братья, конечно, в обиде, в открытую заговорили:
     -  Не мешало бы разведать, нет ли у стариков корысти в ерофеевой яме, и
про  то  узнать  надо, почему у мужика незадача вышла. Не пьяный, поди, был,
место  хорошо заметил, а стали копать - ничего не оказалось. Не подстроил ли
кто в этом деле штуку какую?
     Сами,  понятно,  знали, кто и сколько возов вывез, чтоб следок к золоту
запорошить. Скитники-начетчики чуют, к чему клонится, вой подняли:
     -  Веру  потоптали!  Городским  табашникам  продались!  Выгнать всех из
Шарташа! Чтоб и духу не осталось!
     Братья на дыбы:
     - Попробуй! Скиты разнесем!
     За  скитников,  понятно,  заступились,  и  за  братьев  тоже.  Шарташ и
закачался,  -  на  две стороны пошел. В задор люди вошли. Всяк свое доказать
хочет. От скитников больше всех старался Михей Кончина. Мужик справный, а на
разговор  скупой.  Слово-то  у него по праздникам услышишь, а тут горячится,
кричит, кулаками грозит. И в семьях свара пошла. У одного из семерых братьев
жена в скиты сбежала: испугалась стариковских слов.
     С  этой  свары  и стали по-настоящему золото искать. Перфил, у которого
жена- то от греха в скиты ударилась, так и объявил:
     - Жив не буду, а золото найду! Тут оно где-нибудь!
     За  этим Перфилом другие потянулись, принялись землю ворошить. Все-таки
от  той  ямы,  кою Ерофей раскопал, далеко не уходили. Разговоров про золото
еще  больше стало. Всяк по-своему судит, как его искать, да от какой причины
оно   в   земле   заводится.   По   темноте   плетут   несусветное,   и   от
скитников-начетчиков  нитка  тянется  про  скованного в земле золотого змея.
Однем словом, неразбериха. До того в этих разговорах запутались, что иные от
поиску  отставать  стали. Другие, наоборот, еще усерднее за рытье принялись.
Глядишь,  то  один, то другой и наскочит на породу с золотой искрой. Блестит
въяве,  а  не  возьмешь.  Начальство  около  этих  новых  ям толчею на речке
поставило.  Стали ту породу пестами долбить, потом через огонь из нее золото
добывать.  Толку  немного  получалось, только всем видно стало, - есть в той
породе золото и добыть его можно.
     Народу  все-таки  охота добраться до тех золотых комышков, какие Ерофей
нашел.  Ну,  никак не выходило. Потом уж это открылось через одну женщину да
вовсе  зряшного  мужичонку, коего жена заставила в новом месте яму рыть. Так
вышло.  У  Михея  Кончины  в семье была его сестра. Глафирой звали. Девушка,
сказывают, пригожая и работящая. Женихов у нее хоть отбавляй. Только Михей с
этим  не  торопился: выбирал, видно. Сама Глафира тоже никого не приглядела.
Тут  вот  и подвернулся Вавило Звонец. Мужичонко, прямо сказать, незавидный.
Из  таких,  кои  больше  всего  любят  по завалинкам посидеть да побалакать.
Руки-то  ему  только на то и надобны, чтоб языку пособить: где развести, где
помахать,  где  пальцами  прищелкнуть.  Зато  языком  Вавило, как говорится,
города  брал.  Кого  хочешь  заставит  уши  развесить.  Этот Вавило Звонец и
подсыпался  к  михеевой  сестре.  На  ту пору у него беда приключилась: жена
умерла.  Ребят  хоть  не  осталось, а все-таки вдовцу несладко жить. Вавило,
значит, и стал напевать про свою участь горькую. Разжалобил девушку до того,
что  она  самоходом за него замуж выскочила. Скитники-начетчики побаивались,
конечно,  Михея,  только  и Звонец им не чужой. Подумали-подумали, окрутили,
Михей в обиде на скитников, а сестре заказал передать:
     - Больше ко мне на глаза не кажись!
     У Глафиры со Звонцом доли не вышло. Известно, сколь жена не колотись, а
если  у  мужа  один  язык в работе, так в квашне не густо. Глафира у брата в
достатке жила, впроголодь-то ей живо наскучило. Она и говорит мужу:
     - Ну, Вавило, живи, как тебе мило, а я тебе больше не жена. Потому - не
работник ты, а вроде худого ботала.
     Вавило давай улещать ее, только она не поддается.
     - Слыхала, - говорит, - сладких слов от тебя немало, да дела не видела.
     -  Вот  погоди,  -  отвечает, - дай только журавлей дождаться, увидишь,
какой я человек.
     -На   что,-спрашивает,-тебе  -журавли  сдались?  На  хвостах,  что  ли,
богатство принесут?
     Смеется, видишь, а сама залюбопытствовала маленько. Звонцу того и надо.
Который  человек залюбопытствовал, того непременно оболтает, потому из таких
был, - сам себе верил. Звонец и принялся расписывать.
     - Многие, - говорит, - золото ищут, а ни у кого настоящего понятия нет.
В  старых  списках  про  это  по  всей  тонкости  показано.  Владеет золотом
престрашный  змей,  а  зовут  его  Дайко.  Кто у этого Дайка золотую шапку с
головы собьет, тот и будет золоту хозяин.
     Глафира сперва не верит, посмеивается:
     - Журавли-то тут с которого боку пришлись?
     -  Журавель,  -  отвечает,  - в том деле большую силу имеет. В ту самую
ночь,  как  журавли  прилетят,  змей Дайко ослабу в своей силе дает. Тогда и
глуши его тайным словом!
     Глафира  и  давай  спрашивать,  что  за  тайное  слово, коим можно змея
глушить,  и  как  до  того  змея  добраться. У Звонца, конечно, на все ответ
готов.
     -  Надо, - отвечает, - в потаенном месте яму вырыть поглубже да в ней и
дожидаться,  когда  журавли  закурлыкают.  Змей Дайко, как услышит журавлей,
поползет  из земли их послушать. Весна, видишь, он и разнежится. Приоденется
для  такого  случаю.  На  голове  большущий  комок  золота  вроде шапки али,
скажем,  венца,  а  по тулову опояски золотые, с каменьями. Под землей Дайко
ходит,  как  рыба  в  воде,  только  через  яму ему все-таки ближе. Он тут и
высунет  голову.  Человек,  который  в яме сидит, должен сказать самым тихим
голосом:
     - Подай-ко, Дайко, свой золотой венец да опояски!
     От  того  тихого  голоса  Дайко  очумеет, голову маленько сбочит, будто
слушает,  да разобрать не может. Тут и хватай у него с головы золотой комок.
Коли успеешь, ничего тебе змей не сделает. С шапкой-то он силу свою потеряет
и  станет камень камнем, хоть кайлой долби. А коли оплошаешь, да поглядит на
тебя змей Дайко, - сам камнем станешь.
     Глафира смеется:
     - Такое дело и удалому по грудки, а тебе выше головы!
     Звонец  все-таки  недаром так назывался. Оболтал-таки жену, поверила, а
про  себя думает; "Заставлю испытать на деле". Вот и начала донимать Вавилу,
чтоб   поскорее   яму  в  потаенном  месте  готовил.  Тот  отговорки  всякие
придумывать  стал:  время  не  подошло,  земля не оттаяла. Только Глафира не
отступает, за ворот взяла:
     - Пойдем выбирать место.
     Вавило еще отговорку придумал: днем нельзя, - скитники увидят, а ночами
какая работа в эту пору, когда волков сила.
     Глафира свое твердит:
     - Огонь на что? Разведешь - не подступят к тебе волки.
     Добилась-таки  своего.  Пришлось  Звонцу  собираться. Кайлы, конечно, у
него  не было заведено, так он топор-тупицу взял. Ну, ломок да лопатку тоже.
Собирается  так,  а  про  себя думает: "Отсижусь у соседей либо у скитников,
утречком пораньше домой прибегу".
     А жена свое в голове переводит: "Что-то мой муженек волков боится, а об
огне у него и думы нет. Сфальшивить, видно, хочет".
     Подумала так и говорит:
     - Сама с тобой пойду.
     Звонец давай отговаривать:
     - Не пригоже такое женскому полу. Небывалое дело.
     Глафира уперлась:
     - Мало что не бывало, а теперь стало.
     Так  и не мог Звонец отбиться, пошла с ним Глафира. Полный горшок углей
из загнетки нагребла. Звонец злится да хитрости придумывает:
     -  Когда  на  то  пошло, заведу ее подальше. Ноги по снегу-то наломает,
другой раз не пойдет.
     И  скитников  тоже побаивается: как бы они не узнали, что золото искать
выдумал.  Вот, значит, идут да идут, помалкивают оба. Глафира женщина в силе
- что ей? Звонец притомился, - язык высунул. Подбодрило, как волков услышал.
Ноги сами наутек пошли, да Глафира остановила:
     -  Что  ты, дурак такой, а еще мужиком считаешься! Неуж не слыхал: коли
кругом волки завыли, одно спасенье - разводи огонь!
     Так  и  сделали.  Остановились на полянке и скоренько развели костер. У
Звонца зуб на зуб не попадает, а Глафира распоряжается:
     - Выбирай место!
     - Это, - отвечает, - самое подходящее.
     - Коли так, начинай бить яму!
     Звонцу что делать? Принялся, а земля мерзлая, и руки непривычные. Видит
Глафира:  толку  не  выходит,  занялась  сама.  Сразу  смекнула, как костром
работе помогать. Пошло дело. Глафира работает, а Звонец на волков озирается.
К утру волчишки затихли, поразбежались, и Звонец с Глафирой домой пошли.
     С неделю ли больше Глафира так своего мужа в лес таскала. Натерпелся он
страху.  Ну,  все-таки  ямку  вырыли.  Мало-мальскую,  конечно. На том самом
месте  она  пришлась,  где  теперь старый березовский рудник показывают. Как
весна подходить стала, Глафира опять мужика в лес потянула: не пропустить бы
прилет  журавлей.  Только  Звонец на этот раз отбился. Насказал, что по всем
книгам  женщине  не  указано  при  таком  случае  быть: змей ее сразу учует.
Выгородил,  чтоб  одному  итти,  а у самого одно на уме: "Ни за что на такую
страсть  не  пойду".  Глафира,  конечно, подозревала, каждый вечер провожала
мужа  из  дому,  да по потемкам он увернется и куда-нибудь к своим приятелям
утянется. А как журавли прилетели, объявил жене:
     -  Не  показался  мне  змей Дайко. Учуял, видно, что женщина в этой яме
была.
     Глафира тут не вытерпела. Плюнула Звонцу в бороденку и говорит:
     -  Эх ты, сокол ясный! Нашел отговорку - подолом прикрыться! Дура была,
что  такого слушала! Других журавлей поджидать не стану. Живи, как знаешь, а
я ухожу!
     Звонец  опять  языком  заработал,  только Глафира и слушать не стала, -
пошла.
     А куда ей? К брату и думать нечего, потому - кончина: сказал слово - не
отступится  от  него.  Да  Глафира  и  сама той же породы: оплошку сделала -
плакаться  не  станет.  Скитницы,  на  ее  житье  глядючи,  давно ее в скиты
сманивали,  потому  -  работница без укору. Да, видишь, дело молодое, грехов
не накоплено, каяться не тянет. Глафира и придумала и город податься.
     В  городе в ту пору большая нехватка женщин была. Увидели такую молодую
да пригожую, со всех сторон набежали. Одни болезнуют, как ты такая молодая в
таком месте жить будешь, другие это же говорят, и всяк к себе тянет. Глафира
- женщина строгая, объявила:
     - Не пойду без закону!
     За  этим  тоже  дело не стало. Хоть рядами женихов составляй. Глафира и
выбрала,  какой  ей  показался  поспокойнее,  да  и  обвенчалась  с  ним по-
церковному. Кержацкое-то замужество тогда в счет не брали.
     Когда  до  Шарташа  слухи  дошли,  скитники-начетчики на две недели вой
подняли. Нарочно в город своих людей послали передать Глафире:
     -  Проклята  ты  в житье и потомстве твоем до седьмого колена. Не будет
тебе части в небесной радости и счастья на земле.
     Однем  словом,  не  поскупились.  Случай  небывалый,  чтоб  кержачка из
Шарташа  по-церковному  обвенчалась.  Старики и нагоняли страху, чтоб другим
неповадно было.
     Не  знаю,  испугалась  ли  Глафира  небесной грозы, а земная доля у нее
опять  не  задалась.  Шарташские,  видишь,  в ту пору на бродяжьем положении
значились  и  ни  за  барином,  ни  за казной не числились. Глафира и была в
ничьих,  а  как  вышла  замуж,  так  и  попала  в крепостные. Как говорится,
выбралась из глухого рему в болотное окошко!
     Муж  Глафире  неплохой  будто  попался. Из маленьких начальников, вроде
нарядчика  по работам. Ну, из боязливых. Больше всего за то беспокоился, как
бы  барина  чем  не  прогневить.  С год ли два все-таки ладно жили. Об одном
Глафира  скучала:  ребят  не  было.  И  к  счастью оказалось. Барин, видишь,
приметил пригожую молодицу и велел наряжать ее по вечерам в барский дом полы
помыть  да  постель  сготовить.  Глафира  слыхала  об  этой барской повадке,
сказала мужу, а тот глаза в пол, да и говорит:
     - Что же такого! Мы люди подневольные.
     Глафира остолбенела от такого слова. Ну, смолчала, а про себя подумала:
"Ни  за  что  не пойду". Раз не пошла, другой - не пошла, в третий - барские
слуги  за  ней  пришли.  Мужа, конечно, в ту пору дома не оказалось. Глафира
видит,  -  прямо  не  выйдет, на кривой объезжать надо. Прикинулась веселой,
будто обрадовалась.
     -  Давно-говорит,  -  завидки  берут  на  тех  девок да молодок, коих в
барский  дом  наряжают.  Работа легонькая, а за большой урок им засчитывают.
Сколько  раз  собиралась,  да  муж  не  пускал,  а еще на меня же сваливает.
Хорошо,  что  сами пришли. Рада-радехонька хоть одним глазком поглядеть, как
барин поживает, на какой постелюшке спит-почивает.
     Обошла этак посланцев словами, да и говорит:
     - Приодеться дозвольте. Негоже в барский дом растрепой показываться.
     Посланцы  видят,  -  не  супротивничает  баба,  доверились  ей. Глафира
выбрала  из сундука сарафан понаряднее, буски да еще что, прихватила ширинку
тоже  и вывернулась в сенцы, будто умыться да переодеться. Сама первым делом
приперла  дверь чем пришлось, ухватила из угла лопатку и шмыгнула огородами.
Время  летнее.  К  вечеру  клонилось,  а  еще  долго светло будет. Глафира и
думает:  как  быть?  Посланцы бариновы не больно долго задержатся, из окошка
вылезут  и поиск учинят. Надо хоть до лесу добежать, а там не поймают. Вот и
поторапливается,  а  дорогу только в одну сторону знает - к Шарташу. Город в
те  годы  не  больно  велик  был. Избушка по-за крепости стояла. Глафира без
хлопот и выбралась. Отдышалась, потише по лесу пошла, а сама все думает:
     "Куда?"
     В  таких  мыслях  добралась до Шарташа-озера. По вечернему времени вода
тихая да ласковая. Рыба в озере, видать, сытехонька: не мечется за мошкой, а
только вдавится, хребтовое перо кажет. Круги по воде от этого идут, а плеску
не слышно.
     Отошла  Глафира  от тропочки, села на береговом камне, а в голове одно:
сколько  ни  прикидывай,  а нету ходу, как в воду. Женщина молодая, в полной
силе,  пути  не  исхожены, смерть не манит, а что сделаешь? Хлеба с собой ни
крошки,  в  одной  руке  лопата,  в  другой  - узелок с праздничным нарядом.
Вспомнила   про   узелок,   поглядеть   захотелось.  Известно,  женщина... В
последний,  может,  разочек.  Развернула. Полюбовалась там разными проймами-
прошвами да позументом, буски на себя нацепила, погляделась в воду и говорит
шуткой:
     -  Нарядиться  вот,  да и пойти в Вавилову яму. Не возьмет ли меня змей
Дайко  себе  в  жены?  Иначе  дороги  нет.  От церковников убежала, от своих
проклята, а раков озерных кормить неохота.
     Потом по-другому подумала:
     "Может,  этот  праздничный наряд для дела пригодится. В ношеном-то меня
многие  видели.  Вот  и  оставлю  его  на  тропе, а сама в праздничном уйду.
Найдут, скажут - утопилась, и делу конец".
     Подумала  так  и давай переодеваться. Не утерпела, погляделась в воду и
говорит:
     -  Не  может того быть, чтоб ни одного дитенка не выкормить. Не в одном
городе да Шарташе люди живут. Подальше уйду, а свою долго найду!
     Сказала  так  и  ровно  переменилась.  Скоренько  оделась в праздничный
наряд, буски на себя пристроила и пошла дальше невеста невестой. Про горькую
долю  думать забыла, сторожиться стала. По счастью, ни одного встречного, ни
попутчика  не  оказалось. Прошла мимо Шарташа. Дорога тут густым лесом, а уж
к  потемкам  близко.  Волков  по  летнему  времени не опасайся, а все-таки в
потемках итти несподручно. Глафира тогда и придумала:
     - А что если мне в той ямке, какую с Вавилом рыли, переждать до свету.
     Забавно  показалось,  как  про  это  вспомнила.  Ну, и пошла. Место она
хорошо  знала. Пришла еще на свету. Видит: перемена большая вышла. Яма много
обширнее  стала,  и  все  сделано по-хозяйски. Подивилась: неуж Вавило такое
может?  Валок  с  бадьей  пристроен,  а  вместо суковатой жердины для спуска
лесенка  хорошая  устроена. Глафира раздумывать долго не стала, спустилась в
яму.  Ступенек  десятка полтора оказалось. Темненько там, а разобрать можно,
что  все  по-хорошему  ведется,  и  сухо  в  той ямке. Глафира затуманилась,
позавидовала:
     - Бывают же мужики!
     Неохота  ей после того стало из ямы выходить. Нашарила рукой выступ, да
и села тут. Припомнилось ей, как Звонец про золотого змея Дайка рассказывал.
Думала-думала об этом и задремала. Только это ей, как явь, показалось. Сидит
будто  она  на  дне  большого-пребольшого озера. Во все стороны этакое серое
сголуба, на воду походит, и дно, как в озере, где помельче, где поглубже. На
дне  трава  да  коренья  разные. Одни кверху, вроде деревьев тянутся, другие
понизу  стелются, вроде скажем, конотопа, только много больше. Меж теми, что
с  деревьями  вровень,  какие-то  веревки  понавешены.  Толстенные и скрасна
показывают. В промежутках везде змеи. Одни ближе к земле, другие поглубже, и
рост  у  них  разный. Сходство меж ними в том, что на каждом змее как обручи
набиты и блестят те обручи золотыми искрами и каменьями переливаются. Глядит
Глафира и думает:
     "Вот оно что! Не один Дайко-то, а много их!"
     С этим проснулась да опять заснула и точь-в-точь тот же сон видит. Один
змей  совсем  близко.  Руку  протяни  -  обруч достать можно. Глафира сперва
испугалась,  думала,  живой змей-то. Змей пошевеливается, как вот намокшее в
воде  бревно, а жизни не оказывает. И большой. Где у него голова, где хвост,
не разглядишь, только золотой шапки не видно. Пригляделась этак-то Глафира и
бояться  перестала.  Обруч,  который поближе, разглядывает, а это вовсе и не
обруч,  а  вроде  сквозной  рассечки.  Камешки тут беленькие и цветные тоже,
золотых  капелек много, и комышки золота видно. И до того все явственно, что
Глафира  как проснулась, приметку острым камешком поставила, в котором месте
обруч ближе приходится.
     Видит,  вовсе  светло. Собралась из ямы подыматься, а какой-то мужик по
лесенке   спускается.   Глафира,  чтоб  врасплох  не  потревожить  человека,
говорит:
     - Погоди, дяденька, дай сперва мне выбраться!
     Мужик вскинулся, а не испугался, вроде даже обрадовался:
     - Пришла-таки? Ну-ко, кажись, кажись! Какая в мою долю ввязалась?
     Глафира  удивилась,  что  он  такое говорит. Выбралась поскорей из ямы,
глядит,  а  это Перфил. Из семерых-то братьев, жена у которого в скиты ушла.
Перфил  тоже  Глафиру признал. Он годов на десяток постарше был, с малых лет
ее  видел.  Приметная ему чем-то еще в девчонках была. И потом, когда полной
невестой стала, Перфил на нее поглядывал, а случалось, и вздыхал:
     -  Даст  же бог кому-то экое счастье! Не то, что моя Минодора. Только и
знает,  что  поклоны  по  лестовке  считать  да  перед  божницей на коленках
ползать.
     Судьбу  Глафиры  Перфил  хорошо  знал  и  дивился,  сколь она нескладно
повернулась.  Когда  скитники-начетчики  принялись голосить насчет проклятия
Глафире,   Перфил   дал  такого  тумака  Звонцу,  что  тот,  почитай,  месяц
отлеживался и вовсе без пути языком болтал. Кго ни подойдет, одно слышит:
     -  Дайко-змей,  Золотая  шапка,  дай  мне  за кисточку от твоего пояска
подержаться!
     Потом,  как  отлежался, со свидетелями к Перфилу пришел доспрашиваться:
за что? Перфил на это и говорит:
     -  Считай, как тебе любо, да вперед мне под руку не подвертывайся. Рука
у  меня,  видишь,  тяжелая,  может сразу покойником сделать. Тогда, вовсе не
догадаешься, - за что?
     Из-за  этого  случаю у Перфила с братьями рассорка вышла. Они, конечно,
против  скитников  зуб  имели  и  Звонца  крепко  недолюбливали,  а все-таки
укорили брата:
     -  Нельзя  этак-то  смертным  боем хлестать ни за что, ни про что. Тоже
поди, живое дыхание, хоть и Звонец! Перфил на это свое говорит:
     -  То  и  горе,  что с дыханием посчитался, ослабу рука дал. Кончить бы
надо!
     Братья,  понятно,  заспорили, Перфил тоже, так и рассорились. С тех пор
Перфил  на  отшибе  от  своих  стал. А того никому не сказал, что за Глафиру
этак  употчевал Звонца. Теперь видит: эта самая Глафира, живая, молодая, по-
праздничному  одетая,  выходит  из  его  ямы.  У  Перфила  руки врозь пошли.
Спрашивает:
     - Как ты из города ушла?
     Глафира  без  утайки  все ему рассказала, что с ней в городе случилось.
Перфил слушает да зубами скрипит, потом опять спрашивает:
     - Как ты в мою яму попала?
     Она и это рассказала. Тогда Перфил расстегнул ворот рубахи и показывает
перстень:
     - Не твой ли на гайтане ношу?
     - Мой, - отвечает.
     -  То-то  он мне по душе пришелся. Нашел эту ямку. Вижу, - кто-то начал
да  бросил.  Полюбопытствовал,  нег  ли  чего?  Тоже  бросить  хотел, да вот
перстень  этот  мне  и  попался. Перстенек, гляжу, немудренький, а чем-то он
меня  обрадовал  и вроде обнадежил. С той поры и ношу на гайтане с крестом и
все  поджидаю,  не  покажется ли хозяйка перстенька. Вот ты и пришла. Теперь
осталось какого-нибудь толку от ямы добиться.
     - Не беспокойся, - говорит, - толк будет!
     И рассказала по порядку, что ночью в яме сидела.
     -  Про  золотого  змея  Дайка,  - отвечает, - много в Шарташе разговору
было.  Звонец  вон,  как  его  кто-то стукнул, чуть не месяц про этого Дайка
бормотал.  Все  просил  за  кисточку какую-то подержаться, да не допросился,
видно.  Может,  и  твое  видение-обман,  а  все-таки  попытать  надо. Только
просить- молить не стану, не Звонец, поди-ка, я. Лучше тому Дайку погрожу, -
не испугается ли?
     Спустились  оба  в  яму.  Показала Глафира свою приметку. Ударил Перфил
против этого места, а сам приговаривает:
     -  Подай-ка,  Дайко,  свой  пояс!  Не отдашь добром, тебя разобьем, под
пестами столчем, а свое добудем!
     Маленько  поколотился,  дошел  до  поперечной  жилки, а там хрустали да
золотая  руда,  самая  богатая.  Сколько-то  и  комышков  золотых  попалось.
Радуются, конечно, оба, потом Глафира и говорит:
     -  Надо мне, Перфил, дальше итти. Тут не укроешься, найдут. Скажи хоть,
до какого места мне теперь добираться. Да не найдется ли кусочка на дорогу?
     Перфила даже оторопь взяла:
     -  Как ты, Гланюшка, могла такое молвить? Куда ты от меня пойдешь, коли
мы с тобой кольцом через землю обручены? Да я тебя, может, с тех годов ждал,
как ты еще девчонкой-несмысленышем бегала.
     Тут обхватил ее в полную руку и говорит решительно:
     -  Никуда ты не пойдешь! Избушка у меня по нагорью поставлена. Хозяйкой
будешь.   Никто  тебя  не  найдет.  А  кто  сунется,  -  не  обрадуется.  Не
обрадуется! В случае тогда оба в Сибирь подадимся. Ладно?
     Глафира  из-под  руки  не вырывается. На улыбе стоит, как вешний цветок
под солнышком, и говорит тихонько:
     - Так, видно... Коли старым не укоришь да проклятья не побоишься, так я
тебе... через землю венчанная... до гробовой доски.
     На  том  и сладились. Перфил, конечно, в полное плечо Глафире пришелся.
Мужик  усердный  да работящий, заботливый да смекалистый. И за себя постоять
мог,  а  за  жену особливо. Сперва-то поговаривали, она, дескать, проклятая,
такую   держать   нельзя.  Другие  опять  городских  опасались:  потянут  за
укрывательство  беглой.  Перфил  со всеми такими столь твердо поговорил, что
потом его-то избушку стороной обходили.
     - Свяжись, - говорят, - с этим чортушком, - до поры в могилу загонит.
     Ничего не щадит, кто про его Глафиру нескладно скажет.
     Прожили  свой  век  по-хорошему. Не всегда, конечно, досыта хлебали, да
остуды меж собой не знали, а это в семейном деле дороже всего. Ребят Глафира
навела целую рощу! Парней хоть всех в Преображенский полк записывай. И девки
не  отстали.  Рослые  да  здоровые,  а красотой в мать. На что Михей Кончина
старого  слова  человек, и тот по ребятам сестру признал. Седой уж в ту пору
был, а смирился. Зашел как-то в избу и говорит:
     -  Ладные  у  тебя,  сестра, ребята. Вовсе ладные. Не тем, видно, богам
скитники  кадили,  когда тебя проклинали. Оно и к лучшему. Худой травы и без
того много. Ее вымаливать не к чему.
     Как  до  бабкинмх  годов  Глафира  достукалась,  так  внучатам  и  счет
потеряла.  Это  перфилово  да глафирино поколенье не один дом тут поставило.
Заявку,  можно сказать, нашему заводу сделало. Конечно, и других много было.
Ну, эти - коренники. От них, может, и словинка про Дайка пошла.
     Теперь  это  вроде забавы. Известно, при солнышке идешь, ногой зацепить
не за что, а по той же дороге в потемках пойди - все пороги да ямнны. Тоже и
с  золотом.  Нынешние  вон  дивятся,  почему старики только поперечные жилки
выбирали,  а  остальное  в  отвалы сбрасывали. А по делу надо тому дивиться,
как старики до этого дошли, когда никто ничего по золотому делу не знал, а в
письменности  была  одна  посказулька про страшного золотого змея. Этого вот
забывать не след. Что нынешнему человеку просто кажется, то старикам большим
потом да мукой досталось.
     Хоть  бы брусницынское золото взять. Не слыхали про такое? Ну, ладно, в
другой раз расскажу.


        ОГНЕВУШКА-ПОСКАКУШКА

     Сидели  раз  старатели  круг  огонька  в лесу. Четверо больших, а пятый
парнишечко. Лет так восьми. Не больше. Федюнькой его звали.
     Давно  всем  спать  пора,  да  разговор  занятный  пришелся. В артелке,
видишь,  один  старик  был.  Дедко Ефим. С молодых годов он из земли золотую
крупку  выбирал.  Мало  ли  каких случаев у него бывало. Он и рассказывал, а
старатели слушали.
     Отец уж сколько раз говорил Федюньке:
     - Ложился бы ты, Тюньша, спать!
     Парнишечку охота послушать.
     - Погоди, тятенька! Я маленечко еще посижу.
     Ну,  вот...  Кончил  дедко Ефим рассказ. На месте костерка одни угольки
остались, а старатели все сидят да на эти угольки глядят.
     Вдруг   из   самой  серединки  вынырнула  девчоночка  махонькая.  Вроде
кукленки,  а  живая.  Волосенки  рыженькие,  сарафанчик голубенький и в руке
платочек, тоже сголуба.
     Поглядела    девчонка    веселыми    глазками,    блеснула   зубенками,
подбоченилась, платочком махнула и пошла плясать. И так у ней легко да ловко
выходит,  что  и  сказать  нельзя.  У  старателей дух захватило. Глядят - не
наглядятся, а сами молчат, будто задумались.
     Девчонка  сперва  по  уголькам  круги  давала, потом, - видно, ей тесно
стало,  -  пошире пошла. Старатели отодвигаются, дорогу дают, а девчонка как
круг  пройдет,  так  и подрастет маленько. Старатели дальше отодвинутся. Она
еще  круг  даст и опять подрастет. Когда вовсе далеко отодвинулись, девчонка
по  промежуткам  в охват людей пошла, - с петлями у ней круги стали. Потом и
вовсе  за  людей  вышла  и опять ровненько закружилась, а сама уже ростом, с
Федюньку.  У большой сосны остановилась, топнула ножкой, зубенками блеснула,
платочком махнула, как свистнула:
     - Фи-ть-ть! й-ю-ю-у...
     Тут филин заухал, захохотал, и никакой девчонки не стало.
     Кабы  одни большие сидели, так, может, ничего бы дальше и не случилось.
Каждый, видишь, подумал:
     "Вон  до  чего  на  огонь загляделся! В глазах зарябило... Неведомо что
померещится с устатку-то!"
     Один Федюнька этого не подумал и спрашивает у отца:
     - Тятя, это кто?
     Отец отвечает:
     - Филин. Кому больше-то? Неуж не слыхал, как он ухает?
     -  Да не про филина я! Его-то, поди-ка, знаю и ни капельки не боюсь. Ты
мне про девчонку скажи.
     - Про какую девчонку?
     - А вот которая на углях плясала. Еще ты да и все отодвигались, как она
широким кругом пошла.
     Тут  отец и другие старатели давай доспрашивать Федюньку, что он видел.
Парнишечко рассказал. Один старатель еще спросил:
     - Ну-ко, скажи, какого она росту была?
     -  Сперва-то  не больше моей ладошки, а под конец чуть не с меня ростом
стала.
     Старатель тогда и говорит:
     - А ведь я, Тюньша, точь-в-точь такое же диво видел.
     Федюнькин  отец  и  еще  один старатель это же сказали. Один дедко Ефим
трубочку сосет и помалкивает. Старатели приступать к нему стали.
     - Ты, дедко Ефим, что скажешь?
     -  А  то  и  скажу,  что  это  же видел, да думал - померещилось мне, а
выходит - и впрямь Огневушка-Поскакушка приходила.
     - Какая Поскакушка?
     Дедко Ефим тогда и объяснил:
     -  Сдыхал,  дескать, от стариков, что есть такой знак на золото - вроде
маленькой  девчонки,  которая  пляшет. Где такая Поскакушка покажется, там и
золото.  Не сильное золото, зато грудное, и не пластом лежит, а вроде редьки
посажено.  Сверлу,  значит, пошире круг, а дальше все меньше да меньше и на-
нет сойдет. Выроешь эту редьку золотого песку - и больше на том месте делать
нечего.  Только  вот  забыл  в  котором  месте  ту  редьку искать: то ли где
Поскакушка вынырнет, то ли где она в землю уйдет.
     Старатели и говорят:
     -  Это  дело  в  наших  руках.  Завтра  пробьем  дудку  сперва на месте
костерка,  а  потом  под  сосной  испробуем.  Тогда и увидим, пустяшный твой
разговор или всамделе что на пользу есть.
     С  этим и спать легли. Федюнька тоже калачиком свернулся, а сам думает:
"Над чем это Филин хохотал ?"
     Хотел у дедка Ефима спросить, да он уже похрапывать принялся.
     Проснулся  Федюянька на другой день позднехонько и видит - на вчерашнем
огневище  большая  дудка вырыта, а старатели стоят у четырех больших сосен и
все говорят одно:
     - На этом самом месте в землю ушла.
     Федюнька закричал:
     -  Что  вы!  Что вы, дяденьки! Забыли, видно! Вовсе Поскакушка под этой
вот сосной остановилась... Тут и ножкой притопнула.
     На старателей тут сомненье пришло.
     -  Пятый  пробудился - пятое место говорит. Был бы десятый - десятое бы
указал. Пустое, видать, дело. Бросить надо.
     Все  ж  таки  на  всех  местах испытали, а удачи не вышло. Дедко Ефим и
говорит Федюньке:
     - Обманное, видно, твое счастье.
     Федюньке это нелюбо показалось. Он и говорит:
     - Это, дедо, филин помешал. Он наше счастье обухал да обхохотал.
     Дед Ефим свое говорит:
     - Филин тут - не причина.
     - А вот и причина!
     - Нет, не причина!
     - А вот и причина!
     Спорят  так-то  вовсе  без  толку, а другие старатели над ними да и над
собой смеются:
     -  Старый  да  малый,  оба  не  знают,  а мы, дураки, их слушаем да дни
теряем.
     С  той  вот  поры  старика и прозвали Ефим Золотая редька, а Федюньку -
Тюнькой Поскакушкой. Ребятишки заводские узнали, проходу не дают. Как увидят
на улице так и заведут:
     -  Тюнька  Поскакушка! Тюнька Поскакушка! Про девчонку скажи! Скажи про
девчонку!
     Старику  от прозвища какая беда? Хоть горшком назови, только в печку не
ставь.  Ну,  а  Федюньке  по  малолетству обидно показалось. Он и дрался, и
ругался, и ревел не раз, а ребятишки пуще того дразнят. Хоть домой с прииска
не  ходи.  Тут еще перемена жизни у Федюньки вышла. Отец-то у него на второй
женился. Мачеха попалась, прямо сказать, медведица. Федюньку и вовсе от дома
отшибло.
     Дедко Ефим тоже не часто домой с прииска бегал. Намается за неделю, ему
и  неохота  итти, старые ноги колотить. Да и не к кому было. Один жил. Вот у
них  и  повелось.  Как суббота, старатели домой, а дедко Ефим с Федюнькой на
прииске останутся.
     Что  делать-то?  Разговаривают  о том, о другом. Дедко Ефим рассказывал
побывальщины  разные,  учил  Федюньку, по каким логам золото искать и протча
тако.  Случалось, и про Поскакушку вспомнят. И все у них гладко да дружно. В
одном  сговориться  не  могут.  Федюнька  говорит,  что  филин  всей неудаче
причина, а дедко Ефим говорит - вовсе не причина.
     Раз  так-то заспорили. Дело еще на свету было, при солнышке. У балагана
все-таки  огонек  был  -  от комаров курево. Огонь чуть видно, а дыму много.
Глядят  -  в дыму-то появилась махонькая девчонка. Точь-в-точь такая же, как
тот  раз,  только  сарафанчик  потемнее  и  платок  тоже. Поглядела веселыми
глазками,  зубенками  блеснула, платочком махнула, ножкой притопнула и давай
плясать.
     Сперва   круги  маленькие  давала,  потом  больше  да  больше,  и  сама
подрастать  стала.  Балаган на пути пришелся, только это ей не помеха. Идет,
будто  балагана  и  нет. Кружилась-кружилась, а как ростом с Федюньку стала,
так   и  остановилась  у  большой  сосны.  Усмехнулась,  ножкой  притопнула,
платочком махнула, как свистнула:
     - Фи-т-ть! й-ю-ю-у...
     И сейчас же филин заухал, захохотал. Дедко Ефим подивился:
     - Откуда филину быть, коли солнышко еще не закатилось?
     -  Видишь  вот! Опять филин наше счастье спугнул. Поскакушка-то, может,
от этого филина и убежала.
     - А ты разве видел Поскакушку?
     - А ты разве не видел?
     Начали  они  тут друг дружку расспрашивать, кто что видел. Все сошлось,
только  место,  где  девчонка в землю ушла, у разных сосен указывают. Как до
этого договорились, так дедко Ефим и вздохнул:
     - О-хо-хо! Видно, нет ничего. Одна это наша думка.
     Только  сказал, а из-под дерна по балагану дым повалил. Кинулись, а там
жердник  под дерном затлел. По счастью, вода близко была. Живо залили. Все в
сохранности  осталось.  Одне  дедовы  рукавицы  обгорели.  Схватил  Федюнька
рукавицы  и видит - дырки на них, как следочки от маленьких ног. Показал это
чудо дедке Ефиму и спрашивает:
     - Это, по-твоему, тоже думка?
     Ну, Ефиму податься некуда, сознался:
     -  Правда твоя, Тюньша. Знак верный - Поскакушка была. Придется, видно,
завтра опять ямы бить - счастье пытать.
     В воскресенье и занялись этим с утра. Три ямы вырыли - ничего не нашли.
Дедко Ефим жаловаться стал:
     - Наше-то счастье - людям смех.
     Федюнька опять вину на филина кладет:
     -  Это  он,  пучеглазик,  наше  счастье обухал да обхохотал! Вот бы его
палкой!
     В  понедельник  старатели  прибежали  из  заводу.  Видят - свежие ямы у
самого балагана. Сразу догадались, в чем дело. Смеются над стариком-то:
     - Редька редьку искал...
     Потом  увидели,  что в балагане пожар начинался, давай их ругать обоих.
Федюнькин  отец  зверем  на  парнишку накинулся, чуть не поколотил, да дедко
Ефим застоял:
     -  Постыдился  бы  мальчонку  строжить! Без того он у тебя боится домой
ходить.  Задразнили  да  загрызли парнишка. Да и какая его вина? Я, поди-ко,
оставался,  -  с  меня  и  спрашивай, коли у тебя урон какой случился. Золу,
видно,  из трубки высыпал с огоньком - вот и загорелось. Моя оплошка - мой и
ответ.
     Отчитал  так-то федюнькиного отца, потом и говорит парнишку, как никого
из больших близко не было:
     -  Эх, Тюньша, Тюньша! Смеется над нами Поскакушка. Другой раз случится
увидеть,  так  ей  в  глаза  надо плюнуть. Пускай людей с пути не сбивает да
насмех не ставит!
     Федюнька свое заладил:
     - Дедо, она не со зла. Филин ей вредит.
     -  Твое  дело,  -  говорит Ефим, - а только я больше ямы бить не стану.
Побаловался - и хватит. Немолодые мои годы - за Поскакушкой скакать.
     Ну, разворчался старик, а Федюньке все Поскакушки жаль.
     -  Ты,  дедо,  не  сердись  на  нее!  Вон она какая веселая да хорошая.
Счастье бы нам открыла, кабы не филин.
     Про филина дедко Ефим промолчал, а на Поскакушку все ворчит:
     - То-то она счастье тебе открыла! Хоть домой не ходи!
     Сколько ни ворчит дедко Ефим, а Федюнька свое:
     - А как она, дедо, ловко пляшет!
     -  Пляшет-то  ловко,  да  нам от этого не жарко - не холодно, и глядеть
неохота.
     - А я бы хоть сейчас поглядел! - вздохнул Федюнька. Потом и спрашивает:
- А ты, дедо, отворотишься? И поглядеть тебе не любо?
     -  Как  не  любо?  -  проговорился  дедко, да спохватился и давай опять
строжить  Федюньку:  -  Ох  и  упорный  ты  парнишко!  Ох,  и упорный! Что в
головенку  попало,  то  и  засело!  Будешь вот, что мое же дело, - всю жизнь
мыкаться, за счастьем гоняться, а его, может, вовсе и нету.
     - Как нету, коли я своими глазами видел.
     - Ну, как знаешь, а я тебе не попутчик! Набегался. Ноги заболели.
     Поспорили,  а дружбу вести не перестали. Дедко Ефим по работе сноровлял
Федюньке,  показывал,  а в свободный час о всяких случаях рассказывал. Учил,
значит,  как жить-то надо. И самые веселые у них те дни были, как они вдвоем
на прииске оставались.
     Зима  загнала  старателей  по  домам. Рассовал их приказчик до весны по
работам,  куда  пришлось, а Федюнька по малолетству дома остался. Только ему
дома-то  несладко.  Тут  еще новая беда пришла: отца на заводе покалечило. В
больничную  казарму  его  унесли.  Ни  жив  ни  мертв  лежит. Мачеха и вовсе
медведицей стала, - загрызла Федюньку. Терпел он, терпел, да и говорит:
     - Пойду, нето, я к дедку Ефиму жить.
     А мачехе что?
     - Провались ты, - кричит, - хоть к Поскакушке своей.
     Надел   тут   Федюня  пимишки,  шубейку-ветродуйку  покромкой  покрепче
затянул.  Хотел  отцовскую  шапку  надеть,  да мачеха не дала. Натянул тогда
свою, из которой давно вырос, и пошел.
     На улице первым делом парнишки налетели, дразниться стали:
     - Тюнька Поскакушка! Тюнька Поскакушка! Скажи про девчонку!
     Федюня, знай, идет своей дорогой. Только и сказал:
     - Эх вы! Несмысленыши!
     Ребятам что-то стыдно стало. Они уж вовсе по-доброму спрашивают:
     - Ты куда это?
     - К дедку Ефиму.
     - К Золотой редьке?
     - Кому Редька - мне дедко.
     - Далеко ведь! Еще заблудишься.
     - Знаю, поди-ко, дорогу.
     - Ну, замерзнешь. Вишь, стужа какая, а у тебя и рукавиц нет.
     - Рукавиц нет, да руки есть, и рукава не отпали. Засуну руки в рукава -
только и дела. Не догадались!
     Ребятам  занятно  показалось,  как  Федюнька разговаривает, они и стали
спрашивать по-хорошему:
     - Тюньша! Ты, правда, Поскакушку в огне видел?
     - И в огне видел, и в дыму видел. Может, еще где увижу, да рассказывать
недосуг, - сказал Федюнька, да и зашагал дальше.
     Дедко  Ефим то ли в Косом Броду, то ли в Северной жил. На самом выезде,
сказывают,   избушка   стояла.  Еще  перед  окошком  сосна  бортевая  росла.
Далеконько все ж таки, а время холодное - самая середина зимы. Подзамерз наш
Федюнюшка.  Ну,  дошагал  все  ж таки. Только ему за дверную скобку взяться,
вдруг слышит:
     - Фи-т-ть! й-ю-ю-у...
     Оглянулся  - на дороге снежок крутится, а в нем чуть метлесит клубочек,
и похож тот клубочек на Поскакушку.
     Побежал Федюня поближе разглядеть, а клубочек уж далеко. Федюня за ним,
он  того дальше. Бежал-бежал за клубочком, да и забрался в незнакомое место.
Глядит  -  пустоплесье  какое-то, а кругом лес густой. Посредине пустоплесья
береза  старая,  будто  и  вовсе неживая. Снегу около нее намело гора-горой.
Клубочек подкатился к этой березе да вокруг нее и кружится.
     Федюнька  в  азарте-то  не  поглядел,  что тут и тропочки нет, полез по
цельному снегу. "Столько, - думает, - бежал, неуж спятиться!"
     Добрался-таки  до  березы,  а  клубочек  и  рассыпался.  Снеговой пылью
Федюньке в глаза брызнул.
     Чуть не заревел от обиды Федюнька. Вдруг у самой его ноги снег воронкой
до земли протаял. Видит Федюнька, - на дне-то воронки Поскакушка. Веселенько
поглядела,  усмехнулась  ласково, платочком махнула и пошла плясать, а снег-
от  от нее бегом побежал. Где ей ножку поставить, там трава зеленая да цветы
лесные.
     Обошла  круг  -  тепло  Федюньке  стало, а Поскакушка шире да шире круг
берет, сама подрастает, и полянка в снегу все больше да больше. На березе уж
листочки зашумели. Поскакушка того больше старается, припевать стала:
                     У меня тепло!
                     У меня светло!
                     Красно летичко!
     А  сама  волчком  да  волчком  -  сарафанчик  пузырем.  Когда  ростом с
Федюнькой  выровнялась,  полянка  в  снегу  вовсе большая стала, а на березе
птички запели.
     Жарынь,  как  в самый горячий день летом. У Федюньки с носу пот каплет.
Шапчонку  свою  Федюнька  давно снял, хотел и шубенку сбросить. Поскакушка и
говорит:
     -  Ты,  парень,  побереги  тепло-то!  Лучше  о  том  подумай, как назад
выберешься!
     Федюнька на это и отвечает:
     - Сама завела - сама выведешь!
     Девчонка смеется:
     - Ловкий какой! А если мне недосуг?
     - Найдешь время! Я подожду!
     Девчонка тогда и говорит:
     - Возьми-ко лучше лопатку. Она тебя в снегу согреет и домой выведет.
     Поглядел Федюнька - у березы лопатка старая валяется. Изоржавела вся, и
черенок расколотый. Взял Федюнька лопатку, а Поскакушка наказывает:
     -  Гляди, из рук не выпусти! Крепче держи! Да дорогу-то примечай! Назад
тебя лопата не поведет. А ведь придешь весной-то?
     -  А  как же? Непременно прибежим с дедком Ефимом. Как весна - так мы и
тут. Ты тоже приходи поплясать.
     - Не время мне. Сам уж пляши, а дедко Ефим пусть притопывает!
     - Какая у тебя работа?
     -  Не  видишь? Зимой лето делаю да таких, как ты, работничков забавляю.
Думаешь - легко?
     Сама засмеялась, вернулась волчком и платочком махнула, как свистнула:
     - Фи-т-ть! й-ю-ю-у...
     И  девчонки  нет, и полянки нет, и береза стоит голым - голешенька, как
неживая.  На  вершине  филин  сидит. Кричать - не кричит, а башкой ворочает.
Вокруг березы снегу намело гора - горой. В снегу чуть не по горло провалился
Федюнька и лопаткой на филина машет. От поскакушкина лета только и осталось,
что черенок у Федюньки в руках вовсе теплый, даже горячий. А рукам тепло - и
всему телу весело.
     Потянула  тут  лопата  Федюньку  и  сразу  из  снега  выволокла. Сперва
Федюнька  чуть  не  выпустил  лопату из рук, потом наловчился, и дело гладко
пошло.  Где  пешком  за  лопатой  идет,  где  волоком  тащится.  Забавно это
Федюньке, а приметки ставить не забывает. Это ему тоже легонько далось. Чуть
подумает  засечку  сделать,  лопатка  сейчас  тюк-тюк,  - и две ровнешеньких
зарубочки готовы.
     Привела лопатка Федюню к деду Ефиму затемно. Старик уже на печь залез.
     Обрадовался,  конечно,  стал спрашивать, как да что. Рассказал Федюнька
про случай, а старик не верит. Тогда Федюнька и говорит:
     - Посмотри вон лопатку-то! В сенках она поставлена.
     Принес  дедко  Ефим  лопатку,  да  и  углядел  - по ржавчине-то золотые
таракашки посажены. Целых шесть штук.
     Тут дедко поверил маленько и спрашивает:
     - А место найдешь?
     - Как, - отвечает, - не найти, коли дорога замечена.
     На другой день дедко Ефим раздобыл лыжи у знакомого охотника.
     Сходили  честь-честью.  По  зарубкам-то ловко до места добрались. Вовсе
повеселел  дедко Ефим. Сдал он золотых таракашков тайному купцу, и прожил ту
зиму безбедно.
     Как весна пришла, побежали к старой березе. Ну, и что? С первой лопатки
такой  песок  пошел,  что хоть не промывай, а прямо руками золотины выбирай.
Дедко Ефим даже поплясал на радостях.
     Прихранить  богатство  не сумели, конечно. Федюнька - малолеток, а Ефим
хоть старик, а тоже простота.
     Народ  со  всех сторон кинулся. Потом, понятно, всех согнали начисто, и
барин  за  себя  это место перевел. Недаром, видно, филин башкой-то ворочал.
Все-таки дедко Ефим с Федюнькой хлебнули маленько из первого ковшичка. Годов
с пяток в достатке пожили. Вспоминали Поскакушку.
     - Еще бы показалась разок!
     Ну,   не   случилось   больше.   А   прииск   тот  и  посейчас  зовется
Поскакушинский.


        ГОЛУБАЯ ЗМЕЙКА

     Росли  в  нашем  заводе  два  парнишечка,  по близкому соседству: Ланко
Пужанко да Лейко Шапочка.
     Кто  и  за  что  им  такие прозвания придумал, это сказать не умею. Меж
собой  эти  ребята  дружно  жили.  Под - стать подобрались. Умишком вровень,
силенкой  вровень, ростом и годами тоже. И в житье большой различки не было.
У  Ланка  отец  рудобоем  был,  у Лейка на золотых песках горевал, а матери,
известно,  по  хозяйству мытарились. Ребятам и нечем было друг перед дружкой
погордиться.
     Одно  у  них не сходилось. Ланко свое прозвище за обиду считал, а Лейку
лестно  казалось,  что  его-  этак  ласково зовут - Шапочка. Не раз у матери
припрашивал.
     - Ты бы, мамонька, сшила мне новую шапку! Слышишь, - люди меня Шапочкой
зовут, а у меня тятин малахай, да и тот старый.
     Дружбе  ребячьей  это  не  мешало.  Лейко  первый в драку лез, коли кто
обзовет Ланка Пужанком.
     - Какой он тебе Пужанко? Кого испугался?
     Так  вот  и  росли  парнишечки  рядком  да  ладком.  Рассорки, понятно,
случались, да не надолго. Промигаться не успеют, опять вместе.
     И то у ребят вровень пришлось, что оба последними в семьях росли.
     Повольготнее  таким-то.  С  малыми не водиться. От снегу до снегу домой
только поесть да поспать прибегут. Мало ли в ту пору у ребят всякого дела: в
бабки поиграть, в городки, шариком, порыбачить тоже, покупаться, за ягодами,
за  грибами  сбегать, все горочки облазить, пенечки на одной ноге обскакать.
Утянутся  из  дома  с утра - ищи их! Только этих ребят не больно искали. Как
вечером прибегут домой, так на них поварчивали:
     - Пришел, наше шатало! Корми-ко его!
     Зимой  по-другому  приходилось.  Зима,  известно,  всякому  зверю хвост
подожмет  и  людей  не  обойдет.  Ланка  с  Лейком  зима  по избам загоняла.
Одежонка,  видишь,  слабая,  обувка  жиденькая,  -  недалеко в них ускочишь.
Только и хватало тепла из избы в избу перебежать.
     Чтоб  большим под руку не подвертываться, забьются оба на полати да там
и  посиживают.  Двоим-то  все-таки веселее. Когда и поиграют, когда про лето
вспоминают,  когда  просто  слушают,  о  чем  большие говорят. Вот раз сидят
этак-то, а к лейковой сестре Марьюшке подружки набежали. Время к новому году
подвигалось, а по девичьему обряду в ту пору про женихов ворожат. Девчонки и
затеяли  такую  ворожбу. Ребятам любопытно поглядеть, да разве подступишься.
Близко не пускают, а Марьюшка по-свойски еще подзатыльников надавала.
     - Уходи на свое место!
     Она, видишь, эта Марьюшка из сердитеньких была. Который год в невестах,
а  женихов не было. Девушка будто и вовсе хорошая, да маленько косоротенька.
Изъян  вроде  и  невелик, а парни все же браковали ее из-за этого. Ну, она и
сердилась.
     Забились  ребята  на полати, пыхтят да помалкивают, а девчонкам весело.
Золу  сеют,  муку  по  столешнице  раскатывают,  угли  перекидывают,  в воде
брызгаются.  Перемазались  все,  с  визгом  хохочут  одна над другой, только
Марьюшке не весело. Она, видно, изверилась во всякой ворожбе, говорит:
     - Пустяк это. Одна забава.
     Одна подружка на это и скажи:
     - По-доброму-то ворожить боязно.
     - А как? - спрашивает Марьюшка.
     Подружка и рассказала:
     -  От  бабушки  слыхала,  -самое  правильное  гадание будет такое. Надо
вечером,  как  все уснут, свой гребешок на ниточке повесить на поветях, а на
другой день, когда еще никто не пробудился, снять этот гребешок, - тут все и
увидишь.
     Все любопытствуют - как? А девчонка объясняет:
     - Коли в гребешке волос окажется - в тот год замуж выйдешь. Не окажется
волоса  -  нет  твоей  судьбы.  И про то догадаться можно, какой волосом муж
будет.
     Ланко  с  Лейком  приметили  этот  разговор и то смекнули, что Марьюшка
непременно  так  ворожить  станет. А оба в обиде на нее за подзатыльники-то.
Ребята и сговорились:
     - Подожди! Мы тебе припомним!
     Ланко  в тот вечер домой ночевать не пошел, у Лейка на полатях остался.
Лежат,  будто  похрапывают, а сами друг дружку кулачонками в бока подтыкают:
гляди, не усни!
     Как большие все уснули, ребята слышат, - Марьюшка в сенки вышла. Ребята
за  ней  и  углядели,  как  она  на  повети  залезала  и в котором месте там
возилась.  Углядели  и  поскорее  в избу. За ними следом Марьюшка прибежала.
Дрожит,  зубами  чакает.  То  ли  ей  холодно,  то  ли  боязно. Потом легла,
поежилась  маленько и, слышно стало, - уснула. Ребятам того и надо. Слезли с
полатей,  оделись,  как  пришлось,  и тихонько вышли из избы. Что делать, об
этом они уж сговорились.
     У  Лейка,  видишь,  мерин  был,  не  то  чалый,  не то бурый, звали его
Голубко.  Ребята и придумали этого мерина марьюшкиным гребешком вычесать. На
поветях-  то  ночью боязно, только ребята один перед другим храбрятся. Нашли
на поветях гребешок, начесали с Голубка шерсти и гребешок на место повесили.
После  этого  в  избу  пробрались  и  крепко-накрепко  заснули.  Пробудились
позднехонько.  Из  больших  в  избе  одна  лейкова  мать  была,  -  у  печки
топталась.
     Пока  ребята  спали,  тут  вот  что случилось. Марьюшка утром поднялась
раньше  всех  и  достала свой гребешок. Видит - волосу много. Обрадовалась -
жених  кудрявый будет. Побежала к подружкам похвастаться. Те глядят - что-то
не  вовсе  ладно.  Дивятся,  какой волос чудной. Ни у одного знакомого парня
такого  не  видывали.  Потом  одна разглядела в гребешке силышко от конского
хвоста. Подружки и давай хохотать над Марьюшкой.
     - У тебя,- говорят,- женихом-то Голубко оказался.
     Марьюшке  это  за  большую  обиду,  она разругалась с подружками, а те,
знай, хохочут. Кличку ей объявили: Голубкова невеста.
     Прибежала   Марьюшка   домой,   жалуется   матери   -  вот  какое  горе
приключилось,   а   ребята   помнят  вчерашние  подзатыльники  и  с  полатей
поддразнивают:
     - Голубкова невеста, Голубкова невеста!
     Марьюшка  тут  вовсе  разревелась,  а мать смекнула, чьих это рук дело,
закричала на ребят:
     - Что вы, бесстыдники, наделали! Без того у нас девку женихи обходят, а
вы ее насмех поставили.
     Ребята поняли - вовсе неладно вышло, давай перекоряться:
     - Это ты придумал!
     - Нет, ты!
     Марьюшка  из  этих  перекоров  тоже  поняла,  что ребята ей такую штуку
подстроили, кричит им:
     - Чтоб вам самим голубая змейка привиделась!
     Тут опять на Марьюшку мать напустилась:
     -  Замолчи,  дура!  Разве  можно  такое  говорить?  На  весь  дом  беду
накличешь!
     Марьюшка в ответ на это свое говорит:
     - Мне что до этого! Не глядела бы на белый свет!
     Хлопнула дверью, выбежала в ограду и давай там снеговой лопатой Голубка
гонять,  будто  он  в  чем провинился. Мать вышла, сперва пристрожила девку,
потом  в  избу  увела,  уговаривать  стала.  Ребята  видят,-  не до них тут,
утянулись  к  Ланку. Забились там на полати и посиживают смирнехонько. Жалко
им  Марьюшку, а чем теперь поможешь. И голубая змейка в головенках застряла.
Шепотом спрашивают один у другого.
     - Лейко, ты не слыхал про голубую змейку?
     - Нет, а ты?
     - Тоже не слыхивал.
     Шептали,  шептали,  решили  у  больших  спросить,  когда  дело маленько
призамнется.  Так и сделали. Как марьюшкина обида позабылась, ребята и давай
разузнавать про голубую змейку. Кого ни спросят, те отмахиваются: - не знаю,
да еще грозятся:
     - Возьму вот прут да отважу обоих! Забудете о таком спрашивать!
     Ребятам от этого еще любопытнее стало: что за змейка такая, про которую
и спрашивать нельзя?
     Нашли-таки  случай.  По  праздничному  делу  у  Ланка отец пришел домой
порядком  выпивши  и  сел  у  избушки на завалинке. А ребята знали, что он в
такое время поговорить больно охоч. Ланко и подкатился.
     - Тятя, ты видал голубую змейку?
     Отец,  хотя  сильно  выпивши был, даже отшатнулся, потрезвел и заклятье
сделал.
     -  Чур,  чур,  чур!  Не  слушай,  наша  избушка-хороминка! Не тут слово
сказано!
     Пристрожил  ребят,  чтоб  напредки  такого  не говорили, а сам все-таки
выпивши, поговорить-то ему охота. Посидел так, помолчал, потом и говорит:
     - Пойдемте на бережок. Там свободнее про всякое сказывать.
     Пришли на бережок, закурил ланков отец трубку, оглянулся на все стороны
и говорит:
     -  Так  и  быть, скажу вам, а то еще беды наделаете своими разговорами.
Вот слушайте!
     Есть  в  наших  краях  маленькая,  голубенькая змейка. Ростом не больше
четверти  и до того легонькая, будто в ней вовсе никакого весу нет. По траве
идет,  так ни одна былинка не погнется. Змейка эта не ползает, как другие, а
свернется    колечком,   головенку   выставит,   а   хвостиком   упирается и
подскакивает,  да  так  бойко,  что не догонишь ее. Когда она этак-то бежит,
вправо  от  нее  золотая  струя  сыплется,  а влево черная-пречерная. Одному
увидеть  голубую  змейку прямое счастье: наверняка верховое золото окажется,
где  золотая  струя  прошла.  И  много  его. Поверху большими кусками лежит.
Только оно тоже с подводом. Если лишку захватишь, да хоть капельку сбросишь,
все  в  простой  камень повернется. Второй раз тоже не придешь, потому место
сразу забудешь.
     Ну,  а  когда  змейка  двоим-троим,  либо целой артели покажется, тогда
вовсе  черная  беда.  Все  перессорятся  и такими ненавистниками друг дружке
станут, что до смертоубийства дело дойдет. У меня отец на каторгу ушел из-за
этой  голубой  змейки.  Сидели  как-то  артелью  и  разговаривали,  а  она и
покажись.  Тут  у  них  и  пошла  неразбериха. Двоих насмерть в драке убили,
остальных  пятерых на каторгу угнали. И золота никакого не оказалось. Потому
вот  про  голубую  змейку и не говорят: боятся, как бы она не показалась при
двоих,  либо  троих. А показаться она везде может: в лесу и в поле, в избе и
на  улице.  Да  еще  сказывают,  будто  голубая  змейка  иной  раз человеком
прикидывается,  только узнать ее все-таки можно. Как идет, так даже на самом
мелком  песке следов не оставляет. Трава, и та под ней не гнется. Это первая
примета,  а вторая такая: из правого рукава золотая струя бежит, из левого -
черная пыль сыплется.
     Наговорил этак-то ланков отец и наказывает ребятам:
     -  Смотрите,  никому  об  этом  не говорите и вдвоем про голубую змейку
вовсе  даже  не  поминайте. Когда в одиночку случится быть и кругом людей не
видно, тогда хоть криком кричи.
     - А как ее звать? - спрашивают ребята.
     -  Этого,  -  отвечает,  -  не знаю. А если бы знал, тоже бы не сказал,
потому опасное это дело.
     На  том  разговор  и  кончился.  Ланков  отец  еще раз настрого наказал
ребятам  помалкивать  и  вдвоем  про голубую змейку даже не поминать. Ребята
сперва сторожились, один другому напоминал:
     -  Ты  гляди, про эту штуку не говори и не думай, как со мной вместе. В
одиночку надо.
     Только как быть, когда Лейко с Ланком всегда вместе и голубая змейка ни
у  того,  ни  у  другого  с  ума не идет? Время к теплу подвинулось. Ручейки
побежали.  Первая  весенняя  забава  около  живой  воды  повозиться: лодочки
пускать,  запруды  строить,  меленки водой крутить. Улица, по которой ребята
жили,  крутиком  к  пруду  спускалась. Весенние ручейки тут скоро сбежали, а
ребята  в  эту  игру  не  наигрались. Что делать? Они взяли по лопатке, да и
побежали  за завод. Там, дескать, из лесу еще долго ручейки бежать будут, на
любом  поиграть  можно.  Так  оно  и было. Выбрали ребята подходящее место и
давай  запруду  делать,  да  поспорили,  кто  лучше  умеет.  Решили  на деле
проверить:  каждому  в  одиночку плотнику сделать. Вот и разошлись по ручью-
то.   Лейко   пониже.   Ланко   повыше  шагов,  поди,  на  полсотни.  Сперва
перекликались.
     - У меня, смотри-ко!
     - А у меня! Хоть завод строй!
     Ну,  все-таки  работа. Оба крепко занялись, помалкивают, стараются, как
лучше  сделать.  У Лейка привычка была что-нибудь припевать за работой. Он и
подбирает разные слова, чтобы всклад вышло:
                  Эй-ка, эй-ка,
                  Голубая змейка!
                  Объявись, покажись!
                  Колеском покрутись!
     Только  пропел, видит - на него с горки голубенькое колеско катится. До
того  легонькое,  что  сухие  былинки,  и те под ним не сгибаются. Как ближе
подкатилось,  Лейко  разглядел:  это  змейка  колечком свернулась, головенку
вперед  уставила,  да  на  хвостике и подскакивает. От змейки в одну сторону
золотые искры летят, в другую черные струйки брызжут. Глядит на это Лейко, а
Ланко ему кричит:
     - Лейко, гляди-ко, вон она - голубая змейка!
     Оказалось,  что  Ланко  это же самое видел, только змейка к нему из-под
горки  поднималась.  Как  Ланко  закричал,  так  голубая змейка и потерялась
куда-то. Сбежались ребята, рассказывают друг другу, хвалятся:
     - Я и глазки разглядел!
     - А я хвостик видел. Она им упрется и подскочит.
     - Думаешь, я не видел? Из колечка-то чуть высунулся.
     Лейко,  как  он  все-таки  поживее  был,  побежал  к  своему прудику за
лопаткой.
     - Сейчас,-кричит,-золота добудем!
     Прибежал  с  лопаткой и только хотел ковырнуть землю с той стороны, где
золотая струя прошла, Ланко на него налетел.
     - Что ты делаешь? Загубишь себя! Тут, поди-ко, черная беда рассыпана!
     Подбежал  к  Лейку и давай его отталкивать. Тот свое кричит, упирается.
Ну,  и  разодрались  ребята.  Ланку  с горки сподручнее, он и оттолкал Лейка
подальше, а сам кричит:
     - Не допущу в том месте рыться. Себя загубишь. Надо с другой стороны.
     Тут опять Лейко набросился.
     -  Никогда  этого  не  будет! Загинешь там. Сам видел, как в ту сторону
черная пыль сыпалась.
     Так вот и дрались. Один другого остерегает, а сами тумаки дают. До реву
дрались.  Потом разбираться стали, да и поняли, в чем штука: видели змейку с
разных сторон, потому правая с левой и не сходятся. Подивились ребята.
     -  Как она нам головы закружила! Обоим навстречу показалась. Насмеялась
над  нами,  до  драки  довела, а к месту и не подступишься. В другой раз, не
прогневайся, не позовем. Умрем, а не позовем!
     Решили  так,  а  сами только о том и думают, чтобы еще раз поглядеть на
голубую  змейку.  У каждого на уме и то было: не попытать ли в одиночку. Ну,
боязно,  да и перед дружком как-то нескладно. Недели две, а то и больше все-
таки о голубой змейке не разговаривали. Лейко начал:
     -  А  что  если нам еще раз голубую змейку позвать? Только чтоб с одной
стороны глядеть.
     Ланко добавил:
     - И чтоб не драться, а сперва разобрать, нет ли тут обмана какого!
     Сговорились  так,  захватили  из  дома по кусочку хлеба да по лопатке и
пошли  на старое место. Весна в том году дружная стояла. Прошлогоднюю ветошь
всю  зеленой  травой закрыло. Весенние ручейки давно пересохли. Цветов много
появилось.  Пришли ребята к старым своим запрудам, остановились у лейкиной и
начали припевать:
                 Эй-ка, эй-ка,
                 Голубая змейка!
                 Объявись, покажись!
                 Колеском покрутись!
     Стоят,  конечно, плечо в плечо, как уговорились. Оба босиком по теплому
времени.  Не успели кончить припевку, от лайковой запруды показалась голубая
змейка.  По  молодой-то  траве  скоренько поскакивает. Направо от нее густое
облачко  золотой искры, налево - такое же густое - черной пыли. Катит змейка
прямо  на ребят. Они уже разбегаться хотели, да Лейко смекнул, ухватил Ланка
за пояс, поставил перед собой и шепчет:
     - Не гоже на черной стороне оставаться!
     Змейка  все  же  их перехитрила, - меж ног у ребят прокатила. У каждого
одна  штанина  золоченой оказалась, другая как дегтем вымазана. Ребята этого
не  заметили, смотрят, что дальше будет. Голубая змейка докатила до большого
пня и тут куда-то подевалась.
     Подбежали, видят: пень с одной стороны золотой стал, а с другой черным-
чернехонек  и тоже твердый, как камень. Около пня дорожка из камней, направо
желтые, налево черные.
     Ребята,  конечно,  не  знали  вескости  золотых  камней.  Ланко сгоряча
ухватил  один  и  чует  -  ой,  тяжело,  не донести такой, а бросить боится.
Помнит,  что  отец  говорил:  сбросишь  хоть  капельку, все в простой камень
перекинется. Он и кричит Лейку:
     - Поменьше выбирай, поменьше! Этот тяжелый!
     Лейко  послушался,  взял  поменьше, а он тоже тяжелым показался. Тут он
понял, что у Ланка камень вовсе не под силу, и говорит:
     - Брось, а то надорвешься!
     Ланко отвечает:
     - Если брошу, все в простой камень обернется.
     - Брось, говорю! - кричит Лейко, а Ланко упирается: нельзя.
     Ну,  опять  дракой  кончилось.  Подрались,  наревелись, подошли еще раз
посмотреть на пенек да на каменную дорожку, а ничего не оказалось. Пень, как
пень, а никаких камней, ни золотых, ни простых, вовсе нет. Ребята и судят:
     - Обман один эта змейка. Никогда больше думать о ней не будем.
     Пришли домой, там им за штаны попало. Матери отмутузили того и другого,
а сами дивятся.
     -  Как-то  им  пособит  и вымазаться на один лад! Одна штанина в глине,
другая - в дегтю! Ухитриться тоже надо!
     Ребята после этого вовсе на голубую змейку сердились.
     - Не будем о ней говорить!
     И  слово  свое  твердо  держали.  Ни  разу с той поры у них разговору о
голубой змейке не было. Даже в то место, где ее видели, ходить перестали.
     Раз  ребята  ходили  за ягодами. Набрали по полной корзиночке, вышли на
покосное  место и сели тут отдохнуть. Сидят в густой траве, разговаривают, у
кого  больше  набрано  да  у кого ягода крупнее. Ни тот, ни другой о голубой
змейке  и не подумал. Только видят - прямо к ним через покосную лужайку идет
женщина. Ребята сперва этого в примету не взяли. Мало ли женщин в лесу в эту
пору:   кто   за   ягодами,  кто  по  покосным  делам.  Одно  показалось  им
непривычным: идет, как плывет, совсем легко. Поближе подходить стала, ребята
разглядели  -  ни  один  цветок,  ни одна травинка под ней не согнутся. И то
углядели, что с правой стороны от нее золотое облачко колышется, а с левой -
черное. Ребята и уговорились:
     - Отвернемся. Не будем смотреть! А то опять до драки доведет.
     Так  и сделали. Повернулись спинами к женщине, сидят и глаза зажмурили.
Вдруг  их  подняло.  Открыли  глаза,  видят  - сидят на том же месте, только
примятая  трава поднялась, а кругом два широких обруча, один золотой, другой
чернокаменный.  Видно,  женщина  обошла  их кругом да из рукавов и насыпала.
Ребята  кинулись  бежать, да золотой обруч не пускает: как перешагивать - он
поднимется, и поднырнуть тоже не дает. Женщина смеется:
     - Из моих кругов никто не выйдет, если сама не уберу.
     Тут Лейко с Ланком взмолились:
     - Тетенька, мы тебя не звали.
     -  А  я, - отвечает, - сама пришла поглядеть на охотников добыть золото
без работы.
     Ребята просят:
     -  Отпусти, тетенька, мы больше не будем. И без того два раза подрались
из- за тебя!
     -  Не  всякая, - говорит, - драка человеку в покор, за иную и наградить
можно.  Вы  по-хорошему  дрались.  Не  из-за  корысти  либо жадности, а друг
дружку охраняли. Недаром золотым обручем от черной беды вас отгородила. Хочу
еще испытать.
     Насыпала  из  правого  рукава  золотого  песку,  из левого черной пыли,
смешала  на  ладони,  и  стала у нее плитка чернозолотого камня. Женщина эту
плитку  прочертила  ногтем,  и  она распалась на две ровнешенькие половинки.
Женщина подала половинки ребятам и говорит:
     -  Коли  который  хорошее  другому  задумает,  у  того плиточка золотой
станет, коли - пустяк, выйдет бросовый камешок.
     У  ребят  давно на совести лежало, что они Марьюшку сильно обидели. Она
хоть  с  той  поры ничего им не говаривала, а ребята видели: стала она вовсе
невеселая. Теперь ребята про это и вспомнили, и каждый пожелал:
     -  Хоть  бы  поскорее  прозвище  Голубкова  невеста забылось и вышла бы
Марьюшка замуж!
     Пожелали так, и плиточки у обоих стали золотые. Женщина улыбнулась.
     -  Хорошо  подумали.  Вот вам за это награда. И подает им по маленькому
кожаному кошельку с ременной завязкой.
     -  Тут, - говорит, - золотой песок. Если большие станут спрашивать, где
взяли,  скажите  прямо:  "голубая  змейка  дала, да больше ходить за этим не
велела". Не посмеют дальше разузнавать.
     Поставила  женщина  обручи  на  ребро,  облокотилась  на золотой правой
рукой,  на черный - левой и покатила по покосной лужайке. Ребята глядят - не
женщина  это, а голубая змейка, и обручи в пыль перешли. Правый - в золотую,
левый в черную.
     Постояли  ребята,  запрятали  свои  золотые  плиточки  да  кошелечки по
карманам и пошли домой. Только Ланко промолвил:
     - Не жирно все-таки отвалила нам золотого песку.
     Лейко на это и говорит:
     - Столько, видно, заслужили.
     Дорогой  Лейко  чует  - сильно потяжелело у него в кармане. Еле вытащил
свой кошелек, - до того он вырос. Спрашивает у Ланка:
     - У тебя тоже кошелек вырос?
     - Нет, - отвечает, - такой же, как был.
     Лейку  неловко показалось перед дружком, что песку у них не поровну, он
и говорит:
     - Давай отсыплю тебе.
     - Ну что ж, - отвечает, - отсыпь, если не жалко.
     Сели  ребята близ дороги, развязали свои кошельки, хотели выровнять, да
не  вышло. Возьмет Лейко из своего кошелька горсточку золотого песку, а он в
черную пыль перекинется. Ланко тогда и говорит:
     - Может, все-то опять обман.
     Взял  щепотку  из своего кошелечка. Песок как песок, настоящий золотой.
Высыпал  щепотку  Лейку  в кошелек - перемены не вышло. Тогда Ланко и понял:
обделила  ею  голубая  змейка  за то, что пожадничал на даровщину. Сказал об
этом  Лейку,  и  кошелек  на  глазах  стал  прибывать.  Домой  пришли  оба с
полнехонькими  кошельками,  отдали  свой песок и золотые плиточки семейным и
рассказали, как голубая змейка велела.
     Все,  понятно,  радуются,  а  у  Лейка  в  доме еще новость: к Марьюшке
приехали  сваты из другого села. Марьюшка веселехонька бегает, и рот у нее в
полной  исправе. От радости, что ли? Жених, верно, какой-то чубарый волосом,
а парень веселый, к ребятам ласковый. Скоренько с ним сдружились.
     Голубую  змейку  с той поры ребята никогда не вызывали. Поняли, что она
сама  наградой  прикатит, если заслужишь, и оба удачливы в своих делах были.
Видно, помнила их змейка и черный свой обруч от них золотым отделяла.


        КЛЮЧ ЗЕМЛИ

     К   этому  ремеслу  -  камешки-то  искать  -  приверженности  не  было.
Случалось,  конечно,  нахаживал,  да  только так... без понятия. Углядишь на
смывке  галечку  с  огоньком,  ну  и  приберешь,  а потом у верного человека
спрашиваешь - похранить иль выбросить?
     С  золотом-то  куда  проще.  Понятно, и у золота сорт есть, да не на ту
стать,  как  у  камешков.  По  росту да по весу их вовсе не разберешь. Иной,
глядишь,  большенький, другой много меньше, оба ровно по-хорошему блестят, а
на  поверку  выходит  разница.  Большой-то за пятак не берут, а к маленькому
тянутся: он, дескать, небывалой воды, тут игра будет.
     Когда  и  того  смешнее.  Купят  у  тебя камешок и при тебе же половину
отшибут  и в сор бросят. Это,- говорят,- только делу помеха: куст темнит. Из
остатка  еще  половину  сточат,  да  и  хвалятся:  теперь  в  самый раз вода
обозначилась и при огне тухнуть не станет. И верно, камешок вышел махонький,
а  вовсе  живенький,  -  ровно смеется. Ну, и цена у него тоже переливается:
услышишь - ахнешь. Вот и пойми в этом деле!
     А  разговоры  эти,  какой  камень здоровье хранит, какой сон оберегает,
либо  там  тоску  отводит  и  протча,  это  все, по моим мыслям, от безделья
рукоделье,  при  пустой  беседе  язык почесать, и больше ничего. Только один
сказ  о  камешках  от  своих стариков перенял. Этот, видать, орешек с добрым
ядрышком. Кому по зубам - тот и раскусит.
     Есть,  сказывают,  в земле камень-одинец: другого такого нет. Не то что
по  нашим  землям,  и у других народов никто того камня не нахаживал, а слух
про него везде идет. Ну, все-таки этот камешок в нашей земле. Это уж старики
дознались.  Неизвестно  только, в котором месте, да это по делу и ни к чему,
потому  -  этот камешок сам в руки придет кому надо. В том и особинка. Через
девчонку одну про это узнали. Так, сказывают, дело-то было.
     То  ли под Мурзинкой, то ли в другом месте был большой рудник. Золото и
дорогие  каменья  тут  выбирали.  При  казенном  еще  положении работы вели.
Начальство  в  чинах да ясных пуговках, палачи при полной форме, по барабану
народ   на   работу  гоняли,  под  барабан  скрозь  строй  водили,  прутьями
захлестывали. Однем словом, мука-мученская.
     И  вот промеж этой муки моталась девчушка Васенка. Она на том руднике и
родилась,  тут  и  росла,  и зимы зимовала. Мать-то у ней вроде стряпухи при
щегарской казарме была приставлена, а про отца Васенка вовсе не знала. Таким
ребятам,  известно,  какое  житье.  Кому бы и вовсе помолчать надо, и тот от
маяты-то  своей,  глядишь,  кольнет,  а то и -колотушку даст: было бы на ком
злость  сорвать.  Прямо  сказать,  самой горькой жизни девчонка. Хуже сироты
круглой.  И  от  работы ущитить ее некому. Ребенок еще, вожжи держать не под
силу,  а  ее  уж  к  таратайке  нарядили: "Чем под ногами вертеться, вози-ко
песок!"
     Как  подрастать  стала,  -  пехло в руки да с другими девками-бабами на
разборку  песков  выгонять  стали. И вот, понимаешь, открылся у этой Васенки
большой талан на камни. Чаще всех выхватывала, и камешок самый ловкий, вовсе
дорогой.
     Девчонка  без  сноровки: найдет и сразу начальству отдает. Те, понятно,
рады  стараться:  который  камешок в банку, который себе в карман, а то и за
щеку.  Недаром  говорится:  что  большой  начальник  в  кармане  унесет,  то
маленькому   подальше   прятать   надо.   А  Васенку  все  похваливают,  как
сговорились.  Прозвище  ей  придумали  -  Счастливый Глазок. Какой начальник
подойдет, тот первым делом и спрашивает:
     - Ну, как, Счастливый Глазок? Обыскала что?
     Подаст Васенка находку, а начальник и затакает, как гусь на отлете:
     - Так-так, так-так. Старайся, девушка, старайся!
     Васенка, значит, и старается, да ей это и самой любопытно.
     Раз  обыскала  камешок  в  палец  ростом, так все начальство сбежалось.
Украсть даже никому нельзя стало, поневоле в казенный банк запечатали. Потом
уж, сказывают, из царской казны этот камешок в котору-то заграницу ушел. Ну,
не о том разговор...
     От  Васенкиной  удачи  другим  девкам-бабам  не  сладко.  От начальства
прижимка.
     -  Почему  у  ней  много,  а  у  вас один пустяк да и того мало? Видно,
глядите плохо.
     Бабешки,  чем бы добром подучить Васенку, давай ее клевать. Вовсе житья
девчонке  не  стало.  Тут  еще  пес  выискался - главный щегарь. Польстился,
видно, на Васенкино счастье, да и объявил:
     - Женюсь на этой девчонке.
     Даром  что  сам  давно зубы съел, и ближе пяти шагов к нему не подходи:
пропастиной разит, - из нутра протух, а тоже гнусит:
     -  Я  те,  девонька,  благородьем сделаю. Понимай это и все камешки мне
одному сдавай! Другим не показывай вовсе.
     Васенка  хоть  высоконькая  на  ногах  была,  а еще далеко до невест не
дотянула. Подлеток еще, годов может тринадцати, много четырнадцати. Да разве
на  это  поглядят,  коли начальство велит. Сколь хочешь годов попы по книгам
накинут.  Ну,  Васенка, значит, и испужалась. Руки-ноги задрожат, как увидит
этого  протухлого  жениха.  Поскорее  подает  ему, какие камешки нашла, а он
бормочет:
     - Старайся, Васена, старайся! Зимой-то на мягкой перине спать будешь.
     Как отойдет, бабенки и давай Васенку шпынять, на смех поднимут, а она и
без того на части бы разорвалась, кабы можно было. После барабана к матери в
казарму  забежит  -  того  хуже. Мать-то, конечно, жалела девчушку, всяко ее
выгораживала,  да  велика  ли  сила  у  казарменной стряпухи, коли щегарь ей
начальник и всякий день может бабу под прутья доставить.
     До зимы все-таки Васенка провертелась, а дальше невмоготу стало. Каждый
день этот щегарь на мать наступать стал:
     - Отдавай дочь добром, а то худо будет!
     Про малолетство ему и не поминай - бумажку от попов в нос тычет:
     -  Еще  что сплетешь? По книгам-то, небось, шестнадцать лет обозначено.
Самые  законные  годы.  Коли  упрямство  свое не бросишь, пороть тебя завтра
велю.
     Тут мать-то и подалась:
     - Не уйдешь, видно, доченька, от своей доли!
     А  доченька  что?  Руки-ноги  отнялись,  слова сказать но может. К ночи
все-таки отошла и с рудника побежала. Вовсе и не сторожится, прямо по дороге
зашагала,  а  куда  -  о  том  и  не  подумала. Лишь бы от рудника подальше.
Погода-то  тихая  да  теплая издалась, и с вечера снег пошел. Ласковый такой
снежок,  ровно мелкие перышки просыпались. Дорога лесом пошла. Там, конечно,
волки и другой зверь. Только Васенка никого не боится. На то решилась:
     - Пускай лучше волки загрызут, лишь бы не за протухлого замуж.
     Вот  она,  значит,  и  шлепает  да  шлепает. Сперва-то вовсе ходко шла.
Верст,  поди,  пятнадцать,  а то и все двадцать отхватила. Одежонка у ней не
больно  справная, а итти не холодно, жарко даже: снегу-то насыпало, почитай,
на  две четверти, еле ноги вытаскивает,- вот и согрелась. А снег-то все идет
да  идет. Еще ровно дружнее стал. Богатство прямо. Васенка и притомилась, из
сил выбилась, да на дороге и села.
     "Дай,-  думает,-  отдохну  маленько",-  а того понятия нет, что в такую
погоду садиться на открытом месте - хуже всего.
     Сидит это, на снежок любуется, а он к ней липнет да липнет. Посидела, а
подняться и не может. Только не испугалась, про себя подумала:
     "Еще, видно, посидеть надо. Отдохнуть как следует".
     Ну, и отдохнула. Снегом-то ее совсем завалило. Как копешка среди дороги
оказалась. И вовсе от деревнл близко.
     По  счастью,  наутро  какому-то  деревенскому,- он тоже летами маленько
камешками  да  золотом  занимался,-  случилось в ту сторону на лошади дорогу
торить.  Лошадь  и  насторожилась,  зафыркала,  не  подходит  к  копешке-то.
Старатель  и  разглядел,  что  человека  засыпало.  Подошел поближе, видит -
ровно  еще  не  вовсе  охолодал,  руки  гнутся. Подхватил Васенку да в сани,
прикрыл  своим  верхним  тулупом  и  домой.  Там с женой занялись отхаживать
Васенку.  И ведь отутовела. Глаза открыла и пальцы на руках разжала. Глядит,
а  у  ней  в руке-то камешок большой блестит, чистой голубой воды. Старатель
даже испугался, - еще в острог за такой посадят, - и спрашивает:
     - Где взяла? Васенка и отвечает:
     - Сам в руку залетел.
     - Как так?
     Тогда Васенка и рассказала, как дело было.
     Когда ее уж вовсе стало засыпать снегом, вдруг открылся перед ней ходок
в  землю. Неширокий ходок, и темненько тут, а итти можно: ступеньки видать и
тепло. Васенка и обрадовалась.
     "Вот  где,-  думает,-  никому  из  руднишных  меня не найти", - и стала
опускаться  по ступенькам. Долго спускалась и вышла на большое-большое поле.
Конца-краю  ему не видно. Трава на этом поле кустиками и деревья реденько, -
все  пожелтело,  как  осенью.  Поперек  поля  река. Черным-чернехонька, и не
пошевельнется,  как  окаменела.  За  рекой,  прямо  перед  Васенкой, горочка
небольшая,  а  на верхушке камни-голыши: посредине- как стол, а кругом - как
табуреточки.  Не по человечьему росту, а много больше. Холодно тут и чего-то
боязно.
     Хотела  уж  Васенка  обратно  податься,  только  вдруг  за горкой искры
посыпались.  Глядит,  -  на каменном-то столе ворох дорогих камней оказался.
Разными  огоньками  горят,  и река от них повеселее стала. Глядеть любо. Тут
кто-то и спрашивает:
     - Это на кого? Снизу ему кричат:
     - На простоту.
     И  сейчас  же  камешки  искорками  во все стороны разлетелись. Потом за
горкой  опять  огнем полыхнуло и на каменный стол камни выбросило. Много их.
Не меньше, поди, сенного воза. И камешки покрупнее. Кто-то опять спрашивает:
     - Это на кого?
     Снизу кричат:
     - На терпеливого.
     И,  как  тот  раз, камешки полетели во все стороны. Ровно облако жучков
поднялось.   Та  только  различна,  что  блестят  по-другому.  Одни  красным
отливают,   другие   зелеными   огоньками  посверкивают,  голубенькие  тоже,
желтенькие...  всякие.  И  тоже  на  лету жужжат. Загляделась Васенка на тех
жучков, а за горкой опять огнем полыхнуло, и на каменном столе новый ворошок
камней.  На  этот  раз  вовсе  маленький,  зато  камни все крупные и красоты
редкой. Снизу кричат:
     - Это на удалого да на счастливый глаз.
     И  сейчас  же  камешки,  как  мелкие пташечки, заныряли-полетели во все
стороны.  Над  полем  ровно  фонарики запокачивались. Эти тихонько летят, не
торопятся.  Один  камешок  к  Васенке подлетел да, как котенок головенкой, в
руку и ткнулся - тут, дескать, я, возьми!
     Разлетелись  каменные  птички,  тихо  да темно стало. Ждет Васенка, что
дальше будет, и видит - появился на каменном столе один камешок. Ровно вовсе
простенький,  на  пять граней: три продольных да две поперечных. И тут сразу
тепло  да  светло  стало,  трава и деревья зазеленели, птички запели, и река
заблестела,  засверкала,  запоплескивала.  Где  голый  песок  был, там хлеба
густые  да  рослые.  И людей появилось многое множество. Да все веселые. Кто
будто и с работы идет, а тоже песню поет. Васенушка тут сама закричала:
     - Это кому, дяденьки?
     Снизу ей и ответили:
     -  Тому,  кто  верной  дорогой  народ  поведет.  Этим ключом-камнем тот
человек землю отворит, и тогда будет, как сейчас видела.
     Тут свет потух, и ничего не стало.
     Старатель   с  женой  сперва  посомневались,  потом  думают,-  откуда у
девчонки  в  руке  камешок  оказался.  Стали  спрашивать, чья она да откуда.
Васенка и это без утайки рассказала, а сама просит:
     - Тетенька, дяденька, не сказывайте про меня руднишным!
     Муж с женой подумали-подумали, да и говорят:
     -  Ладно,  живи у нас... Ухраним как-нибудь, только звать станем Феней.
На это имя ты и откликайся.
     У них, видишь, своя девчонка недавно умерла: Феней звали. Как раз в тех
же  годах.  И  на то надеялись, что деревня не на казенных, а на демидовских
землях пришлась.
     Так  оно и вышло. Барский староста, понятно, сразу прибылую заметил, да
ему что? Не от него, поди-ко, сбежала. Лишний работник не убыток. Стал ее на
работу наряжать.
     Конечно,  и  в  демидовской  деревне сладкого было мало, а все не на ту
стать,  как  на  казенном  руднике.  Ну,  и  камешок, который в руке Васенки
оказался, помог. Старатель сбыл-таки потихоньку этот камешок. Понятно, не за
настоящую  цену, а все-таки хорошие деньги взял. Маленько и вздохнули. Как в
полный  возраст  Васенка  пришла,  так в этой же деревне и замуж за хорошего
парня вышла. С ним и до старости, прожила, детей и внуков, вырастила.
     Старое  свое  имя да прозвище Счастливый Глазок бабка Федосья, может, и
сама   забыла,   про  рудник  никогда  не  вспоминала.  Только  вот  когда о
счастливых находках заговорят, всегда ввяжется.
     -  Это, - говорит, - хитрости мало-хорошие камешки обыскать, да немного
они  нашему  брату счастья дают. Лучше о том надо заботиться, как ключ земли
поскорее вызволить.
     И тут расскажет:
     -  Есть,  дескать, камень -ключ земли. До времени его никому не добыть:
ни  простому,  ни терпеливому, ни удалому, ни счастливому. А вот когда народ
по  правильному пути за своей долей пойдет, тогда тому, который передом идет
и  народу путь кажет, этот ключ земли сам в руки дастся. Тогда все богатства
земли откроются и полная перемена жизни будет. На то надейтесь!


        СИНЮШКИН КОЛОДЕЦ

     Жил  в  нашем  заводе  парень  Илья.  Вовсе бобылем остался - всю родню
схоронил. И от всех ему наследство досталось.
     От  отца  -  руки  да плечи, от матери - зубы да речи, от деда Игната -
кайла  да  лопата,  от  бабки  Лукерьи  - особый поминок. Об этом и разговор
сперва.  Она,  видишь,  эта  бабка,  хитрая была - по улицам перья собирала,
подушку  внучку  готовила,  да  не успела. Как пришло время умирать, позвала
бабка Лукерья внука и говорит:
     -  Гляди-ка,  друг  Илюшенька,  сколь твоя бабка пера накопила! Чуть не
полное   решето!  Да  и  перышки  какие!  Одно  к  одному  -  мелконькие  да
пестренькие,  глядеть  любо!  Прими  в поминок - пригодится! Как женишься да
принесет жена подушку, тебе и не зазорно будет: не в диковинку-де мне - свои
перышки  есть,  еще  от  бабки  остались.  Только  ты  за этим не гонись, за
подушкой-то!  Принесет  -  ладно,  не  принесет  - не тужи. Ходи веселенько,
работай  крутенько,  и  на соломке не худо поспишь, сладкий сон увидишь. Как
худых  думок  в  голове  держать  не станешь, так и все у тебя ладно пойдет,
гладко  покатится.  И  белый  день взвеселит, и темна ноченька приголубит, и
красное  солнышко  обрадует.  Ну,  а  худые  думки заведешь, тут хоть в пень
головой - все немило станет.
     - Про какие, - спрашивает Илья, - ты, бабушка, худые думки сказываешь?
     -  А  это,  -  отвечает,  -  про деньги да про богатство. Хуже их нету.
Человеку  от  таких  думок одно расстройство да маята напрасная. Чисто да по
совести и пера на подушку не наскрести, не то что богатство получить.
     -  Как  же тогда, - спрашивает Илья,- про земельное богатство понимать?
Неуж ни за что считаешь? Бывает ведь...
     -  Бывать-то  бывает,  только ненадежно дело: комочками приходит, пылью
уходит,  на человека тоску наводит. Про это и не думай, себя не беспокой! Из
земельного  богатства,  сказывают,  одно  чисто  да  крепко. Это когда бабка
Синюшка  красной девкой обернется да сама своими рученьками человеку подаст.
А  дает  Синюшка  богатство  гораздому  да  удалому, да простой душе. Больше
никому. Вот ты и попомни, друг Илюшенька, этот мой последний наказ.
     Поклонился тут Илья бабке.
     -  Спасибо  тебе,  бабка Лукерья, за перья, а пуще того за наставленье.
Век его не забуду.
     Вскорости  умерла  бабка... Остался Илюха один-одинешенек, сам большой,
сам  маленький.  Тут,  конечно,  похоронные  старушонки  набежали, покойницу
обмыть,  обрядить,  на  погост  проводить. Они - эти старушонки - тоже не от
сладкого  житья  по покойникам бегают. Одно выпрашивают, другое выглядывают.
Живо   все   бабкино  обзаведенье  по  рукам  расхватали.  Воротился  Илья с
могильника,  а  в  избе у него голым - голехонько. Только то и есть, что сам
сейчас   на   спицу  повесил:  зипун  да  шапка.  Кто-то  и  бабкиным  пером
покорыстовался:  начисто  выгреб  из  решета.  Только  три перышка в решетке
зацепились. Одно беленькое, одно черненькое, одно рыженькое.
     Пожалел Илья, что не уберег бабкин поминок.
     "Надо,-  думает,-  хоть  эти  перышки  к  месту прибрать, а то нехорошо
как-то. Бабка от всей души старалась, а мне будто и дела нет".
     Подобрал с полу каку-то синюю ниточку, перевязал эти перышки натуго, да
и пристроил себе на шапку.
     "Тут,  - думает, - самое им место. Как надевать либо снимать шапку, так
и  вспомнишь  бабкин  наказ.  А он, видать, для жизни полезный. Всегда его в
памяти держать надо".
     Надел  потом  шапку да зипун и пошел на прииск. Избушку свою и запирать
не  стал,  потому в ней - ничем-ничего. Одно пустое решето, да и то с дороги
никто не подберет.
     Илья  возрастной парень был, давно в женихах считался. На прииске-то он
годов  шесть  либо  семь  робил.  Тогда  ведь при крепости-то, с малолетства
людей на работу загоняли. До женитьбы иной, глядишь, больше десятка годов уж
на  барина отхлещет. И этот Илья, прямо сказать, вырос на прииске. Места тут
он знал вдоль и поперек. Дорога на прииск не близкая. На Гремихе, сказывают,
тогда добывали чуть не у Белого камня. Вот Илюха и придумал:
     "Пойду-ко   я  через  Зюзельско  болотце.  Вишь,  жарынь  какая  стоит.
Подсохло,  поди, оно, - пустит перебраться. Глядишь, и выгадаю версты три, а
то и все четыре..."
     Сказано-сделано.  Пошел  Илья лесом напрямую, как по осеням с прииска и
на  прииск  бегали.  Сперва  ходко  шел,  потом намаялся и с пути сбился. По
кочкам-  то ведь не по прямой дороге. Тебе надо туда, а кочки ведут вовсе не
в  ту  сторону.  Скакал-скакал,  до поту наскакался. Ну, выбрался в какой-то
ложок.  Посредине  место  пониже.  Тут трава растет - горчик да метлика. А с
боков  взгорочки,  а на них сосна жаровая. Вовсе, значит, сухое место пошло.
Одно  плохо  -  не  знает Илья, куда дальше итти. Сколько раз по этим местам
бывал, а такого ложочка не видывал.
     Вот  Илья  и  пошел  серединой,  меж взгорочков-то. Шел-шел, видит - на
полянке окошко круглое, а в нем вода, как в ключе, только дна не видно. Вода
будто  чистая,  только  сверху  синенькой  тенеткой  подернулась и посредине
паучок сидит, тоже синий.
     Илюха  обрадовался воде, отпахнул рукой тенетку и хотел напиться. Тут у
него голову и обнесло, - чуть в воду не сунулся и сразу спать захотел.
     "Вишь,  -  думает,  - как притомило меня болото. Отдохнуть, видно, надо
часок".
     Хотел  на  ноги  подняться, а не может. Отполз все ж таки сажени две ко
взгорочку,  шапку  под голову, да и растянулся. Глядит, - а из того водяного
окошка  старушонка  вышла. Ростом не больше трех четвертей. Платьишко на ней
синее,  платок  на  голове  синий и сама вся синехонька, да такая тощая, что
вот  подует  ветерок  -  и  разнесет старушонку. Однако глаза у ней молодые,
синие да такие большие, будто им тут вовсе и не место.
     Уставилась  старушонка  на  парня  и  руки к нему протянула, а руки все
растут  да  растут.  Того  и  гляди,  до  головы парню дотянутся. Руки ровно
жиденькие,  как  туман  синий, силы в них не видно, и когтей нет, а страшно.
Хотел Илья подальше отползти, да силы вовсе не стало.
     "Дай, - думает, - отвернусь, - все не так страшно".
     Отвернулся  да  носом-то  как  раз  в  перышки  и  ткнулся. Тут на Илью
почихота нашла. Чихал-чихал, кровь носом пошла, а все конца краю нет. Только
чует  -  голове-то  много  легче  стало.  Подхватил тут Илья шапку и на ноги
поднялся. Видит-стоит старушонка на том же месте, от злости трясется. Руки у
нее  до ног Илье дотянулись, а выше-то от земли поднять их не может. Смекнул
Илья,  что у старухи оплошка вышла - сила не берет, прочихался, высморкался,
да и говорит с усмешкой:
     - Что, взяла, старая? Не по тебе, видно, кусок!
     Плюнул  ей  на руки-то, да и пошел дальше. Старушонка тут и заговорила,
да звонко так, вовсе по- молодому:
     - Погоди, не радуйся! Другой раз придешь - головы не унесешь!
     - А я и не приду,- отвечает Илья.
     - Ага! Испугался, испугался! - зарадовалась старушонка.
     Илюхе это за обиду показалось. Остановился он, да и говорит:
     -  Коли  на  то  пошло,  так  нарочно  приду  -  воды из твоего колодца
вычерпнуть.
     Старушонка засмеялась и давай подзадоривать парня:
     - Хвастун ты, хвастун! Говорил бы спасибо своей бабке Лукерье, что ноги
унес,  а  он  еще  похваляется!  Да  не  родился  еще такой человек, чтоб из
здешнего колодца воду добыть.
     - А вот поглядим, родился ли, не родился, - отвечает Илья.
     Старушонка знай свое твердит:
     -  Пустомеля  ты, пустомеля! Тебе ли воду добыть, коли подойти боишься.
Пустые твои слова! Разве других людей приведешь. Посмелее себя!
     -  Этого,  -  кричит  Илья,  - от меня не дождешься. чтоб я стал других
людей  тебе  подводить!  Слыхал,  поди-ка,  какая  ты  вредная  и  чем людей
обманываешь.
     Старушонка одно заладила:
     - Не придешь, не придешь! Где тебе! Такому-то!
     Тогда Илья и говорит:
     -  Ладно, нето. Как в воскресный день ветер хороший случится, так и жди
в гости.
     - Ветер тебе на что?- спрашивает старушонка
     - Там видно будет,- отвечает Илья.- Ты только плевок-то с руки смой. Не
забудь, смотри!
     -  Тебе,  -  кричит  старушонка,- не все равно, какой рукой тебя на дно
потяну?  Хоть  ты,  вижу,  и гораздый, а, все едино, мой будешь. На ветер да
бабкины перья не надейся! Не помогут!
     Ну,  поругались  так-то.  Пошел Илья дальше, сам дорогу примечает и про
себя думает:
     "Вот  она  какая  бабка  Синюшка.  Ровно  еле  живая,  а глаза девичьи,
погибельные,  и  голос,  как у молоденькой, - так и звенит. Поглядел бы, как
она красной девкой оборачивается".
     Про  Синюшку  Илья  много слыхал. На прииске не раз об этом говаривали.
Вот,  дескать,  по  глухим болотным местам, а то и по старым шахтам набегали
люди  на  Синюшку.  Где она сидит, тут и богатство положено. Сживи Синюшку с
места,-  и  откроется  полный  колодец  золота  да дорогих каменьев. Тогда и
греби  сколь  рука  взяла.  Многие  будто  ходили  искать,  да либо ни с чем
воротились, либо с концом загинули.
     К  вечеру выбрался Илюха на прииск. Смотритель приисковский напустился,
конечно, на Илюху:
     - Что долго?
     Илья  объяснил  - так и так, бабку Лукерью хоронил. Смотрителю маленько
стыдно стало, а все нашел придирку:
     - Что это у тебя за перья на шапке? С какой радости нацепил?
     -  Это,-  отвечает  Илья,-  бабкино  наследство.  Для  памяти  его  тут
пристроил.
     Смотритель  да  и другие, кто близко случился, давай смеяться над таким
наследством, а Илья и говорит:
     -Да, может, я эти перья на весь господский прииск не променяю. Потому -
не  простые  они,  а  наговоренные. Белое вот - на веселый день, черное - на
спокойную ночь, а рыженькое - на красное солнышко.
     Шутит,  конечно.  Только тут парень был - Кузька Двоерылко. Он Илюхе-то
ровесником  приходился,  в одном месяце именинниками были, а по всем статьям
на  Илюху  не  походил.  Он,  этот  Двоерылко, вовсе со справного двора. По-
доброму  такому парню и мимо прииска ходить не надо - полегче бы работа дома
нашлась.  Ну,  Кузька  давно  около  золота околачивался, свое смышлял, - не
попадет  ли  штучка  хорошая, а унести ее сумею. И верно, насчет того, чтобы
чужое  в свой карман прибрать, Двоерылко мастак был. Чуть кто не доглядел, -
Двоерылко  уже  унес,  и  найти  не  могут.  Однем  словом, ворина. По этому
ремеслу  у него и заметка была. Его, вишь, один старатель лопаткой черканул.
Скользом пришлось, а все же зарубка на память осталась - нос до губы пополам
развалило. По этой приметке Кузьку и величали Двоерылком. Этот Кузька крепко
завидовал Илюхе. Тот, видишь, парень ядреный да могутный, крутой да веселый,
- работа у него и шла податно. Кончил работу - поел да песню запел, а то и в
пляс  пошел.  На  артелке  ведь  и  это  бывает.  Против такого парня где же
равняться  Двоерылому,  коли  у  него  ни  силы, ни охоты, да и на уме вовсе
другое.  Только  Кузька  по-своему  об этом понимал. "Не иначе, знает Илюшка
какую-то словинку,- то он и удачливый, и по работе ему устатка нет".
     Как  про  перышки-то  Илья сказал, Кузька и смекнул про себя: "Вот она-
илюшкина словинка".
     Ну, известно, в ту же ночь и украл эти перышки.
     На  другой  день  хватился  Илья  - где перышки? Думает, обронил. Давай
искать по прииску-то. Над Ильей подсмеиваться стали:
     -  Ты  в  уме  ли,  парень!  Столько  ног  тут  топчется, а ты какие-то
махонькие перышки ищешь! В пыль, поди, их стоптали. Да и на что они тебе?
     - Как, - отвечает, - на что, коли это бабкина памятка?
     -  Памятку, - говорят, - надо в крепком месте, либо в голове держать, а
не на шапке таскать.
     Илья  и  думает  - правду говорят, - и перестал те перышки искать. Того
ему и на мысли не пало, -что они худыми руками взяты.
     У  Кузьки  своя  забота - за Илюхой доглядывать, как у него теперь дело
пойдет,  без бабкиных перышек. Вот и узрил, что Илья ковш старательский взял
да  к лесу пошел. Двоерылко за Ильей,- думает, не смывку ли где наладил. Ну,
никакой  смывки  не  оказалось, а стал Илья тот ковш на жердинку насаживать.
Сажени  четыре  жердинка.  Вовсе  для смывки несподручно. К чему бы это? Еще
пуще Кузька насторожился.
     Дело-то  к осени пошло, крепко подувать стало. В субботу, как рабочих с
прииска  домой  отпускали,  Илья  тоже  домой  запросился. Смотритель сперва
покочевряжился,  - ты, дескать, недавно ходил, да и незачем тебе - семейства
нет,  а  хозяйство  свое  - перышки-то - на прииске потерял. Ну, отпустил. А
Кузька  разве  такой случай пропустит? Он спозаранку к тому месту пробрался,
где  ковш на жердинке припрятан был. Долго Кузьке ждать-то пришлось, да ведь
воровская  сноровка  известна.  Не нами сказано - вор собаку переждет, не то
что хозяина. На утре подошел Илья, достал ковш, да и говорит:
     -  Эх,  перышек-то нету! А ветер добрый. С утра так свистит, - к полдню
вовсе разгуляется.
     Впрямь,  ветер  такой,  что  в  лесу  стон  стоит.  Пошел Илья по своим
приметкам, а Двоерылко за ним крадется да радуется:
     "Вот они, перышки-то! К богатству, знать-то, дорожку кажут!"
     Долгонько пришлось Илье по приметам-то пробираться, а ветер все тише да
тише.  Как  на  ложок  выйти,  так  и  вовсе тихо стало,- ни одна веточка не
пошевельнется. Глядит Илья,- старушонка у колодца стоит, дожидается и звонко
так кричит:
     -  Вояка  пришел! Бабкины перья потерял и на ветре прогадал. Что теперь
делать-то станешь? Беги-ко домой да ветра жди! Может, и дождешься!
     Сама  в  сторонке стоит, к Илье рук не тянет, а над колодцем туман, как
шапка  синяя,  густым-густехонько. Илья разбежался да со взгорочка ковшом-то
на жердине прямо в ту синюю шапку и сунул да еще кричит:
     - Ну-ко, ты, убогая, поберегись! Не зашибить бы ненароком.
     Зачерпнул  из колодца и чует - тяжело. Еле выволок. Старушонка смеется,
молодые зубы кажет.
     -  Погляжу  я,  погляжу,  как  ты  ковш до себя дотянешь. Много ли моей
водицы испить доведется!
     Задорит, значит, парня. Илья видит - верно, тяжело, - вовсе озлился.
     - Пей,- кричит,- сама!
     Усилился, поднял маленько ковшик да и норовит опрокинуть на старушонку.
Та  отодвинулась.  Илья  за  ней. Она дальше. Тут жердинка и переломилась, и
вода разлилась. Старушонка опять смеется:
     - Ты бы ковшик-то на бревно насадил... Надежнее бы!
     Илья в ответ грозится:
     - Погоди, убогая! Искупаю еще!
     Тут старушонка и говорит:
     -  Ну,  ладно.  Побаловали  - и хватит. Вижу, что ты парень гораздый да
удалый.  Приходи  в  месячную  ночь,  когда  вздумаешь. Всяких богатств тебе
покажу.  Бери,  сколько унесешь. Если меня сверху не случится, скажись: "Без
ковша пришел", - и все тебе будет.
     -  Мне,  -,  отвечает  Илья,  - и на то охота поглядеть, как ты красной
девкой оборачиваешься.
     -  По  делу  видно  будет, - усмехнулась старушонка, опять молодые зубы
показала.
     Двоерылко все это до капельки видел и до слова слышал.
     "Надо,-  думает,-  поскорее на прииск бежать да кошели наготовлять. Как
бы только Илюшка меня не опередил!"
     Убежал  Двоерылко. А Илья взгорочком к дому пошел. Перебрался по кочкам
через  болотце,  домой  пришел,  а  там  одна  новость - бабкиного решета не
стало.
     Подивился  Илья  -  кому  такое  понадобилось? Сходил к своим заводским
дружкам,  поговорил  с  тем,  с  другим и обратно на прииск пошел, только не
через болото, а дорогой, как все ходили.
     Прошло  так  дней пяток, а случай тот у Илюхи из головы не выходит - на
работе  помнится и сну мешать стал. Нет-нет и увидит он те синие глаза, а то
и голос звонкий услышит:
     "Приходи в месячную ночь, когда вздумаешь".
     Вот Илюха и порешил:
     "Схожу.  Погляжу  хоть,  какое  богатство бывает. Может, и сама она мне
красной девкой покажется".
     В  ту пору как раз молодой месяц народился, ночи посветлее стали. Вдруг
на прииске разговор - Двоерылко потерялся. Сбегали на завод-нету. Смотритель
велел  по  лесу  искать  -тоже  не  оказалось.  И  то  сказать,  искали-  не
надсажались.  Всяк про себя думал: "От того убытку нет, коли вор потерялся."
На том и кончилось.
     Как  месяц  на  полный  кружок  обозначился, Илюха и пошел. Добрался до
места. Глядит - никого нет. Илья все же со взгорочка не спустился и тихонько
молвил:
     - Без ковша пришел.
     Только сказал, сейчас старушонка объявилась и ласково говорит:
     -  Милости  просим,  гостенек дорогой! Давно поджидаю. Подходи да бери,
сколько унесешь.
     Сама  руками-то  как  крышку  над  колодцем  подняла, а там и открылось
богатства  всякого.  Доверху  набито.  Илье  любопытно  на  такое  богатство
поглядеть, а со взгорочка не спускается. Старушонка поторапливать стала.
     - Ну, чего стоишь? Бери,- говорю, - сколько в кошель уйдет.
     -  Кошеля-то, - отвечает, - у меня нету, да и от бабки Лукерьи я другое
слыхал.  Будто  только  то богатство чисто да крепко, какое ты сама человеку
подашь.
     - Вишь ты, привередник какой! Ему еще подноси! Ну, будь по-твоему!
     Как  сказала  это  старушонка,  так из колодца синий столб выметнуло. И
выходит  из этого столба девица-красавица, как царица снаряжена, а ростом до
половины  доброй сосны. В руках у этой девицы золотой поднос, а на нем груда
всякого  богатства.  Песок  золотой,  каменья  дорогие, самородки чуть не по
ковриге. Подходит эта девица к Илюхе и с поклоном подает ему поднос.
     - Прими-ко, молодец!
     Илья  на  прииске  вырос,  в  золотовеске  тоже  бывал, знал, как его -
золото-то - весят. Посмотрел на поднос и говорит старушонке:
     -  Для  смеху  это  придумано.  Ни  одному  человеку  не в силу столько
поднять.
     - Не возьмешь?- спрашивает старушонка.
     - И не подумаю, - отвечает Илья.
     - Ну, будь по-твоему! Другой подарок дам, - говорит старушонка.
     И  сейчас  же той девицы - с золотым-то подносом - не стало. Из колодца
опять  синий  столб  выметнуло.  Вышла  другая девица. Ростом поменьше. Тоже
красавица и наряжена по-купецки. В руках у этой девицы серебряный поднос, на
нем груда богатства. Илья и от этого подноса отказался, говорит старушонке:
     - Не в силу человеку столько поднять, да и не своими руками ты подаешь.
     Тут старушонка вовсе по-девичьи рассмеялась.
     - Ладно, будь по-твоему! Тебя и себя потешу. Потом, чур, не жалеть. Ну,
жди.
     Сказала, и сразу не стало ни той девицы с серебряным подносом, ни самой
старушонки.  Стоял-стоял  Илюха  -  никого нет. Надоело уж ему ждать-то, тут
сбоку  и  зашуршала  трава. Поворотился Илюха в ту сторону. Видит - девчонка
подходит.  Простая  девчонка,  в  обыкновенный  человечий  рост.  Годов  так
восемнадцати.  Платьишко  на  ней  синее, платок на голове синий, и на ногах
бареточки  синие. А пригожая эта девчонка - и сказать нельзя. Глаза звездой,
брови  дугой, губы - малина, и руса коса трубчатая через плечо перекинута, а
в косе лента синяя.
     Подошла девчонка к Илюхе и говорит:
     - Прими-ка, мил друг Илюшенька, подарочек от чистого сердца.
     И  подает  ему  своими  белыми рученьками старое бабки Лукерьи решето с
ягодами.  Тут  тебе  и  земляника, тут тебе и княженика, и желтая морошка, и
черная смородина с голубикой. Ну, всяких сортов ягода. Полнехонько решето. А
сверху  три  перышка.  Одно  беленькое,  одно  черненькое,  одно  рыженькое,
натуго синей ниточкой перевязаны.
     Принял  Илюха  решето, а сам как дурак стоит, никак домекнуть не может,
откуда  эта  девчонка  появилась,  где она осенью всяких ягод набрала. Вот и
спрашивает:
     - Ты чья, красна девица? Скажись, как тебя звать-величать?
     Девчонка усмехнулась и говорит:
     - Бабкой Синюшкой люди зовут, а гораздому да удалому, да простой душе и
такой кажусь, какой видишь. Редко только так-то бывает.
     Тогда уж Илюха понял, с кем разговор, и спрашивает:
     - Перышки-то у тебя откуда?
     - Да вот, - отвечает, - Двоерылко за богатством приходил. Сам в колодец
угодил  и  кошели свои утопил, а твои-то перышки выплыли. Простой, видно, ты
души парень.
     Дальше  Илья  и  не  знает о чем говорить. И она стоит, молчит, ленту в
косе перебирает. Потом промолвила:
     - Так-то, мил друг Илюшенька! Синюшка я. Всегда старая, всегда молодая.
К здешним богатствам навеки приставлена.
     Тут помолчала маленько да спрашивает:
     - Ну, нагляделся? Хватит, поди, а то как бы во сне не привиделась.
     И  сама  вздохнула,  как ножом по сердцу парня полыснула. Все бы отдал,
лишь бы она настоящая живая девчонка стала, а ее и вовсе нет.
     Долго  еще  стоял Илья. Синий туман из колодца по всему ложочку пополз,
тогда  только  стал к дому пробираться. На свету уж пришел. Только заходит в
избу, а решето с ягодами и потяжелело, дно оборвалось, и на пол самородки да
дорогие каменья посыпались.
     С  таким-то,  богатством Илья сразу от барина откупился, на волю вышел,
дом  себе  хороший справил, лошадь завел, а вот жениться никак не может. Все
та девчонка из памяти не выходит. Сна-покою решился. И бабки Лукерьи перышки
не помогают. Не один раз говаривал:
     - Эх, бабка Лукерья, бабка Лукерья! Научила ты, как Синюшкино богатство
добыть, а как тоску избыть - не сказала. Видно, сама не знала.
     Маялся-маялся так-то и надумал:
     "Лучше в тот колодец нырнуть, чем такую муку переносить".
     Пошел к Зюзельскому болотцу, а бабкины перышки все же с собой захватил.
     Тогда  ягодная  пора  пришлась. Землянику таскать стали. Только подошел
Илья  к  лесу,  навстречу  ему девичья артелка. Человек с десяток, с полными
корзинками.  Одна девчонка на отшибе идет, годов так восемнадцати. Платьишко
на  ней  синее, платок на голове синий. И пригожая - сказать нельзя. Брови -
дугой,  глаза  -  звездой,  губы  -  малина, руса коса трубчатая через плечо
перекинута,  а  в ней лента синяя. Ну, вылитая та. Одна приметочка разнится:
на  той  баретки синие были, а эта вовсе босиком. Остолбенел Илья. Глядит на
девчонку,  и  она  синими-то глазами зырк да зырк и усмехается - зубы кажет.
Прочухался маленько Илюха и говорит:
     - Как это я тебя никогда не видал?
     -  Вот,  - отвечает, - и погляди, коли охота. На это я проста - копейки
не возьму.
     - Где, - спрашивает, - ты живешь?
     - Ступай, - говорит, - прямо, повороти направо. Тут будет пень большой.
Ты  разбегись  да треснись башкой. Как искры из глаз посыплются - тут меня и
увидишь...
     Ну,  зубоскальничает,  конечно,  как по девичьему обряду ведется. Потом
сказалась - чья такая, по которой улице живет и как зовут. Все честь-честью.
А сама глазами так и тянет, так и тянет.
     С этой девчонкой Илюха и свою долю нашел. Только не надолго. Она, вишь,
из  мраморских  была. То ее Илюха и не видал раньше-то. Ну, а про мраморских
дело известное. Краше тамошних девок по нашему краю нет, а женись на такой -
овдовеешь. С малых лет около камню бьются - чахотка у них.
     Илюха  и  сам долго не зажился. Наглотался, может, от этой, да и от той
нездоровья-то.  А  по  Зюзельке  вскорости  большой  прииск  открыли. Илюха,
видишь,  не потаил, где богатство взял. Ну, рыться по тем местам стали, да и
натакались по Зюзельке на богатимое золото.
     На моих еще памятях тут хорошо добывали. А колодца того так и не нашли.
Туман  синий,  -  тот и посейчас на тех местах держится, богатство кажет. Мы
ведь   что!  Сверху  поковыряли  маленько,  копни-ко  поглубже...  Глубокий,
сказывают, тот синюшкин колодец. Страсть глубокий. Еще добытчиков ждет.


        СЕРЕБРЯНОЕ КОПЫТЦЕ

     Жил  в нашем заводе старик один, по прозвищу Кокованя. Семьи у Коковани
не  осталось,  он  и  придумал взять в дети сиротку. Спросил у соседей, - не
знают ли кого, а соседи и говорят:
     -  Недавно  на  Глинке  осиротела  семья Григория Потопаева. Старших-то
девчонок  приказчик  велел  в барскую рукодельню взять, а одну девчоночку по
шестому году никому не надо. Вот ты и возьми ее.
     -  Несподручно  мне  с девчонкой-то. Парнишечко бы лучше. Обучил бы его
своему  делу,  пособника  бы  ростить  стал.  А  с  девчонкой как? Чему я ее
учить-то стану?
     Потом подумал-подумал и говорит:
     -  Знавал  я  Григорья  да и жену его тоже. Оба веселые да ловкие были.
Если  девчоночка по родителям пойдет, не тоскливо с ней в избе будет. Возьму
ее.
     Только пойдет ли? Соседи объясняют:
     -  Плохое житье у нее. Приказчик избу Григорьеву отдал какому-то горюну
и  велел  за  это  сиротку  кормить,  пока не подрастет. А у того своя семья
больше  десятка.  Сами  не досыта едят. Вот хозяйка и взъедается на сиротку,
попрекает  ее  куском-то.  Та  хоть маленькая, а понимает. Обидно ей. Как не
пойдет от такого житья! Да и уговоришь, поди-ка.
     - И то правда, - отвечает Кокованя, - уговорю как-нибудь.
     В праздничный день и пришел он к тем людям, у кого сиротка жила. Видит,
полна  изба  народу,  больших  и маленьких. На голбчике, у печки, девчоночка
сидит,  а рядом с ней кошка бурая. Девчоночка маленькая, и кошка маленькая и
до  того  худая да ободранная, что редко кто такую в избу пустит. Девчоночка
эту  кошку  гладит,  а она до того звонко мурлычет, что по всей избе слышно.
Поглядел Кокованя на девчоночку и спрашивает:
     - Это у вас григорьева-то подаренка?
     Хозяйка отвечает:
     -  Она  самая.  Мало  одной-то,  так еще кошку драную где-то подобрала.
Отогнать не можем. Всех моих ребят перецарапала, да еще корми ее!
     Кокованя и говорит:
     - Неласковые, видно, твои ребята. У ней вон мурлычет.
     Потом и спрашивает у сиротки:
     - Ну, как, подаренушка, пойдешь ко мне жить?
     Девчоночка удивилась:
     - Ты, дедо, как узнал, что меня Даренкой зовут?
     - Да так, - отвечает, - само вышло. Не думал, не гадал, нечаянно попал.
     - Ты хоть кто? - спрашивает девчоночка.
     - Я, - говорит, - вроде охотника. Летом пески промываю, золото добываю,
а зимой по лесам за козлом бегаю да все увидеть не могу.
     - Застрелишь его?
     - Нет, - отвечает Кокованя. - Простых козлов стреляю, а этого не стану.
Мне посмотреть охота, в котором месте он правой передней ножкой топнет.
     - Тебе на что это?
     - А вот пойдешь ко мне жить, так все и расскажу, - ответил Кокованя.
     Девчоночке  любопытно  стало  про  козла-то узнать. И то видит - старик
веселый да ласковый. Она и говорит:
     - Пойду. Только ты эту кошку Муренку тоже возьми. Гляди, какая хорошая.
     -  Про  это, - отвечает Кокованя, - что и говорить. Такую звонкую кошку
не взять - дураком остаться. Вместо балалайки она у нас в избе будет.
     Хозяйка  слышит  их  разговор.  Рада-радехонька, что Кокованя сиротку к
себе  зовет.  Стала скорей Даренкины пожитки собирать. Боится, как бы старик
не передумал.
     Кошка будто тоже понимает весь разговор. Трется у ног-то да мурлычет:
     - Пр-равильно придумал. Пр-равильно.
     Вот  и  повел Кокованя сиротку к себе жить. Сам большой да бородатый, а
она  махонькая  и  носишко пуговкой. Идут по улице, и кошчонка ободранная за
ними попрыгивает.
     Так и стали жить вместе дед Кокованя, сиротка Даренка да кошка Муренка.
     Жили-поживали,  добра  много  не наживали, а на житье не плакались, и у
всякого  дело  было.  Кокованя  с  утра  на  работу  уходил.  Даречка в избе
прибирала,  похлебку да кашу варила, а кошка Муренка на охоту ходила - мышей
ловила. К вечеру соберутся, и весело им.
     Старик был мастер сказки сказывать, Даренка любила те сказки слушать, а
кошка Муренка лежит да мурлычет:
     - Пр-равильно говорит. Пр-равильно.
     Только после всякой сказки Даренка напомнит:
     - Дедо, про козла-то скажи. Какой он?
     Кокованя отговаривался сперва, потом и рассказал:
     -  Тот  козел  особенный.  У  него  на  правой передней ноге серебряное
копытце. В каком месте топнет этим копытцем - там и появится дорогой камень.
Раз топнет - один камень, два топнет - два камня, а где ножкой бить станет -
там груда дорогих камней.
     Сказал  это, да и не рад стал. С той поры у Дарении только и разговору,
что об этом козле.
     - Дедо, а он большой?
     Рассказал ей Кокованя, что ростом козел не выше стола, ножки тоненькие,
головка легонькая. А Даренка опять спрашивает:
     - Дедо, а рожки у него есть?
     -  Рожки-то,  -  отвечает,  -  у него отменные. У простых козлов на две
веточки, а у него на пять веток.
     - Дедо, а он кого ест?
     -  Никого,  -  отвечает,  - не ест. Травой да листом кормится. Ну, сено
тоже зимой в стожках подъедает.
     - Дедо, а шерстка у него какая?
     -  Летом,  -  отвечает,  -  буренькая, как вот у Муренки нашей, а зимой
серенькая.
     - Дедо, а он душной?
     Кокованя даже рассердился:
     -  Какой же душной! Это домашние козлы такие бывают, а лесной козел, он
лесом и пахнет.
     Стал  осенью  Кокованя  в  лес  собираться.  Надо было ему поглядеть, в
которой стороне козлов больше пасется. Даренка и давай проситься:
     - Возьми меня, дедо, с собой. Может, я хоть сдалека того козлика увижу.
Кокованя и объясняет ей:
     -  Сдалека-то  его  не  разглядишь. У всех козлов осенью рожки есть. Не
разберешь,  сколько  на  них  веток.  Зимой вот - дело другое. Простые козлы
безрогие  ходят,  а  этот, Серебряное копытце, всегда с рожками, хоть летом,
хоть зимой. Тогда его сдалека признать можно.
     Этим  и отговорился. Осталась Даренка дома, а Кокованя в лес ушел. Дней
через пять воротился Кокованя домой, рассказывает Даренке:
     - Ныне в Полдневской стороне много козлов пасется. Туда и пойду зимой.
     -А как же,-спрашивает Даренка, - зимой-то в лесу ночевать станешь?
     - Там, - отвечает, - у меня зимний балаган у покосных ложков поставлен.
Хороший   балаган,   с  очагом,  с  окошечком.  Хорошо  там.
     Даренка опять спрашивает:
     - Серебряное копытце в той же стороне пасется?
     - Кто его знает. Может, и он там. Даренка тут и давай проситься:
     -  Возьми  меня,  дедо,  с  собой.  Я  в  балагане  сидеть буду. Может,
Серебряное копытце близко подойдет, - я и погляжу.
     Старик сперва руками замахал:
     -  Что  ты!  Что ты! Статочное ли дело зимой по лесу маленькой девчонке
ходить!  На  лыжах  ведь надо, а ты не умеешь. Угрузнешь в снегу-то. Как я с
тобой буду? Замерзнешь еще!
     Только Даренка никак не отстает:
     - Возьми, дедо! На лыжах-то я маленько умею.
     Кокованя отговаривал-отговаривал, потом и подумал про себя:
     "Сводить разве? Раз побывает, в другой не запросится".
     Вот он и говорит:
     -  Ладно,  возьму.  Только, чур, в лесу не реветь и домой до времени не
проситься.
     Как  зима  в  полную  силу  вошла,  стали  они в лес собираться. Уложил
Кокованя  на  ручные санки сухарей два мешка, припас охотничий и другое, что
ему  надо. Даренка тоже узелок себе навязала. Лоскуточков взяла кукле платье
шить, ниток клубок, иголку да еще веревку.
     "Нельзя ли, - думает, - этой веревкой Серебряное копытце поймать?"
     Жаль Даренке кошку свою оставлять, да что поделаешь. Гладит кошку-то на
прощанье, разговаривает с ней:
     -  Мы,  Муренка,  с дедом в лес пойдем, а ты дома сиди, мышей лови. Как
увидим Серебряное копытце, так и воротимся. Я тебе тогда все расскажу.
     Кошка лукаво посматривает, а сама мурлычет:
     - Пр-равильно придумала. Пр-равильно.
     Пошли Кокованя с Даренкой. Все соседи дивуются:
     - Из ума выжился старик! Такую маленькую девчонку в лес зимой повел!
     Как  стали  Кокованя  с Даренкой из заводу выходить, слышат - собачонки
что-то  сильно  забеспокоились.  Такой  лай  да визг подняли, будто зверя на
улицах  увидали. Оглянулись, - а это Муренка серединой улицы бежит, от собак
отбивается.  Муренка  к  той  поре  поправилась.  Большая да здоровая стала.
Собачонки к ней и подступиться не смеют.
     Хотела Даренка кошку поймать да домой унести, только где тебе! Добежала
Муренка до лесу, да и на сосну. Пойди поймай!
     Покричала  Даренка, не могла кошку приманить. Что делать? Пошли дальше.
Глядят,  -  Муренка стороной бежит. Так и до балагана добралась. Вот и стало
их в балагане трое.
     Даренка хвалится:
     - Веселее так-то.
     Кокованя поддакивает:
     - Известно, веселее.
     А кошка Муренка свернулась клубочком у печки в звонко мурлычет:
     - Пр-равильно говоришь. Пр-равильно.
     Козлов  в  ту  зиму много было. Это простых-то. Кокованя каждый день то
одного,  то  двух к балагану притаскивал. Шкурок у них накопилось, козлиного
мяса  насолили  -  на  ручных  санках  не увезти. Надо бы в завод за лошадью
сходить,  да  как  Даренку  с кошкой в лесу оставить! А Даренка попривыкла в
лесу-то. Сама говорит старику:
     -  Дедо,  сходил  бы  ты  в  завод за лошадью. Надо ведь солонину домой
перевезти.
     Кокованя даже удивился:
     -  Какая ты у меня разумница, Дарья Григорьевна. Как большая рассудила.
Только забоишься, поди, одна-то.
     -  Чего,  -  отвечает,  -  бояться.  Балаган  у  нас крепкий, волкам не
добиться. И Муренка со мной. Не забоюсь. А ты поскорее ворочайся все-таки!
     Ушел  Кокованя.  Осталась Даренка с Муренкой. Днем-то привычно было без
Коковани   сидеть,   пока   он   козлов  выслеживал...  Как  темнеть  стало,
запобаивалась.  Только  глядит  -  Муренка  лежит  спокойнехонько. Даренка и
повеселела.  Села к окошечку, смотрит в сторону покосных ложков и видит - по
лесу какой-то комочек катится. Как ближе подкатился, разглядела, - это козел
бежит. Ножки тоненькие, головка легонькая, а на рожках по пяти веточек.
     Выбежала Даренка поглядеть, а никого нет. Воротилась, да и говорит:
     - Видно, задремала я. Мне и показалось.
     Муренка мурлычет:
     - Пр-равильно говоришь. Пр-равильно.
     Легла  Даренка рядом с кошкой, да и уснула до утра. Другой день прошел.
Не воротился Кокованя. Скучненько стало Даренке, а не плачет. Гладит Муренку
да приговаривает:
     - Не скучай, Муренушка! Завтра дедо непременно придет.
     Муренка свою песенку поет:
     - Пр-равильно говоришь. Пр-равильно.
     Посидела опять Даренушка у окошка, полюбовалась на звезды. Хотела спать
ложиться,  вдруг  по стенке топоток прошел. Испугалась Даренка, а топоток по
другой  стене,  потом по той, где окошечко, потом где дверка, а там и сверху
запостукивало.  Не  громко,  будто кто легонький да быстрый ходит. Даренка и
думает:
     "Не  козел  ли  тот  вчерашний  прибежал?"  И  до  того  ей  захотелось
поглядеть, что и страх не держит.
     Отворила  дверку,  глядит, а козел - тут, вовсе близко. Правую переднюю
ножку  поднял  -  вот топнет, а на ней серебряное копытце блестит, и рожки у
козла  о  пяти  ветках.  Даренка не знает, что ей делать, да и манит его как
домашнего:
     - Ме-ка! Ме-ка!
     Козел на это как рассмеялся. Повернулся и побежал.
     Пришла Даренушка в балаган, рассказывает Муренке:
     -  Поглядела я на Серебряное копытце. И рожки видела, и копытце видела.
Не  видела только, как тот козлик ножкой дорогие камни выбивает. Другой раз,
видно, покажет.
     Муренка, знай, свою песенку поет:
     - Пр-равильно говоришь. Пр-равильно.
     Третий  день  прошел,  а  все Коковани нет. Вовсе затуманилась Даренка.
Слезки  запокапывали.  Хотела  с  Муренкой  поговорить, а ее нету. Тут вовсе
испугалась Даренушка, из балагана выбежала кошку искать.
     Ночь  месячная, светлая, далеко видно. Глядит Даренка - кошка близко на
покосном  ложке  сидит,  а  перед  ней  козел. Стоит, ножку поднял, а на ней
серебряное копытце блестит.
     Муренка  головой  покачивает,  и козел тоже. Будто разговаривают. Потом
стали  по  покосным  ложкам  бегать.  Бежит-бежит козел, остановится и давай
копытцем  бить.  Муренка  подбежит,  козел  дальше отскочит и опять копытцем
бьет.  Долго  они так-то по покосным ложкам бегали. Не видно их стало. Потом
опять к самому балагану воротились.
     Тут  вспрыгнул  козел на крышу и давай по ней серебряным копытцем бить.
Как  искры,  из-под  ножки-то камешки посыпались. Красные, голубые, зеленые,
бирюзовые - всякие.
     К  этой  поре  как  раз  Кокованя и вернулся. Узнать своего балагана не
может.  Весь  он  как  ворох  дорогих  камней стал. Так и горит-переливается
разными  огнями.  Наверху  козел  стоит  -  и  все  бьет  да бьет серебряным
копытцем,  а  камни сыплются да сыплются. Вдруг Муренка скок туда-же. Встала
рядом  с  козлом,  громко  мяукнула, и ни Муренки, ни Серебряного копытца не
стало.
     Кокованя сразу полшапки камней нагреб, да Даренка запросила:
     - Не тронь, дедо! Завтра днем еще на это поглядим.
     Кокованя и послушался. Только к утру-то снег большой выпал. Все камни и
засыпало.  Перегребали  потом  снег-то,  да  ничего  не нашли. Ну, им и того
хватило, сколько Кокованя в шапку нагреб.
     Все  бы  хорошо,  да  Муренки  жалко.  Больше  ее так и не видали, да и
Серебряное копытце тоже не показался. Потешил раз, - и будет.
     А  по  тем  покосным  ложкам,  где  козел скакал, люди камешки находить
стали. Зелененькие больше. Хризолитами называются. Видали?


        ЕРМАКОВЫ ЛЕБЕДИ

     Так,  говоришь,  из  донских  казаков  Ермак был? Приплыл в наши края и
сразу  в  сибирскую сторону дорогу нашел? Куда никто из наших не бывал, туда
он со всем войском по рекам проплыл?
     Ловко бы так-то! Сел на Каме, попотел на веслах, да и выбрался на Туру,
а там гуляй по сибирским рекам, куда тебе любо. По Иртышу-то вон, сказывают,
до самого Китаю плыви - не тряхнет!
     На  словах-то  вовсе  легко,  а  попробуй  на  деле - не то запоешь! До
первого  разводья  доплыл,  тут  тебе и спотычка. Столбов не поставлено и на
воде  не  написано:  то  ли тут протока, то ли старица подошла, то ли другая
река  выпала.  Вот и гадай, - направо плыть али налево правиться? У куличков
береговых,  небось, не спросишь и по солнышку не смекнешь, потому - у всякой
реки свои петли да загибы и никак их не угадаешь.
     Нет, друг, не думай, что по воде дорожка гладкая. На деле по незнакомой
реке  плыть  похитрее  будет, чем по самому дикому лесу пробираться. Главная
причина - приметок нет, да и не сам идешь, а река тебя ведет. Коли ты вперед
ее  пути  не  узнал,  так  только  себя и других намаешь, а можешь и вовсе с
головами загубить.
     Это  по  нынешним  временам  так-то,  а в ермакову пору и того мудренее
было.  Тогда,  поди-ко,  не  то что в Сибири, а и по нашим местам ни единого
русского  человека  не  жило.  Из  здешних  рек  одну  Каму знали да Чусовую
маленько,  а  про  Туру  да  Иртыш слыхом не слыхали. Вот и рассуди, как при
таком положении заезжий человек пути-дороги по рекам разберет. Листов-то, на
коих  всяка  речка-горочка обозначены, тогда и в помине не было, и вожака не
найдешь, потому - никто из наших в той стороне не бывал.
     Нет,  брат,  зряшный  твой  разговор выходит! Чусовские старики об этом
складнее сказывают.
     Так будто дело-то было.
     Когда  еще по нашим местам ни одного города, ни одного завода либо села
русского  не  было,  у  Строгановых  на Чусовой реке сельцо было поставлено.
Сельцо  малое,  а городом называлось, потому - крепко было огорожено. Канавы
кругом,  вал  земляной,  а  по  валу  тын  из высоких бревен-стояков. С двух
сторон  ворота  надежные  поставлены, да еще башни срублены. На случай, чтоб
оттуда  стрелять  либо  камнями  бросать, а то и кипятком поливать, коли кто
непрошеный ломиться станет. И ратные люди в этом Чусовском городке жили. Ну,
и крестьяне тоже.
     В  том  числе  был  Тимофей  Аленин.  По доброй воле он туда пришел али
ссылкой  попал  -  это  сказать  не умею, только жил семейно. И было у него,
ровно  в  сказке,  три  сына,  только дурака ни одного. Все ребята ладные да
разумные,  а  младший  Васютка  из всех на отличку. И лицом пригож, и речами
боек, и силенкой не по годам вышел.
     Хоть  говорится,  что  атаманами  люди  не  родятся, а все-таки смолоду
угадать  можно, кому потом кашу варить, кому передом ходить. Своей-то ровней
этот  Васютка  с малых лет верховодил, а любимая забава у него была в развед
ходить.
     У  ворот-то, дескать, стоять - не много увидишь, вот он и сбил из своих
ровесников  ватажку копейщиков, с саженными, значит, палками. Караульным при
воротах,  конечно,  сказано  было,  чтобы  одних  мальцов  без  большого  за
городской  тын  не  выпускать,  только  этот  Васютка  нашел  дорогу. Он что
придумал?  Подойдет  к  тыну с веревкой; прислонит свою палку-копье к стене,
захлестнет  верхушку  столба  петлей,  взлепится  по  узлам  веревки на тын,
перекинет первым делом свое копье на другую сторону, спустится туда же сам и
палкой петлю снимет, да и покрикивает:
     - Ну, кто так же?
     Кому из ребят это сделать не под силу, того сейчас же из игры долой.
     - Нам таких копейщиков со слабиной не надо!
     За  такую  игру  Васютке  да  и  другим  ребятам  не раз доставалось от
больших,  да  только ребятам все неймется. Нет-нет - и утянутся за городской
тын.  Вот  раз убрались в лес далеконько, да и потеряли друг дружку из виду.
Кто побоязливее, те сразу крик подняли и живо сбежались. Одного Васютки нет.
Что делать? Хотели сперва домой бежать, да постыдились: как мы своего вожака
оставим.
     Стоят,  значит,  у какой-то речки да кричат, сколько голосу есть. Потом
насмелились,  вверх  по  речке  пошли,  а  сами, знай, свистят да ухают. А с
Васюткой  такой  случай вышел. Он по этой же речке вверх далеко зашел. Вдруг
слышит - шум какой-то. Васютка хотел поворотиться, да спохватился:
     - Так-то меня скорее услышат.
     Он  и прижался в кустах. Сидит, слушает. Шум близко, а понять не может,
кто  шумит.  Васютка  тогда  взмостился  потихоньку  на  сосну,  огляделся и
увидел...  Выше-то  речка надвое расходится. Островок тут пришелся. Островок
высоконький,  полой  водой  его не зальет. Поближе к воде таловый куст, а из
него  лебедь  шею  вытянул,  да  и шипит по-гусиному, вроде как сердится. По
речке,  прямо к тому месту, медведь шлепает. Мокрехонек весь. Башкой мотает,
а  сам  рычит,  огрызается.  На  него другой лебедь налетает, крыльями бьет,
клювом  с  налету  долбит. Лебедь, кояечно, птица большая. Крылья распахнет,
так шире сажени. Понимай, какая в них сила! И ноготок на носу, хоть красный,
а  не  из клюквы. Долбанет им, так медведь завизжит, завертится, как собака.
Ну,  все-таки  где  же  лебедю  с медведем сладить? Изловчился Мишка, загреб
лебедя  лапами,  и только перья по речке поплыли. Туг другой лебедь с гнезда
снялся  и  тоже  на медведя налетел. Только медведь и этому голову свернул и
поволок  на  бережок,  а  сам  ревет,  будто жалуется, - вот как меня лебеди
отделали! И лапой по глазам трет.
     Вытащил убитого лебедя на травку береговую, почавкал маленько, да не до
того,  видно,  ему.  Нет-нет и начнет возить лапой под глазами. Потом что-то
насторожился, уши поднял и морду вытянул. Постоял так-то, затряс башкой.
     - Фу ты, пакость какая!
     Забросал  лебедя  сушняком,  прихлопнул  ворох  лапой, да в лес. Только
сучья затрещали.
     Как  стихло,  Васютка  слез  с  дерева  и  пошел  ко гнезду, - что там?
Оказались  лебединые  яйца.  Они  на  гусиные походят, только много больше и
позеленее   кажутся.  Пощупал  рукой,  -  они  вовсе  теплые,  нисколько  не
остудились. Васютке жалко лебедей-то, он и подумал:
     -  А  что  если  эти  яички  под баушкину гусишку подсунуть? Выведутся,
поди-ко? Как бы только их в целости донести да не остудить?
     Вытряхнул  из  своего мешка хлеб, надрал сухого моху, набил им мешок да
туда  и  пристроил три яичка. Больше-то взять побоялся, как бы не разбить. И
то подумал, - много-то взять, баушка скорее заметит.
     Устроил  все,  да  и  пошел  вниз  по  реке.  Про  то и не подумал, что
заблудился.  Знает,  что речка к Чусовой выведет. Подошел маленько, слышит -
ребята кричат да свистят! Тут Васютка и догадался, почему медведь убежал.
     Известно,  зверь  и  ухом,  и  носом  дальше нашего чует, и человечьего
голосу не любит. Услышал, видно, ребят-то, да и убежал.
     Откликнулся  Васютка  на  ребячьи  голоса. Скоро все сошлись, и Васютка
рассказал  ребятам,  что  с  ним случилось. Ребята как услышали про медведя,
так и заоглядывались, - вдруг выскочит, - поскорей зашагали к дому. В другой
раз  Васютка  настыдил  бы за это своих копейщиков, а тут не до того ему. Об
одном  забота  -  как бы в сохранности свою ношу донести. У Васютки матери в
живых давно не было. Всем хозяйством правила баушка Ульяна. Старуха строгая,
поблажки внучатам не давала, да и на отца частенько поварчивала.
     Первым делом на Васютку накинулась: где шатался? Ну, он отговорился:
     -  За  мохом  в лес ходил. Угол у конюшенки законопатить. Помнишь, сама
тяте  говорила,  да  он  все забывает. Я вот и притащил полный мешок. Только
мокрый мох-то, подсушить его надо на печке.
     И сейчас же на печь залез.
     Баушка  еще  поворчала  маленько,  спросила  - с кем ходил да почему не
сказался, потом и наказывает:
     - Ты потоньше расстели. По всей печке!
     Васютке того и надо. Забился подальше на печь, вытащил лебединые яички,
завернул  их  в  тряпки,  положил на самое теплое место, а мох по всей печке
раструсил.
     Как  темно  стало,  шапку  зимнюю  надел, взял яички и полез к гусишке,
которая  на гнезде сидела. Та, понятно, беспокоится, клюет Васютку в голову,
в  руки,  а  он  свое  делает. Вытащил из гнезда три гусиных яйца и подложил
лебединые.  Гусишка и на другой день беспокоилась, перекатывала лапами яйца,
а  все  ж  таки  чужие  не выбросила. Баушка подходила поглядеть, да тоже не
разглядела, подивилась только:
     -  Какие-то  ноне яйца неровные. Которые больше, которые меньше! К чему
бы это?
     Васютка знай помалкивает, а чтоб улики не было, он вытащенные из гнезда
яйца за городской тын выбросил.
     Так оно и прошло незаметно. В одном не сошлось: гусиные яйца еще ничем-
ничего,   а   лебедята   уж   проклюнулись,   запопискивали.  Баушка  Ульяна
всполошилась:
     -  Что  за  штука? До времени гусята вылупились! Беспременно это к мору
либо к войне!
     Гусь  этих  своих  новых  детей  к  себе  не подпускает, и гусишка, как
виноватая,  ходит, а все ж таки лебедят не бросила. Зато Васютка больше всех
старается.  Прямо  не  отходит,  поит  их,  кормит  вовремя.  Баушка, на что
строгая, и та похвалила Васютку перед старшими братьями.
     -  Вы, лбы, учились бы у малого, как баушке пособлять! Гляди-ко, вон он
и  моху  притащил  и за гусятами ходит, а вы что? Из чашки ложкой - только и
есть вашей работы!
     Братья знали, в чем штука, посмеиваются:
     - Осенью, баушка, по-другому не заговори!
     Баушка  пуще  того сердится, ухватом грозится, - уходи, значит, а не то
попадет.
     К  осени,  и верно, обозначилось, что у Алениных лебеди растут. Соседки
подсмеиваются  над  баушкой Ульяной: не доглядела, вырастила лебедей, а куда
их, коли колоть за грех считалось. Баушка - старуха нравная, ей неохота свою
оплошку на людях показать, она и говорит:
     -  Нарочно  так сделала. Принес внучонок лебединые яйца, вот и захотела
узнать, улетят лебеди али нет, если гусишка их выведет.
     На Васютку все ж таки косо запоглядывала:
     - Вон ты какой! Еще от земли невысоко поднялся, а какие штуки вытворять
придумал!
     У  Васютки свое горе. Два-то лебеденка стали каждый день драться. Прямо
насмерть  бьются,  и  не  подходи - сшибут, не заметят. А третий лебеденок в
драку никогда не ввязывается, в сторонке ходит.
     Кто-то из больших и объяснил Васютке:
     -  Это,  беспременно,  лебедка,  а те, видно, лебеди. Пока один другого
совсем  не отгонит, всегда у них драка будет. Как бы насмерть друг дружку не
забили!
     Баушка, на эту драку глядючи, вовсе взъедаться на Васютку стала, а он и
так  сам  не  свой, не придумает, как быть? Кончилось все-таки тем, что один
лебеденок с реки не вернулся. Остались двое, - и драки не стало.
     Утихомирилось  ровно  дело, а баушка Ульяна пуще того взъедаться стала.
Видит,   дело  к  зиме  пошло,  она  и  думает,  сколько  корму  этой  птице
понадобится, а толку от нее никакого, если колоть нельзя. Ну, баушка и давай
лебедей  отгонять.  С  метлой  да  палками  за  ними  бегает. Лебеди тоже ее
невзлюбили:  не  тот так другой налетит, с ног собьет да еще клювом стукнет.
Тут старуха и говорит сыну решительно:
     -  Что  хочешь, Тимофей, делай, а убирай эту птицу со двора, не то сама
уйду, - правься, как знаешь, с хозяйством!
     Васютка  видит  - вовсе плохое дело выходит, приуныл. Дай, думает, хоть
заметочку  какую-нибудь  сделаю:  может, когда и увижу своих лебедей. Взял и
привязал на крепкой ниточке каждому на шею по бусинке: лебедю - красненькую,
лебедушке  - синенькую. Те будто тоже разлуку чуют,-так и льнут к Васютке, а
он  со  слезами  на глазах ходит. Ватажка -копейщики-то - подсмеиваться даже
стала:
     - Завял наш вожачок!
     Только Васютка вовсе и не стыдится.
     -  До  слез,  - говорит, - жалко с лебедями расставаться. Улетят ведь и
забудут про меня!
     Лебеди  ровно  понимают этот разговор. Подбегут к Васютке, шеи свои ему
под  руку  подсунут,  будто  поднять  собираются,  головами  прижимаются  да
потихоньку и переговариваются.
     - Клип-анг, клип-анг!
     Дескать, будь спокоен - не забудем, не забудем!
     Как  вовсе  холодно  стало  да  потянулась  вольная  птица в полуденную
сторону, так и эти лебеди улетели. Всю зиму их было не видно, а весной опять
в  этих местах появились. Только к Тимофею на двор больше не заходили, а где
увидят Васютку, тут к нему и подлетят, поласкаются.
     Да еще баушку Ульяну подшибли, как она на гору с ведрами шла. Не сильно
все  ж  таки,  а  так  только  попугали  да водой оплеснули, вроде пошутили.
Помним, дескать, васюткину ласку и твою палку не забыли. Такой тебе от нас и
ответ!  Дальше так и повелось. Как зима - лебедей не видно, а весной и летом
хоть раз да к Васютке подлетят. Потом он сам научился их подманивать. Выйдет
на открытое место да крикнет, как они:
     - Клип-анг, клип-анг!
     Вскорости  который-нибудь,  а то и оба прилетят, только крылья свистят,
будто  тревожатся, - не обидел ли кто Васютку. Если близко человек случится,
его  так  с  налету  шарахнут,  что  сразу на землю кувыркнется. А к Васютке
заковыляют,  шеи  чуть  не  по  земле вытянут, крыльями взмахивают, шипят да
подпрыгивают, как домашние гуси, когда к корму идут, - радуются.
     Ну,  вот...  за  летом  зима,  за  зимой  лето... Сколько их прошло, не
считал,  а только из Васютки такой парень выправился, что заглядеться впору.
И  речист,  и  плечист,  умом  и  ухваткой  взял  и лицом не подгадил: бровь
широкая, волос мягкий, глаз веселый да пронзительный.
     Из  тысячи  один,  а  то  и реже такой парень выходит, и должность себе
хорошую  доступил.  Парень приметливый да памятливый и новые места поглядеть
охотник.  Хлебом его не корми, только дай сплавать, где еще не бывал. Вот он
и  узнал  лучше  всех  речные  дороги.  Всех стариков, которые при этом деле
стояли, обогнал.
     Строгановы,  понятно, приметили такого парня, кормщиком его поставили и
похваливать стали:
     - Хоть молодой, а с ним отправить любой груз надежно.
     Скоро  Тимофеича  по всем строгановским пристаням узнали. Удачливее его
кормщика  не  было.  Как  дорогой  груз  да  дорога  мало  ведома, так его и
наряжают.
     И  с  народом у Василья обхождение лучше нельзя. Любили парня за это. С
ребячьих лет кличка ему ласковая осталась - наш Лебедь.
     С  женитьбой  у  Ваеилья  заминка вышла. Все его товарищи давно семьями
обзавелись,  а  он  в холостых ходил, и отец его не неволил: как сам знаешь.
Ну,  вот  видит  Василий - пора, и стал себе лебедушку подсматривать. Такому
парню  невесту найти какая хитрость! Любая бы девка из своей ровни за него с
радостью  пошла,  да  он,  видно,  занесся  маленько.  Тут  у него оплошка и
случилась.
     В  Чусовском  городке,  конечно,  начальник  был. Воеводой ли - как его
звали.  А у этого воеводы дочь в самой невестиной поре. Василий и стал на ту
деваху заглядываться.
     Родня да приятели не раз Василью говаривали:
     -  Ты  бы  на эти окошки вовсе не глядел. Не по пути ведь! А то, гляди,
еще бока намнут.
     Только  в  таком  деле разве сговоришь с кем, коли к сердцу припало. Не
зря  сказано  -  полюбится  сова,  не  надо  райской пташки. Зубами скрипнет
Василий:
     -  Не  ваше  дело!  - А сам думает: "Кто мне бока намнет, коли у самого
плечо  две четверти и кулак полпуда". Деваха та, воеводина-то дочь, по всему
видать,  из обманных девок пришлась. Бывает ведь, - лицом цветок, а нутром -
головешка  черная.  Эта деваха хоть ласково на Василья поглядывала, а на уме
свое  держала.  Раз и говорит ему из окошка тихонько, будто сторожится, чтоб
другие не услышали:
     -  Приходи  утром  пораньше  в  наш  сад.  Перемолвиться  с тобой надо.
Василий,  понятно,  обрадовался.  На  заре, чуть свет; забрался в воеводский
сад,  а  тут  его  пятеро  воеводских слуг давно ждали, и мужики здоровенные
наподбор. Сам воевода тут же объявился, распорядок ведет:
     - Вяжи холопа! Волоки на расправу!
     Тимофеичу  что делать? Он развернулся и давай гостинцы сыпать: кому - в
ухо,  кому  -  в  брюхо.  Всех  разметал,  как  котят, а сам через загородку
перемахнул. Шум, понятно, вышел. Еще люди набежали, а воевода, знай, кричит:
     - Хватай живьем!
     Василий видит - туго приходится, к Чусовой кинулся. Ворота городские по
ранней  поре  еще  заперты,  да  ему  что! Сорвал с себя пояс, на бегу петлю
сделал,  захлестнул  за  стояк  да старым обычаем и перекинулся за городской
тын.  Выбежал  на  берег, выбрал лодочку полегче да шест покрепче и пошел по
Чусовой кверху.
     Время, видишь, вешнее. Чусовая в полную силу шумела. На веслах вверх не
выгребешь  и  с шестом умеючи надо, чтоб, значит, все гривки-опупышки на дне
хорошо знать. Василий и понадеялся на свою силу да сноровку.
     - Ну, кому, дескать, по такой воде меня догнать.
     Только не так вышло.
     Сколь  ведь  силы  ни  будь у человека и хоть как он реку ни знай, а не
уйти  ему  против  воды  от  погони, коли там шесту веслами помогают и смена
есть.  Как на грех, в одном месте промахнулся-ткнул шестом, а не маячит: дна
не достает. Лодку и закружило. Пока Василий справлялся, погоня - тут она. На
трех  лодках человек, может, сорок, а то и больше. Одно Василью осталось - в
воду  и на берег, а там что будет. Только тоже дело ненадежное: чует, что из
сил  выбился,  да  и  весной в лесу мудрено прятаться, - потому след сдалека
видно.
     Воевода  на  задней лодке на корму взмостился, будто сам правит. Увидел
Васильеву неустойку - радуется:
     - А, попался, холопья душа!
     Василий  оглянулся,  хотел  ответным словцом воеводу стегнуть и видит -
высоко в небе над рекой два лебедя летят. И от солнышка видно, что на шеях у
них как искорки посверкивают.
     Обрадовался  Василий, куда и усталость ушла, во весь голос закричал по-
лебединому:
     - Клип-анг, клип-анг!
     А лебеди знают свое дело. Сверху-то, видно, все разглядели.
     Налетел один на заднюю лодку и так крылом воеводу шибанул, что тот вниз
головой  в  воду  бултыхнул.  Другой  лебедь на передней лодке двух шестовых
опрокинул,  да и весловых успел погладить: у кого нос в крови, у кого на лбу
шишка.
     Большая  у  погони  заминка  вышла:  воеводу из воды добывать пришлось.
Мужик  сырой да тяжелый, а вешняя вода, известно: легкая да игривая. Любо ей
со  всякой  колодиной побаловаться. Подхватила она воеводу и давай крутить -
вот-вот  пузыри  пустит. Поймали все-таки, выволокли. Чуть живой с перепугу,
зуб на зуб не попадает, а свое не забыл:
     - Живьем хватайте! Не уйти ему.
     А  чего  не  уйти,  коли  Василья давно не видно. Лебеди сполоху погоне
наделали,  сели  на воду, подплыли к Васильевой лодочке, один справа, другой
слева  кормы,  как зажали лодку-то, да и повели так, что лес на берегу бегом
побежал.  Известно, против лебедя на воде птицы нет. Сдаля поглядеть - будто
не шевельнется, а попробуй - поровняйся с ним!
     Так  и потерялся Василий. Сколько воевода ни гонял людей, даже следа не
видали.  И  то  сказать,  побаивались  воеводские  посланцы  далеко  по реке
заходить,  а  Василий  с  лебедями  всю  Чусовую  до краю прошел. Все речки-
старицы  изведал,  да  и  в окружности поглядел. Любопытствовал к этому. Вот
тогда   ему,  может,  первому  из  наших  и  довелось  сибирской  водицы  из
Тагила-реки  испить.  Дошел, видишь, до какой-то неведомой речки и по уклону
понял,  что  она  на  восход  солнца  пошла.  Василия и потянуло, - что там,
дальше-то,  да лебеди заартачились, крыльями замахали: не выдумывай! Василий
их и послушался, не пошел по Тагилу.
     Эти  лебеди  в  то  лето  и  гнезда  себе  не  вили,  все около Василия
старались.  Мало  что от воеводы ухранили да речные дороги показали, они еще
открыли ему все здешнее богатство.
     Поднимет  лебедь  правое  крыло,  как  покажет  на горку какую, либо на
ложок, поглядит Василий на то место и увидит насквозь: где какая руда лежит,
где  золото  да  каменья. Поднимет лебедь левое крыло, и Василию весь лес на
берегу  на  многие  версты  откроется:  где  какой  зверь живет, какая птица
гнездится. Ну, как есть все.
     При  таких  лебедях, понятно, об еде да питье Василью и заботы не было.
Подведут  лебеди  лодочку  к  какому-нибудь  крутику,  похлопают крыльями, и
откроется  в  том  крутике ходок, как проточка малая. Заведут лебеди лодку в
эту  проточку,  а  там  как  пещера  выкопана,  и  в  ней  поесть  и  попить
приготовлено.
     Все  бы  ладно,  да  без  людей  тоскливо. И то Василью покою не дает -
воеводина  дочь  из  мыслей не выходит. Думает, что она не по своей воле его
подвела, а кто-нибудь разговор подслушал. Ну, Василий и жалел эту деваху.
     - Теперь, поди, взаперти сидит да слезы льет, моя горюшенька!
     Тосковал-тосковал и надумал:
     - Жив не буду, а вызволю ее!
     Лебеди видят - к дому Василья потянуло, головами покачивают:
     - Ни к чему придумал! Ой, ни к чему!
     Дорогу все-таки не загораживают:
     - Воли, дескать, с тебя не снимаем, - как хочешь!
     Когда  Василий  лодку в домашнюю сторону повернул, лебеди даже пособили
ему.  В  один  день  лодку  с  самого  верху  до  Чусовского городка довели.
Посчитай,  сколько  на  час  придется!  Довели Василья до знакомых ему мест,
поласкались маленько, как простились, а сами одно наговаривают:
     - Клип-анг, клип-анг!
     Вроде наказ дают: когда тебе надо, кричи нам!
     Поднялись лебеди, улетели. Остался Василий один. Гребтится ему поскорее
в  город  пробраться.  Еле-еле  потемок  дождался, даром что время к осени и
темнеть рано стало.
     В  городок  попасть,  чтобы  караульные  не  видели,  Василью привычно.
Переметнулся  через  тын, где сподручнее, и пошел по городку. Идет спокойно,
ни  одна  собачонка  не  гавкает.  Недаром,  видно, говорится - на смелого и
собаки не лают.
     Хотел  сперва  Василий  понаведаться  к  кому-нибудь  из  старых  своих
ватажников-  приятелей, разузнать про здешние дела, да мимо родного дома как
пройдешь.  Любопытно  Василью  хоть  через прясло поглядеть. Остановился он,
постоял  и  чует  -  не  так  будто стало, не по-старому, а в чем перемена -
понять не может.
     "Дай, -думает, - погляжу поближе".
     Перелез  тихонько  в  ограду,  походил  в  потемках-то-  живым вовсе не
пахнет.  Сунулся к дверям в сенки, там крестовина набита - никто, значит, не
живет.
     - Что за беда стряслась? Куда все подевались?
     Сел  Василий на крылечко, задумался. В городке вовсе тихо. Только все ж
таки  еще  копошатся  люди.  То двери скрипнут, то кашлянет кто, слово какое
долетит.  И  вот  слышит  Василий  -  близенько  кто-то  не  то  поет, не то
причитает:
            Лебедь ты мой Васенька!
            Где летаешь ты, где плаваешь?
            Поглядеть одним бы глазоньком,
            Перемолвиться словечушком!
     Поет  эдак,  собирает разные девичьи жалостливые слова про кручину свою
лютую  да  про  злу-разлучницу,  как  она  насмеялася, угнала лебедя милого,
загубила его батюшку родимого, милых братцев в беду завела.
     Слушает  Василий  - про него песня сложена, голос густой да ласковый, а
кто поет - домекнуть не может.
     Тут другой голос слышно стало. Вроде как мать заворчала:
     -  Опять  ты за свое! Добры люди спать легли, а ей все угомону нет! Про
лебедя  своего  воет! Возьму вот за косу! Не погляжу, что в сажень вымахала!
Бесстыдница!
     Тут  только  Василий  понял,  кто  песню пел. В близком соседстве росла
долгоногая  да  глазастая девчушка-хохотушка, Аленкой звали. Года на четыре,
а  то  и  на  пять  помоложе  Василья.  Он  и считал ее маленькой, а того не
приметил,  как  из  нее выровнялась девица - голову отдай, и то мало! Да еще
вон какие песни складывает!
     Затихли  голоса,  и песни не стало, а все ж таки Василий чует - не ушла
Аленка из ограды, на крылечке сидит.
     Василья и потянуло на ласковый девичий голос. Выбрался из своей ограды,
подошел к соседней избушке и окликнул потихоньку:
     - Аленушка!
     Та ровно давно этого ждала, сейчас же отозвалась:
     - Что скажешь, Василий Тимофеевич?
     Удивился Василий:
     - Как ты в потемках меня разглядела?
     Она усмехнулась:
     - Глаз у меня кошачий. Тебя вижу ночью, как днем, а то и лучше.
     Потом без шутки сказала:
     -  С  вечера  твоих  лебедей  углядела  и  подумала - скоро ты должен в
городке объявиться. Вот и сидела, караулила да голос подавала, чтоб упредить
тебя.
     Тут Алена и рассказала все по порядку.
     Баушка  Ульяна  с  весны  померла.  Воевода  хоть лютовал, а семейных у
Василья  сперва  не задевал. Да на беду сам Строганов приехал. Как узнал про
побег, так принародно на воеводу медведем заревел:
     -  Бревно  ты  еловое,  а  не воевода! Гоняешь людей бестолку, будто им
другого  дела  найти  нельзя.  Ты мне так сделай, чтобы утеклец сам повинную
принес  и  чтоб  другим  неповадно было в бега кинуться! Поленом тут кормить
надо, а не калачами.
     И сейчас же велел привести Тимофея с сыновьями, под батоги их поставил.
Пусть,  дескать,  другие  казнятся,  что  их  семьям будет, ежели кто бежать
удумает. Потом велел Тимофея и всю семью, от старого до малого, отправить на
самую  тяжелую  работу - соль в кулях перетаскивать к пристаням, а дом и все
добро на себя перевел.
     Дознался  тоже  Строганов,  какие  люди в карауле стояли, когда Василий
ушел,  и  велел  их  батожьем  бить  и  на  солетаску  нарядить с той только
разницей, что семейных у этих людей в своих избах оставил.
     Как поехать из города, велел Строганов народ собрать и погрозился:
     - Кто увидит утеклеца Ваську да не доведет мне, тому это же будет!
     Сказывали  потом,  что  Тимофей  после батогов-то недолго проработал, а
братья  живы.  Ну,  а  воеводина дочь вскорости за строгановского приказчика
замуж  вышла.  На  свадьбе перед подружками своими, сказывают, похвалялась -
вот-де  я какая, глазом мигну, так любого парня вокруг пальца оберну! Головы
не  пожалеет,  прибежит  по  моему зову. Вон по весне позвала в сад кормщика
Василья,  а  сама  батюшке  сказала,  чтоб  хорошенько этого холопа проучил.
Пусть свое место помнит!
     Выслушал все это Василий, да и говорит:
     - Спасибо тебе, Аленушка, осветила мне дорогу. Теперь знаю, что делать.
Коли  Строганов  придумал  кормить моих поленом, так и от меня ему мягких не
будет!  А ту змею ногой раздавлю! - Потом вздохнул: - Эх, не знал, не ведал,
что моя лебедушка верная через двор живет.
     Алена и отвечает:
     - Слово скажи - за тобой пойду.
     Василий подумал-подумал и говорит.
     -  Нет,  Аленушка,  не  подходит это. Вижу, вовсе трудная у меня дорога
пойдет. Семейно по ней не пройдешь.
     - Коли, - отвечает, - так тебе сподручнее, вязать не стану. Иди один!
     Василий притуманился:
     - Ты, Аленушка, все ж таки подожди меня годок-другой!
     Алена так и вскинулась:
     - Об этом не говори, Василий Тимофеич! Один ты у меня. Другого лебедя в
моих мыслях весь век не будет.
     Тут наслезилась она девичьим делом и подает ему узелок.
     -  Возьми-ко,  лебедь  мой  Васенька!  Не погнушайся хлебушком с родной
стороны  да  малым  моим гостинчиком. Рубахи тут да поясок браный. Носи - не
забывай!
     Подивился  Василий вещему девичьему сердцу, как она вперед угадала, что
придет, сам чуть не прослезился и говорит:
     - Не осуди, моя лебедушка, коли худо про меня сказывать будут.
     -  Худому  про  тебя,  -  отвечает, - не поверю. Сам тот худой для меня
станет, кто такое о тебе скажет. Ясным ты мне к сердцу припал, ясным на весь
век останешься!
     На том они и расстались. Ушел Василий, никому больше не показался.
     Вскорости  слух прошел: появились на строгановских землях вольные люди.
В одном месте соленосов увели, в другом - приказчика убили, его молодую жену
из  верхнего окошка выбросили, а дом сожгли. Дальше заговорили, - поселились
будто   эти   вольные   люди  -  в  береговой  пещере  пониже  Белой  реки и
строгановским  караванам  проходу  не  дают.  И вожаком будто у этих вольных
людей Василий Кормщик.
     Строгановы,  понятно,  забеспокоились.  Чуть не целое войско снарядили.
Тем  людям, видно, трудно пришлось, - они и ушли, а куда - неизвестно. Слуху
о них не стало.
     О Василье в городке и поминать перестали. Одна Аленушка не забыла:
     - Где-то лебедь мой летает? Где он плавает?
     Сколь  отец  с  матерью ни бились, не пошла Алена замуж. Да и женихов у
ней  не  много  было.  Она,  видишь, хоть пригожая и на доброй славе была, а
сильно рослая. Редкий из парней подходит ей в пару, а она еще подсмеивалась:
     -  Какой это мне жених! Ненароком сшибешь его локтем, - на весь городок
опозоришь.
     Так  и  осталась Алена одна век вековать. Как обыкновенно рукодельницей
стала,  -  ткальей  да  пряльей.  По  всему городу лучше ее по этому делу не
было.  Да  еще  любила с ребятишками водиться. Всегда около нее много мелочи
бегало.  Алена  умела всякого обласкать. Кого покормит, кого позабавит, кому
песню  споет,  сказку скажет. Любили ее ребята, а матери прозвали Аленушку -
Ребячья Радость и, как могли, ей сноровляли.
     Годы,  конечно, всякого заденут: малому прибавят, у старого из остатков
отберут,  не  пощадят.  Отцвела  и  наша  Аленушка.  Присеваться волос стал,
черную  косу  белые ниточки перевили, только глаза ровно еще больше да краше
стали.
     К  этой  поре  старые  хозяева  Строгановы  все  перемерли. На их место
сыновья  заступили.  Народу  на  Чусовой  умножилось.  Сибирского хана сын с
войском  нежданно-негаданно  на  Чусовской  городок  набежал.  Еле  отбились
горожане. По этому случаю старики про Василия вспоминали:
     -  Вот  бы  был  наш  Тимофеич  дома,  не  то бы было. Спозаранок бы он
разведал  про  незваных гостей и гостинцев бы им припас не столько. Напредки
забыли бы дорогу к нашему городу! Дорогой человек по этому делу был. Зря его
загубили!
     Вскорости  после  этого  слух прошел - к Строгановым поволжские вольные
казаки плывут, а ведет их атаман Ермак Тимофеич.
     -  По  всея  Волге  на большой славе тот человек. Не то что бухарские и
других  земель купцы его боятся, и царские слуги сторонкой обходят те места,
где атаман объявится, И ватага у того атамана наотбор.
     У  него,  видишь,  не  было  той  атаманской повадки, чтоб на свою руку
побольше  хапнуть. Он и других к тому не допускал. По этому правилу и ватагу
составил. Чуть кто неустойку окажет, такого сейчас из ватаги долой.
     -  Нам,  -  скажет  атаман,  - с такой слабиной людей не надо! Как тебе
ватага  поверит,  коли  ты о себе одном стараешься. Иди на все стороны да со
мной, гляди, напредки не встречайся, а то худой разговор выйдет!
     И  крепко  то  атаманское  слово было. Не помилует и того, кто надумает
поблажку  в  таком  деле  дать  да  и  отговаривается,  -  не доглядел экого
пустяка.
     -  Это,  - отвечает атаман, - не пустяк, потому - может раздор в артели
сделать.  В  первую голову всяк за этим гляди, чтоб у нас все шло на артель,
в одну казну, в один котел!
     За  это  будто  атамана  и прозвали Ермаком, как это слово по-татарски,
сказывают,  котел  обозначает  на  всю  артель. А Тимофеичем, видно, по отцу
величают,  как обыкновенно у вас ведется. И еще сказывали, - не любит атаман
Ермак,  чтоб  ватажники  себя семьями вязали. Сам одиночкой живет и других к
тому склоняет:
     -  Трудная  наша  дорога.  Не  по  такой дороге семейно ходить да детей
ростить.
     Слушает эти разговоры Алена и дивится:
     - Его слова! И Тимофеичем величают. Не он ли? Лебедь мой, Васенька?
     К осени опять слух донесся:
     - К Строгановым на Каму приплыл атаман Ермак с войском. По осенней воде
пойдут  на  стругах вверх по Чусовой сибирского хана воевать. Скоро атаман с
казаками в Чусовском городке будет.
     Все, понятно, ждут. Как пришла весточка, в какой день будут, весь народ
из  городка  на  берег  высыпал,  и  Аленушка туда же прибежала. Завиднелись
струги. Легко против осенней воды на веслах идут. Песни казаки поют. Поближе
подходить стали, в народе говорок пошел, как диво какое увидели.
     Глядит  Алена,  а  у переднего струга два лебедя плывут и на шеях у них
как искорки посверкивают: у одного красненькая, у другого синенькая.
     Как  стали  струги  к  берегу  подваливать,  лебеди  поднялись  с воды,
покружились  над городком и на восход солнца улетели. Первым на берег атаман
вышел.  Годов  за  полсотни  ему.  По  кучерявой  бороде  серебряные струйки
пробежали,  а поглядеть любо. Высок да статен, в плечах широк, бровь густая,
глаз  веселый  да  пронзительный.  Одет  ровно  попросту,  - не лучше других
казаков. Только сабля в серебре да дорогих каменьях.
     Глядит Алена -он ведь! Он самый! - а все признать не насмелится. Да тут
и углядела - рубаха-то у атамана пояском ее работы опоясана. Чуть не сомлела
Аленушка,  все ж таки на ногах устояла и слова не выронила. Стоит белехонька
да с атамана глаз не сводит.
     А он своим зорким глазом еще со струга Аленушку приметил и по девичьему
убору догадался, что незамужницей осталась.
     Поздоровался атаман с народом, потом подошел к Аленушке, поклонился ей,
рукой до земли, да и говорит:
     -  Поклон  тебе  низкий от вольного казацкого атамана Ермака, а как его
по-  другому  звать-сама  ведаешь.  Не  обессудь,  моя лебедушка, что в пути
запозднился.  Не  своей  волей  по низу до седых волос плавал, когда смолоду
охота  была против верховой воды плыть. И на том в обиде не будь: не забывал
тебя и поясок твой ни в бою, ни в пиру с себя не снимал.
     Поговорили  они  тут.  Понял тогда народ, кто есть донской казак атаман
Ермак,  какого он роду-племени, в каком месте его лебедушка ко гнезду ждала.
Два  дня,  а то и три простоял Ермак с своим войском в Чусовском городке. Не
один  раз  за  те  дни с Аленушкой побеседовал. Всю свою жизнь ей рассказал.
Как  он братьев да друзей своих из неволи вызволил, как с ними строгановские
караваны  топил,  как  потом  на Дону казачил да по Волге гулял. Ну, все как
есть. И про то объяснил, почему на Чусовую пришел.
     -  Много,  -  говорит,  - в нашу казну богатства добывали, а нет против
того, какое мне лебеди по нашей реке в горах показывали.
     Вот  и  надумал  тем богатством себе и всей ватаге - головы откупить, а
кому  не случится голову свою вынести - тому добрую память в людях оставить.
Лебеди  как  подслушали мою думу... Давно их не видал, а тут оба появились и
будто  манят  плыть, куда надумал. Всю дорогу с нами плывут, а где остановка
- улетают, и всегда в ту сторону, куда дальше путь идет.
     В  осенний  праздник,  в Семенов день, собрался атаман дальше плыть. Из
Чусовского  городка  народу  в войско прибыло. Ну, и проводы вышли вроде как
семейные, потому - с заезжими казаками своих отправляли. На берег многие так
семьями, и шли, - кто брата, кто сына провожал.
     Аленушка  рядом с атаманом шла. Она, конечно, годами на другую половину
жизни,   клонилась,,   а   красоту  свою  не  вовсе  потеряла.  Принарядится
праздничным делом, так еще заглядишься.
     Атаман  тоже  для такого случая приоделся. Верховик на шапке малиновый,
кафтан,  цветной  парчи,  рубаха  дорогого шелку, а сабля и протчая орудия -
глаза  зажмурь. И то углядели люди - новый у атамана поясок. Широкий, такой,
небывалого  узору: по голубой воде белые лебеди плывут. Это, видно, Аленушка
опоясала своего лебедя на незнамую дальнюю дорогу.
     И  вот  идут  они,  как  лебедин  да лебедушка. Оба высокие да статные,
красивые да приветные, как погожий день в осени. Далеко их в народе видно. А
кругом   ребятишки   -  мелочь  вьются.  Это  аленушкины  прикормленники  да
приспешники со всего города сбежались. Известно, большому лестно, а малому и
подавно охота близко такого атамана поглядеть, рядом по улице пройти.
     Как  атаман  на  берег,  так  лебеди  -  на воду, сразу кверху поплыли,
оглядываются да покрикивают:
     - Клип-анг! Клип-анг!
     Вроде поторапливают:
     - Пора, атаман! Пора, атаман!
     Тут  атаман простился с народом, с Аленушкой на особицу, сам на струг -
и велел отваливать. Отплыл - и концы в воду.
     Сперва  добрые  вести  доходили,  как  Ермак  с войском сибирского хана
покорил  и  все  города вобрал, как Грозный царь за это всем казакам, старые
вины  простил  и  подаренье свое царское отправил. И про то сказывали, будто
велел  Грозный  царь  сковать  атаману для бою кольчатую рубаху серебряную с
золотыми  орлами.  Дивились царевы бронники, как ермаковы посланцы стали про
атаманов  рост  сказывать.  Сильно  сомневались  в  том бронники, а все-таки
сковали рубаху, как было указано, от вороту до подолу два аршина, а в плечах
- аршин с четвертью, и золотых орлов посадили.
     Прикинь-ко,  какой  силы  и  росту человек был, коли мог эку тягость на
себе в бою носить!
     Радовалась  Аленушка  этим  вестям.  Всем  ребятишкам,  какие около нее
вились, рассказывала- вот, дескать, какой атаман удачливый да смелый.
     Года  два такими вестями Аленушка тешилась, потом перемена вышла: вовсе
не  слышно  стало  о  казацком  войске,  как снегом путь замело. Долго ждала
Аленушка,  да и дождалась: в осенях приползла в городок черная молва. - Мало
в  живых  казаков осталось, и сам атаман загиб. Изменой заманили его с малым
войском да ночью, как все казаки спали в лодках, и навалились многолюдством.
Атаману,   видно,  надо  было  с  одной  лодки  на  другую  перескочить,  да
опрометился  он  и  попал  в  воду  на глубокое место. В кольчатой-то рубахе
царского  подаренья  и  не смог выплыть. И лебеди не могли атамана ухранить,
потому - ночью дело вышло, а эта птица, известно, ночью не видит.
     Выслушала  все  это  Аленушка,  слова не выронила и ушла в свою избу, а
вскоре ребятишки по всему городу заревели - умерла Аленушка.
     Отцы-матери  побежали  поглядеть.  Верно  -  умерла  Аленушка,  Ребячья
Радость. Лежит на скамейке у окошечка, и руки на смерть сложены, а сарафан и
весь убор на ней тот самый, в каком она атамана в поход провожала. Поплакали
тут которые, вспоминаючи тот день, пожалели:
     - Вот пара была, да гнезда не свила.
     От  какой  причины  нежданная  смерть  Аленушке  пришла, так никто и не
узнал. На том решили:
     - По-лебединому умерла наша Аленушка. У них ведь известно, как ведется:
один загиб - другому не жить.
     Так  вот оно как дело-то было! Приплыл донской казак на родиму сторонку
-  на  реку  Чусовую.  Это присловье про Ермака и сложено. В прежни-то годы,
сказывают,  такое  часто  случалось. Набродно на Дону было, - со всех сторон
туда  люди сбегались, кому дома невмоготу пришлось. Ну, а этот из Чусовского
городка  был,  Васильем  Тимофеичем Алениным звали, а на Дону да по Волге он
стал Ермак Тимофеич.
     Здешние-то  реки  он  с  молодых  годов знал. Ему, брат, вожака не надо
было!  Сам  первый  вожак  по  речным  дорогам был! И то ни в жизнь бы ему в
сибирскую воду проход не найти, кабы лебеди не пособили.
     Куда  потом  эти  лебеди улетели - сказать не умею. По нашим местам эту
птицу  сильно  уважают.  Кто  ненароком  лебедя подшибет, добра себе не жди:
беспременно  нежданное  горе  тому  человеку  случится.  А  хуже  того, коли
оплошает  охотник  из  старателей.  Такому  и  вовсе  свое земельное ремесло
бросать надо, потому удачи на золото после того не станет. Что хочешь делай,
а  даже  золотины  в  ковшике  не увидишь. Испытанное дело. Да вот еще штука
какая у стариков велась - ставили деревянных лебедей на воротах.
     А  это в ту честь, что лебеди первые нашему русскому человеку земельное
богатство  в  здешних краях показали. За это им и почет, и Василью Тимофеичу
с Аленушкой память. Это - что парой-то!
     Вот в чем тут загвоздка.


        ЗОЛОТОЙ ВОЛОС

     Было  это  в  давних  годах.  Наших  русских в здешних местах тогда и в
помине  не было. Башкиры тоже не близко жили. Им, видишь, для скота приволье
требуется,  где  еланки  да степочки. На Нязях там, по Ураиму, а тут где же?
Теперь  лес  -  в небо дыра, а в ту пору - и вовсе ни пройти, ни проехать. В
лес только те и ходили, кто зверя промышлял.
     И  был,  сказывают, в башкирах охотник один, Айлыпом прозывался. Удалее
его  не  было. Медведя с одной стрелы бил, сохатого за рога схватит да через
себя  бросит  - тут зверю и конец. Про волков и протча говорить не осталось.
Ни один не уйдет, лишь бы Айлып его увидел.
     Вот  раз  едет  этот  Айлып  на своем коне по открытому месту и видит -
лисичка  бежит.  Для  такого  охотника  лиса - добыча малая. Ну, все ж таки,
думает:
     "Дай  позабавлюсь,  плеткой  пришибу".  Пустил  Айлып  коня,  а лисичку
догнать  не  может.  Приловчился стрелу пустить, а лисички - быть-бывало. Ну
что?  Ушла,  так  ушла,  - ее счастье. Только подумал, а лисичка, вон она за
пенечком сидит да еще потявкивает, будто смеется: "Где тебе!"
     Приловчился  Айлып  стрелу  пустить  -  опять не стало лисички. Опустил
стрелу - лисичка на глазах да потявкивает: "Где тебе!"
     Вошел в задор Айлып: "Погоди, рыжая!"
     Еланки  кончились,  пошел  густой-прегустой  лес.  Только это Айлыпа не
остановило.  Слез он с коня да за лисичкой пешком, а удачи все нет. Тут она,
близко,  а  стрелу  пустить  не  может.  Отступиться тоже неохота. Ну, как -
этакий  охотник,  а  лису  забить  не  сумел!  Так-то  и зашел Айлып вовсе в
неведомое место. И лисички не стало. Искал, искал - нет.
     "Дай,-думает,-огляжусь,  где  хоть  я".  Выбрал  листвянку повыше, да и
залез  на  самый  шатер.  Глядит  -  недалечко от той листвянки речка с горы
бежит.  Небольшая  речка, веселая, с камешками разговаривает и в одном месте
так  блестит,  что  глаза  не терпят. "Что, - думает, - такое?" Глядит, а за
кустом,  на белом камешке девица сидит красоты невиданной, неслыханной, косу
через  плечо  перекинула  и по воде конец пустила. А коса-то у ней золотая и
длиной  десять  сажен.  Речка  от  той  косы так горит, что глаза не терпят.
Загляделся Айлып на девицу, а она подняла голову, да и говорит:
     -  Здравствуй,  Айлып!  Давно  я  от  своей  нянюшки-лисички  про  тебя
наслышана.  Будто  ты  всех  больше  да краше, всех сильнее да удачливее. Не
возьмешь ли меня замуж?
     - А какой, - спрашивает, - за тебя калым платить ?
     - Какой, - отвечает, - калым, коли мой тятенька всему золоту хозяин. Да
и не отдаст он меня добром. Убегом надо, коли смелости да ума хватит.
     Айлып  рад-радехонек.  Соскочил с листвянки, подбежал к тому месту, где
девица сидела, да и говорит:
     -  Коли  твое  желанье  такое, так про меня и слов нет. На руках унесу,
никому отбить не дам.
     В  это  время  лисичка у самого камня тявкнула, ткнулась носом в землю,
поднялась старушонкой сухонькой, да и говорит:
     -   Эх,   Айлып,   Айлып,   пустые  слова  говоришь!  Силой  да  удачей
похваляешься. А не мог вот в меня стрелу пустить.
     -  Правда  твоя,  -  отвечает.  -  В  первый  раз со мной такая оплошка
случилась.
     -  То-то и есть! А тут дело похитрее будет. Эта девица - Полозова дочь,
прозывается  Золотой  Волос. Волосы у нее из чистого золота. Ими она к месту
и  прикована.  Сидит да косу полощет, а весу не убывает. Попытай вот, подыми
ее косыньку,- узнаешь, впору ли тебе ее снести.
     Айлып,  - ну, он из людей на отличку, - вытащил косу и давай ее на себя
наматывать. Намотал сколько-то рядов, да и говорит той девице:
     -  Теперь,  милая моя невестушка Золотой Волос, мы накрепко твоей косой
связаны. Никому нас не разлучить!
     С  этими  словами  подхватил девицу на руки, да и пошел. Старушонка ему
ножницы в руку сует.
     - Возьми-ко ты, скороумный, хоть это.
     - На что мне? Разве у меня ножа нет?
     Так бы и не взял Айлып, да невеста его Золотой Волос говорит:
     - Возьми - пригодятся, не тебе, так мне.
     Вот   пошел  Айлып  лесом.  С  листвянки-то  он  понял  маленько,  куда
правиться.  Сперва  бойко  шел, только и ему тяжело, даром что сила была - с
людьми не сравнишь. Невеста видит - Айлып притомился,- и говорит:
     -  Давай,  я  сама  пойду,  а ты косу понесешь. Легче все ж таки будет.
Дальше уйдем, а то хватится меня тятенька, живо притянет.
     - Как, - спрашивает, - притянет?
     - Сила, - отвечает, - ему такая дана: золото, какое он пожелает, к себе
в  землю  притягивать. Пожелает вот взять мои волосы, и уж тут никому против
не устоять.
     -  Это  еще  поглядим!  -  отвечает  Айлып, а невеста его Золотой Волос
только усмехнулась.
     Разговаривают  так-то,  а  сами  идут  да  идут.  Золотой  Волос  еще и
поторапливает:
     - Подальше бы нам выбраться. Может, тогда тятенькиной силы не хватит.
     Шли-шли, невмоготу стало.
     -  Отдохнем  маленько, - говорит Айлып. И только они сели на траву, так
их  в  землю  и  потянуло. Золотой Волос успела-таки, ухватила ножницы, да и
перестригла  волосы, какие Айлып на себя намотал. Тем только он и ухранился.
Волосы  в землю ушли, а он поверх остался. Вдавило все ж таки его, а невесты
не стало. Не стало и не стало, будто вовсе не было. Выбился Айлып из ямины и
думает:  "Это  что  же?  Невесту из рук отняли и неведомо кто! Ведь это стыд
моей  голове! Никогда тому не бывать! Живой не буду, а найду ее".
     И  давай  он  в  том  месте,  где  девица та сидела, землю копать. День
копает,  два копает, а толку мало. Силы, вишь, у Айлыпа много, а струменту -
нож да шапка. Много ли ими сделаешь.
     "Надо,  -  думает, - заметку положить да домой сходить, лопату и протча
притащить".
     Только  подумал, а лисичка, которая его в те места завела, тут как тут.
Сунулась носом в землю, старушонкой сухонькой поднялась, да и говорит:
     - Эх ты, скороум, скороум! Ты золото добывать собрался али что?
     - Нет, - отвечает, - невесту свою отыскать хочу.
     -  Невеста твоя, - говорит, - давным-давно на старом месте сидит, слезы
точит  да  косу  в  речке мочит. А коса у ней стала двадцать сажен. Теперь и
тебе не в силу будет ту косу поднять.
     - Как же быть, тетушка? - спросил Айлып.
     -  Давно  бы,  -  говорит, - так. Сперва спроси да узнай, потом за дело
берись.  А  дело  твое  будет  такое. Ступай ты домой, да и живи так, как до
этого  жил. Если в три года невесту свою Золотой Волос не забудешь, опять за
тобой приду. Один побежишь искать, тогда вовсе ее больше не увидишь.
     Не  привык  Айлып  так-то  ждать,  ему  бы схвату да сразу, а ничего не
поделаешь - надо. Пригорюнился и пошел домой.
     Ох,  только и потянулись эти три годочка! Весна придет, и той не рад, -
скорее  бы  она  проходила.  Люди  примечать стали- что-то подеялось с нашим
Айлыпом. На себя не походит. Родня, та прямо приступает:
     - Ты здоров ли?
     Айлып  ухватит  человек  пять  подюжее  на  одну руку, поднимет кверху,
покрутит да скажет:
     - Еще про здоровье спроси - вон за ту горку всех побросаю.
     Свою  невесту  Золотой  Волос из головы не выпускает. Так и сидит она у
него  перед  глазами.  Охота  хоть  сдалека  поглядеть  на нее, да наказ той
старушонки помнит, не смеет.
     Только  вот  когда  третий  год  пошел,  увидел  Айлып  девчонку  одну.
Молоденькая   девчоночка,   из   себя   чернявенькая   и  веселая,  вот  как
птичка-синичка.   Все  бы  ей  подскакивать  да  хвостиком  помахивать.  Эта
девчоночка мысли у Айлыпа и перешибла. Заподумывал он:
     "Все,  дескать, люди в моих-то годах давным-давно семьями обзавелись, а
я  нашел невесту да и ту из рук упустил. Хорошо, что никто об этом не знает:
засмеяли бы! Не жениться ли мне на этой чернявенькой? Там-то еще выйдет либо
нет,  а  тут  калым  заплатил  и  бери  жену.  Отец  с матерью рады будут ее
отдать, да и она, по всему видать, плакать не станет."
     Подумает  так,  потом опять свою невесту Золотой Волос вспомнит, только
уж  не  по-старому.  Не  столь ее жалко, сколь обидно-из рук вырвали. Нельзя
тому попускаться!
     Как  кончился  третий  год,  увидел Айлып ту лисичку. Стрелу про нее не
готовил,  а пошел, куда та лисичка повела, только дорогу примечать стал: где
лесину затешет, где на камне свою тамгу выбьет, где еще какой знак поставит.
Пришли  к  той  же речке. Сидит тут девица, а коса у нее вдвое больше стала.
Подошел Айлып, поклонился:
     - Здравствуй, невеста моя любезная Золотой Волос!
     - Здравствуй, - отвечает, - Айлып! Не кручинься, что коса у меня больше
стала.  Она много полегчала. Видно, крепко обо мне помнил. Каждый день чуяла
-  легче  да  легче  стает.  Напоследок только заминка вышла. Не забывать ли
стал? А то, может, кто другой помешал?
     Спрашивает,  а  сама  усмехается, вроде как знает. Айлыпу стыдно сперва
сказать-то  было,  потом  решился,  начистоту  все  выложил - на девчонку-де
чернявенькую заглядываться стал, жениться подумывал.
     Золотой Волос на это и говорит:
     - Это хорошо, что ты по совести все сказал. Верю тебе. Пойдем поскорее.
Может, удастся нам на этот раз убежать, где тятенькина сила не возьмет.
     Вытащил  Айлып  косу  из  речки,  намотал  на себя, взял у няни-лисички
ножницы,  и  пошли они лесом домой. Дорожка-то у Айлыпа меченая. Ходко идут.
До ночи шли. Как вовсе темно стало, Айлып и говорит:
     -  Давай  полезем  на дерево. Может, сила твоего отца не достанет нас с
дерева-то.
     - И то правда, - отвечает Золотой Волос.
     Ну,  а  как  двоим на дерево залезать, коли они косой-то, как веревкой,
связаны. Золотой Волос и говорит:
     -  Отстригнуть  надо.  Зря эку тягость на себе таскаем. Хватит, если до
пят хоть оставить.
     Ну, Айлыпу жалко.
     -  Нет, - говорит, - лучше так сохранить. Волосы-то, вишь, какие мягкие
да тонкие! Рукой погладить любо.
     Вот размотал с себя Айлып косу. Полезла сперва на дерево Золотой Волос.
Ну,  женщина  -  непривычно  дело  - не может. Айлып ей так-сяк подсобляет -
взлепилась-таки  до  сучков.  Айлып  за ней живехонько и косу ее всю с земли
поднял.  По  сучкам  еще взмостились сколько да в самом том месте, где вовсе
густой плетень, останов и сделал.
     -  Тут  и  переждем до свету, - говорит Айлып, а сам давай свою невесту
косой- то к жучкам припутывать - не свалилась бы, коли задремать случится.
Привязал хорошо да еще похвалился:
     -  Ай-яй крепко! Теперь сосни маленько, а я покараулю. Как свет, так и
разбужу.
     Золотой   Волос,   и   верно,   скорехонько  уснула,  да  и  сам  Айлып
заподремывал. Такой, слышь-ко, сон навалился, никак отогнать не может. Глаза
протрет,  головой  повертит,  так-сяк  поворочается  -  нет не может тот соя
одолеть.  Так  вот  голову-то  и клонит. Птица-филин у самого дерева вьется,
беспокойно  кричит  -  фубу!  фубу!  - ровно упреждает: берегитесь, дескать.
Только  Айлыпу  хоть  бы  что  -  спят  себе, похрапывает и соя видит, будто
подъезжает  он  к  своему  кошу,  а из коша его жена Золотой Волос навстречу
выходит.  И  всех-то  она  краше  да милее, а коса у ней так золотой змеей и
бежит, будто живая.
     В самую полночь вдруг сучья затрещали - загорелись. Айлыпа обожгло и на
землю   сбросило.  Видел  только,  что  из  земли  большое  огненное  кольцо
засверкало  и невеста его Золотой Волос стала как облачко - из мелких-мелких
золотых  искорок.  Подлетели искорки к тому кольцу и потухли. Подбежал Айлып
- ничем-ничего, и потемки опять, хоть глаз выколи. Шарит руками по земле...
     Ну,  трава  да камешки, да сор лесной. В одном месте нашарил-таки конец
косы. Сажени две, а то и больше. Повеселел маленько Айлып:
     "Памятку оставила и знак подала. Можно, видно, добиться, что не возьмет
отцова сила ее косу".
     Подумал  так,  а  лисичка  уж  под ногами потявкивает. Сунулась носом в
землю, поднялась старушонкой сухонькой, да и говорит:
     - Эх ты, Айлып скороумный! Тебе что надо: косу али невесту?
     -  Мне,  -  отвечает,  -  невесту  мою надо с золотой косой на двадцать
сажен.
     - Опоздал, - говорит, - коса-то теперь стада тридцать сажен.
     -  Это,  -  отвечает  Айлып, - дело второе. Мне бы невесту мою любезную
достать.
     - Так бы и говорил. Вот тебе мой последний сказ. Ступай домой и жди три
года.  За тобой больше не приду, сам дорогу ищи. Приходи, смотри, час в час,
не раньше и не позже. Покланяйся еще дедку Филину, не прибавит ли тебе ума.
     Сказала-и  нет  ее.  Как светло стало, пошел Айлып домой, а сам думает:
"Про  какого  это  она  филина  сказывала?  Мало  ли  их  в  лесу.  Которому
кланяться?"
     Думал-думал,  да  и  вспомнил,  - как на дереве сидел, так вился один у
самого носу и все кричал - фубу! фубу! - будто упреждал: берегись, дескать.
     "Беспременно  про  этого  говорила" -, - решил Айлып и воротился к тому
месту. Просидел до вечера и давай кричать:
     - Дедко Филин! Научи уму-разуму! Укажи дорогу.
     Кричал-кричал  -  никто не отозвался. Только Айлыя терпеливым стал. Еще
день переждал н опять кричит. И на этот раз никто не отозвался. Айлып третий
день переждал. Вечером только крикнул:
     - Дедко Филин!  - А с дерева-то сейчас:
     - Фубу! Тут я. Кому надо?
     Рассказал  Алып про свою незадачу, просит пособить, коли можно, а Филин
и говорит:
     - Фубу! Трудно, сынок, трудно!
     -  Это, - отвечает Айлып, - не горе, что трудно. Сколь силы да терпенья
хватит, все положу только бы мне невесту мою добыть.
     - Фубу! Дорогу скажу! Слушай!
     И тут Филин рассказал по порядку:
     - Полозу в здешних местах большая сила дана. Он тут всему золоту полный
хозяин:  у кого хочешь отберет. И может Полоз все место, где золото родится,
в  свое кольцо взять. Три дня на коне скачи, и то из этого кольца не уйдешь.
Только  есть  все  ж  таки  в  наших  краях одно место, где полозова сила не
берет.  Ежели  со  сноровкой,  так  можно  и  с  золотом от Полоза уйти. Ну,
недешево это стоит, - обратного ходу не будет. Айлып и давай просить:
     - Сделай милость, покажи это место.
     -  Показать-то,  -  отвечает,  -  не  смогу,  потому  глазами  с  тобой
разошлись: днем я не вижу, а ночью тебе не углядеть, куда полечу.
     - Как же, - спрашивает, - быть?
     Дедко Филин тогда и говорит:
     -  Приметку  надежную  скажу. Побегай, погляди по озерам и увидишь, - в
одном посередке камень тычком стоит вроде горки. С одной стороны сосны есть,
а  с  трех  -  голым-голо,  как  стены выложены. Вот это место и есть. Кто с
золотом доберется до этого камня, тому ход откроется вниз, под озеро. Тут уж
Полозу не взять.
     Айлып  перевел  все  это  в  голове,  -  и  смекнул,  - на озеро Иткуль
приходится. Обрадовался, кричит:
     - Знаю это место.
     Филин свое толмит:
     - А ты побегай, все-таки, погляди, чтоб оплошки не случилось.
     - Ладно, -говорит, - погляжу.
     А Филин напоследок еще добавил:
     - Фубу! Про то не забудь: от Полоза уйдешь, обратного ходу не будет.
     Поблагодарил  Айлып  дедку  Филина и пошел домой. Вскорости нашел он то
озеро  с  камнем  в  середине  и  сразу  смекнул:  "В день до этого места не
добежать, беспременно надо конскую дорогу наладить".
     Вот  и  принялся Айлып дорогу прорубать. Легкое ли дело одному-то да по
густому  лесу  на  сотню  верст  с  лишком!  Когда  и вовсе из сил выбьется.
Вытащит  тогда  косу - конец-то ему достался, - посмотрит, полюбуется, рукой
погладит  и  ровно  силы  наберет да опять за работу. Так у него три-то года
незаметно и промелькнули, только-только успел все сготовить.
     Час  в  час  пришел  Айлып за своей невестой. Вытащил ее косу из речки,
намотал  на  себя,  и  побежали  они бегом по лесу. Добежали до прорубленной
дорожки,  а  там шесть лошадей приготовлено. Сел Айлып на коня, невесту свою
посадил  на  другого,  четверку  на  повода  взял,  да и припустили, сколько
конской  силы хватило. Притомится пара - на другую пересядут да опять гнать.
А  лисичка  впереди.  Так  и  стелет,  так  и  стелет,  коней  задорит  - не
догнать-де.  К  вечеру  успели-таки  до  озера  добраться.  Айлып  сразу  на
челночек,  да  и  перевез  невесту  свою с лисичкой к озерному камню. Только
подплыли  - в камне ход открылся; они туда, а в это время как раз и солнышко
закатилось.
     Ох, что только тут, сказывают, было! Что только было!
     Как  солнышко  село,  Полоз  все то озеро в три ряда огненными кольцами
опоясал.  По  воде-то во все стороны золотые искры так и побежали. Дочь свою
все ж таки вытащить не мог. Филин Полозу вредил. Сел на озерный камень, да и
заладил одно:
     - Фубу! фубу! фубу!
     Прокричит этак три раза, огненные кольца и потускнеют маленько, - вроде
остывать  станут.  А  как  разгорятся  снова  да золотые искры шибко по воде
побегут. Филин опять закричит.
     Не одну ночь Полоз тут старался. Ну, не мог. Сила не взяла.
     С  той  поры  на заплесках озера золото и появилось. Где речек старых и
следа  нет,  а  золото  -  есть.  И  все,  слышь-ко, чешуйкой да ниточкой, а
жужелкой  либо  крупным  самородком вовсе нет. Откуда ему тут, золоту, быть?
Вот  и сказывают, что из золотой косы полозовой дочки натянуло, И много ведь
золота.  Потом,  уж  на  моих  памятях, сколько за эти заплески ссоры было у
башкир с каслинскими заводчиками.
     А тот Айлып со своей женой Золотой Волос так под озером и остался. Луга
у  них  там,  табуны  конские,  овечьи.  Однем  словом,  приволье.  Выходит,
сказывают,  Золотой  Волос  на  камень.  Видали люди. На заре будто выйдет и
сидит,  а  коса  у  ней  золотой змеей по камню вьется. Красота будто! Ох, и
красота!
     Ну, я не видал. Не случалось. Лгать не стану.


        ДОРОГОЕ ИМЯЧКО

     Это  еще  в  те  годы  было. когда тут стары люди жили. На том, значит,
пласту, где поддерново золото теперь находят.
     Золота этого... кразелитов... меди... полно было. Бери, сколько хочешь.
Ну,  только  стары  люди к этому не свычны были. На что им? Краэелитами хоть
ребятишки играли, а в золоте никто и вовсе толку не гнал. Крупинки желтеньки
да  песок,  а  куда  их?  Самородок  фунтов несколько, а то и полпуда лежит,
примерно,  на  тропке,  и никто его не подберет. А кому помешал, так тот его
сопнет  в  сторону  -  только и заботы. А то еще такая, слышь-ко, мода была.
Собираются  на  охоту  и  наберут  с  собой  этих  самородков.  Они, видишь,
маленькие,  а  увесистые. В руках держать ловко и бьют емко. Присадит таким,
так  большого зверя собьет. Очень просто. Оттого нынче и находят самородки в
таких  местах,  где  бы  вовсе ровно золоту быть не должно. А это стары люди
разбросали, где пришлось.
     Медь  самородну, ту добывали маленько. Топоры, слышь-ко, из нее делали,
орудию  разную.  Ложки-поварешки,  всякую домашность тоже. Гумешки-то нам от
старых  людей  достались.  Только,  конечно,  шахты  никакой не били, сверху
брали, не как в нонешнее время.
     Зверя  добывали, птицу-рыбу ловили, тем и питались. Пчелы дикой множина
была.  Меду-сколько  добудешь.  А  хлеба и званья не было. Скотину: лошадей,
напримерно, коров, овцу - не водили. Понятия такого у них не было.
     Были они не русськи и не татара, а какой веры-обычая и как прозывались,
про то никто не знает. По лесам жили. Однем словом, стары люди.
     Домишек  у  них  либо  обзаведенья  какого  - банешек там, погребушек -
ничего такого и в заводе не было. В горах жили. В Думной горе пещера есть. С
реки  ход-от  был.  Теперь его не видно, - соком завалили. Поди, сажен уж на
десять.  А  самоглавная  пещера  в  Азов-горе была. Огромаднейшая - под всюе
гору  шла. Теперь ход-от есть, только обвалился будто маленько. Ну, там дело
тайное. Об этом и сказ будет.
     Вот  живут  себе  стары  люди,  никого  не  задевают,  себя  сильно  не
оказывают.  Только  стали  по  этим местам другие народы проявляться. Сперва
татара  мимо  заездили:  по  подгорью  от  Думной  горы  к  Азов-горе  тропу
протоптали.  С  полдня на полночь, как из оружья стрелено. Теперь этой тропы
не  знатко,  а  старики  от  дедов  своих слыхали, будто ране-то видно было.
Широкая, слышь-ко, тропа была, чисто трахт какой, без канав только.
     Ну,  ездят  и  ездят  татара.  В  одну  сторону  одни  товары  везут, в
другу-други,  а  насчет  золота  ничего. Видно, сами не толкуют, либо случая
такого  не подошло. Стары люди сперва прихоронились. Потом видят, - никто их
не  задеват-стали  жить потихоньку. Птицу-рыбу полавливают, золотыми камнями
зверя глушат, медными топорами добивают.
     Вдруг  татара  что-то  сильно  закопошились.  Целыми утугами на полночь
пошли,  и  все  с  копьями,  с  саблями,  как  на войну. Мало спустя обратно
побежали.  Гонят,  свету не видят. А это Ермак с казаками на Сибирь пришел и
всех  тамошних  татар  побил.  Которые  пособлять  своим приходили, и тех до
смерти  перепугал.  Как  дело  тогда внове было - из оружья стрелять, татара
этой стрельбы и забоялись.
     Казаки,  слышь-ко,  ране  вольные  были,  и  на Сибирь они уж проданные
пришли. Купцам продалися, а царь их во все задарил. Набольшему - Ермаку-то -
свою  серебряную  рубаху  царь послал. Так Ермак той рубахи с себя не сымал.
Гордился,  значит. Так и утоп в ей - в царском-то подаренье. Как умер Ермак,
тут  баловство и развелось. Ну, мало ли худых людишек к казакам налипло. Они
и давай хозяевать, как кому любо. Возьмут, кого им надо, за горло.
     Подавай  того-другого. Баб хватают, девчонок, вовсе подлетков и протча.
Однем   словом,   баловство  развели  -хуже  некуда.  Одна  такая  ватажка и
объявилась  в  здешних  местах.  Небольшая  ватажка,-пеши  пришли;  а вожак,
видать,  грабастенькой  попался. Эти сразу золото сметили. Хватовщина пошла,
чуть до смертоубойства не дошло. Потом образумились, видят - золота много, с
собой  не  унесешь.  Что  делать? Туда-сюда зачали соваться, нет ли где жила
близко,   лошадей   добыть.  И  набежали  так-то  на  старых  людей.  Сейчас
спрашивать, конечно:
     -  Что  за  народ?  Какой веры-племени? Какому царю ясак даешь? - Стали
так-то  наступать  на старых людей. Те им свое маячат,- дескать, ваша нам не
нужна, наша вам не мешает, - проходите мимо.
     Казачишки  опять  на  испуг  берут.  Из  оружья  - пальнули. Стары люди
испужались,  -  в  гору  побежали.  Казачишки  за  ими,  думают  так  и есть
-победили,  а  не тут-то было. Стары люди смелые были. Это они сперва только
испужались.  Думали, огонь, напримерно, с неба. Ну, потом отошли. И здоровые
были.  Добежали,  значит,  до пещеры своей, да как начали казачишек золотыми
камнями  пушить,  знай,  держись.  Чуть не всех заколотили, казаков-то. Двое
либо трое все ж таки убежали.
     А  стары  люди и гнаться за ими не думали. Утурили - и ладно. Пущай- де
идут,  куда  им  надо.  Лишь бы к нам больше не лезли. Подивились на убитых,
что у них нахватано у каждого желтых камешков через число, как только тащили
экую тягость, а того не смекнули, на что им эти камни. По-своему думали, что
тоже  для  бою  набрали.  Осмотрели оружья убитых, а одно было заряжено. Вот
один  из  старых  людей  вертел,  вертел  оружье-то, копался, копался, оно и
пальнуло.  Сполоху наделало, самого маленько, ушибло, а никого не убило. Тут
стары  люди и домекнули, что это не с неба огонь. Стали доходить, как бы еще
пальнуть.  Оснимали  мертвых,  все  перещупали,  осмотрели,  обнюхали. Порох
нашли,  свинец  рубленый,  а  что  к чему, так и не добрались. А те трое-то,
которые убежали, вышли-таки к своим. Обсказали своему начальнику - напали, -
дескать,  на  нас  незнамые  люди  и  чуть не всех побили; трое вот только и
выбежали.
     Начальник,  -  может,  он  пьяный  был,  -  "ладно",  - говорит. Время,
конечно, военное, - Сибирь покоренье-то. Мало ли всяких случаев было. Побили
и  побили. На том дело и заглохло. А про золото те не сказали. Думают, так и
есть  -  погулям, потешимся. Только золото, оно и золото. Хоть веско, а само
кверху  лезет.  Его, видишь, первым делом разменять требуется. Тут они оха и
поймали.
     Хватали  самородки  покрупнее, а как с таким объявишься? Сейчас спросы-
расспросы,  где взял... Догадались все-таки. Раскрошили самородки на мелочь,
да и понесли купцам продавать. А уж таиться стали один от другого. Известно,
золото.  Один к одному купцу пришел, другой к этому же и третий тоже. Да так
всех  купцов  и  обошли.  Купцы,  конечно,  -  с полным нашим удовольствием.
Деньги,  значит,  дают,  а сами примечают. Денег наменяли - куда их? Оделись
перво-наперво,  как  только кто удумал, и занялись пьянством да гулянкой. Из
кабака,  напримерно,  не  выходят  и  кого доходя поят. Ну, другим казакам и
стало  подозрительно,  - откуда у людей такие деньги? Стали дознаваться, а у
пьяных долго ли... Выведали все до тонкости и тоже ватажку сбивать стали: за
золотом, значит, сходить.
     Не все, конечно, казаки одинаковы были. Один, - не знаю, как его звать-
величать,  -  из Соликамска к ним пристал. Пошел за хорошей жизней, а видит,
тут грабеж да пьянство, и отшатился от казаков.
     Услышал, что опять собираются грабить, и стал их совестить:
     -  Как,  дескать,  вам  не  стыдно. Раньше купцов да бояр оглаживали, а
теперь  что?  У  здешнего народу с кровью рвать да купцам барыш давать? Так,
что ли?
     Тем,  конечно, не по носу табак, а как все сооруженные, то сейчас у них
свалка  пошла,  с  саблями  и другой орудией. Ну, соликамской-от этот парень
проворный  был,  удалой.  Ото всех отбился, только сильно его изранили. Он в
лес  и  убрался,  чтобы  его  не  нашли.  Леса  страшные были - где найдешь!
Побегали-побегали  казачишки,  пошумели  и  разошлись,  а  тот,  раненый-то,
думает,  как  дальше  быть?  Показаться  в жиле -наверняка убьют, а то и под
палача подведут - за разговор-от. Вот и придумал:
     - Пойду к тем людям, которых грабить собираются. Упрежу их.
     Дорогу  он  понял,  куда  то  есть  итти собирались. Путь все ж таки не
ближняя,  а  запасу  у  него,  например, никакого. Отощал в дороге, да еще и
раны  донимают.  Еле  идет.  Полежит-полежит и опять плетется. У самой Азов-
горы - вот у того места - совсем свалился.
     Увидали   стары   люди   -  чужестранный  человек  лежит,  весь  кровью
измазанный,  и  оружье  с  им.  А бабы набежали первые-то. Баба, известно, у
всякого  народа  жалостливее  и  за  ранеными  ходить  любит.  Тут еще девка
случилась,  ихнего  старшины  дочь. Смелая такая, расторопная, хоть штаны на
такую  надевай.  И  красивая-страсть.  Глаза,  как  угольки, щеки, как розан
расцвел, коса до пяток и вся протча в полном аккурате. Лучше нельзя. Плясать
первая  мастерица,  а  ежели песню заведет с переливами, ну... Однем словом,
любота.  Одно  плохо, - сильно большая была. Прямо сказать, великанша. И как
раз девка на выданье. Восемнадцатый год доходил. Самая, значит, пора. Ну, ей
и приглянулся, видно, пришлый-то. А он тоже, по-нашему, мужик рослый был. Из
себя  чистый,  волосом  кудрявый, глаза открытые. Ей и любопытно стало. Пока
другие  бабы  охали да ахали, эта девка сгребла раненого в охапку, притащила
в  пещеру  и  давай  за  им ходить - водой там смачивать, раны перевязывать.
Отец,  мать  ничего,  будто  так и надо. Соседи тоже помалкивают и помогают,
подают  то  - другое. Бабам, вишь, жалко, а у мужиков свое на уме: не научит
ли, как огонь пущать.
     Раненый  мало-помалу  оклемался.  Видит,  какие-то вовсе незнамые люди.
Рослые  против наших и по-татарски бельмень. Сам-то он марковал маленько по-
татарски.  На  то и надеялся, когда шел в эти места. Ну, делать нечего, стал
маяками  дознаваться,  как  и  что  они прозывают. Учиться, значит, стал по-
ихнему.  А  девка  от  его  не  отходит,  прямо  прилипла. И он тоже человек
молодой,  к  ей  тянется.  Поправа,  однако,  плохо  идет. Главная причина -
хлебушка  у  их  не было. Притащит это ему девка пищи самолучшей. Рыбы, мяса
наставит,  меду  чашку вскрай полнехоньку, а его с души воротит. Ему бы хоть
яшничка  ломоток.  Просит у ей, а она не понимает, какой есть хлеб. Заплачет
даже.  Это  она-то.  Известно,  русському  человеку без хлебушка невозможно.
Какая  уж  тут  поправа.  Ну, все ж таки ходить стал и к разговору мало-мало
обык,  а  девка обратно от его русський разговор переняла, да так скоро, что
просто удивленье. Такая уж удачливая была и, видать, не простая. Тайная сила
в ей, видно, гнездовала.
     Стал -это он - соликамской-от - ходить. Оглядел всю местность, показал,
как с оружьем поступать, и весь установ объяснил, что и как.
     -  Эти, - говорит, - камни желтые, крупа, песок и зелененькие стеклышки
-  это есть вредное для вас. Купцы раз унюхали, они уж спокою не дадут. А до
царя  дойдет  -  и вовсе житья не станет. Вы, - говорит, - вот что сделайте.
Камни  эти,  самородки-то, значит, куда с глаз уберите. Хоть вон в Азов-гору
стаскайте.  И кразелиты туда же сгребите. А крупу и песок зарыть надо. Снизу
черной  земли  выворотить,  чтобы  травой заросло. А пока все это не угоите,
никаких  чужестранных  близко  не  подпускайте...  Чтобы нечаянно не пришли,
поставьте,  -  говорит,  -  на  Думной горе и на Азов-горе караулы надежные.
Пущай  досматривают  по дороге, не идет ли кто, а как заметят чужестранного,
пущай знак подают - костерок запалят...
     Девка все это растолмачила своим. Они видят, человек для их старается -
послушались.  Караулы  поставили,  как он сказал, а сами занялись самородное
золото  да кразелиты подбирать да в Азов-гору стаскивать. Штабеля наворотили
-  глядеть  страшно, и кразелитов насыпали, как угольну кучу. Потом оставшую
крупу  и  песок  зарыли,  а чужих на то время близко не подпускали. Увидят с
Азов-горы  либо  с  Думной, кто идет, едет ли, - сейчас знак подадут, огнем,
значит.  Все  и  бегут,  в  которую  сторону  надо.  Навалятся и в одночасье
прикончат.  Прикончат  и  в  землю  зароют. Оружьев они уж тогда не боялись.
Только  ведь  золото-то  человеку,  как  мухе патока. Сколь ни гинут, а пуще
лезут.  Так  и тут. Много людей сгинуло, а другие идут да идут. Это, значит,
слушок  про  золото  дальше да дальше идет. Кто-то, видно, до царя дотолкал.
Тут  вовсе  худо  стало - с пушками полезли. Со всех сторон напирают. Даром,
что лес страшенный, нашли пути-дороги.
     Видят  стары  люди - дело неминучее, сила не берет. Пошли к раненому-то
посоветоваться,  как  дальше быть-поступать. А он на то время на Думной горе
был.  Для  воздуху  его  девка-то  туда притащила, как он вовсе слабый стал.
Азов-гора,  она  сроду  в  лесу, а на Думной-то на камнях ветерком обдувает.
Девка и таскала его. Отходить его все охота было.
     Думали  они тут целых три дня. Оттого и гора Думной зовется. Раньше по-
другому  как-то  у  ей  имя  было.  Обмозговали  все  по порядку и придумали
переселиться  на  новые  места, где золота совсем нет, а зверя, птицы и рыбы
вдосталь.  Он  же  надоумил - соликамской-от - и рассказал, в котору сторону
податься.  На этом дело решили и в путь-дорогу сряжаться стали. Хотели стары
люди этого своего радельца с собой унести, да он не пожелал.
     -  Смерть,  - говорит, - чую близкую, да и нельзя мне. - Почему нельзя,
этого не сказал. А девка объявила:
     - Никуда не пойду.
     Мать, сестры в рев, отец пригрожать стал, братья уговаривают:
     - Что ты, что ты, сестра! Вся жизнь у тебя впереди.
     Ну, она на своем стоит:
     - Такая моя судьба-доля. Никуда от своего милого не отойду.
     Сказала,  как  отрезала.  Кремень-девка.  По всем статьям вышла. Родные
видят  -  ничего  не  поделаешь.  Простились с ней честно-благородно, а сами
думают  -  все равно она порченая. У которой ведь девушки жених умирает, так
та хуже вдовы. На всю жизнь у ей это горе останется.
     Вот  ушли  все,  а  эти вдвоем в Азов-горе остались. Людишки уж со всех
сторон  набились  в  те  места.  Лопатами роют, друг дружку бьют. Раненый-от
вовсе ослаб. Вот и говорит своей нареченной:
     -   Прощай,  милая  моя  невестушка!  Не  судьба,  знать,  нам  пожить,
помиловаться, деток взростить.
     Она, конечно, всплакнула женским делом и всяко его уговаривает:
     - Не беспокой себя, любезный друг. Выхожу тебя, поживем сколь-нибудь.
     А он опять ей:
     -  Нет  уж,  моя  хорошая, не жилец я на этом свете. Теперь и хлебушком
меня  не  поправить.  Свой  час  чую.  Да и не пара мы с тобой. Ты вон какая
выросла,  а  я  супротив тебя ровно малолеток какой. По нашему закону-обычаю
так-то  не  годится,  чтобы  жена  мужа,  как  ребенка,  на  руках  таскала.
Подождать,  видно,  тебе причтется- и не малое время подождать, когда в пару
тебе в нашей земле мужики вырастут.
     Она это совестит его:
     - Что ты, что ты! Про такое и думать не моги. Да чтоб я, окроме тебя...
     А он опять свое:
     - Не в обиду, - говорит, - тебе, моя милая невестушка, речь веду, а так
оно  быть  должно. Открылось мне это, когда я поглядел, как вы тут по золоту
без  купцов ходите. Будет и в нашей стороне такое времячко, когда ни купцов,
ни  царя  даже званья не останется. Вот тогда и в нашей стороне люди большие
да  здоровые  расти  станут.  Один  такой  подойдет к Азов-горе и громко так
скажет  твое дорогое имячко. И тогда зарой меня в землю и смело и весело иди
к нему. Это и будет твой суженый. Пущай тогда все золото берут, если оно тем
людям на что-нибудь сгодится. А пока прощай, моя ласковая.
     Вздохнул  в  остатный раз и умер, как уснул. И в ту же минуту Азов-гора
замкнулась.
     Он,  видать,  неспроста  это говорил. Мудреный человек был, не иначе, с
тайной силой знался. Соликамски-то, они дошлые на эти дела.
     Так  с  той  поры  в нутро Азов-горы никто попасть и не может. Ход-от в
пещеру и теперь знатко, только он будто осыпался. Пойдет кто, осыпь зашумит,
и  страшно станет. Так впусте гора и стоит. Лесом заросла. Кто не знает, так
и не подумает, что там, в нутре-то.
     А  там,  слышь-ко,  пещера  огромадная.  И  все  хорошо  облажено. Пол,
напримерно,  гладкий-прегладкий,  из  -  самого лучшего мрамору, а посредине
ключ,  и  вода,  как  слеза. А кругом золотые штабеля понаторканы как вот на
площади дрова, и тут же, не мене угольной кучи, кразелитов насыпано.
     И  как-то  устроено,  что светло в цещере. И лежит в той пещере умерший
человек,  а  рядом  девица неописанной красоты сидит и не утыхаючи плачет, а
совсем  не старится. Как был ей восемнадцатый годок в доходе, так и остался.
Охотников  в  ту пещеру пробраться много было. Всяко старались. Штольни били
-  не вышло толку. Даже диомит, слышь-ко, не берет. Хотели обманом богатство
добыть.  Придут  это к горе, да и кричат слова разные, как почуднее. Думают,
не угадаю ли, дескать, дорогое имячко, которое само пещеру откроет.
     Известно,  дураки.  Сами  потом  как  без ума станут. Болбочут, а что -
разобрать  нельзя.  Имена,  слышь-ко,  все  выдумывают.  Нет, видно, крепкое
заклятие  на  то  дело положено. Пока час не придет, не откроется Азов-гора.
Одинова  только  знак  был. Это когда еще батюшка Омельян Иваныч объявился и
рабочие  на  Думной  горе  собираться стали. Так вот старики наши сказывали,
будто  на  то  время из Азов-горы как песня слышалась. Розно мать с ребенком
играет и веселую байку поет.
     С  той  поры  не  было.  Все  стонет  да плачет. Когда крепость сымали,
нарочно  многие  ходили к Азов-горе послушать, как там. Нет, все стонет. Еще
ровно жалобнее.
     Оно  и  верно. Денежка похуже барской плетки народ гонит. И чем дальше,
тем ровно больше силу берет. Наши вон отцы-деды в мои годы по печкам сидели,
а  я  на  Думной горе караул держу. Потому каждому до самой смерти пить-есть
охота.
     Да,  не дождаться мне, вижу, когда Азов-гора откроется... Не дождаться!
Хоть бы песенку повеселее оттуда услышать довелось.
     Ваше  дело другое. Вы молоденькие. Может, вам и посчастливит - доживете
до той поры.
     Отнимут,  поди-ка,  люди  у золота его силу. Помяни мое слово, отнимут!
Соликамской-от  с  умом  говорил.  Кто вот из вас доживет, тот и увидит клад
Азов-горы. Узнает и дорогое имячко, коим богатства открываются. Так-то... Не
простой это сказ. Шевелить надо умишком-то, - что к чему.




****************************************************************
     Приложения.
****************************************************************

        НАРОДНЫЙ ПИСАТЕЛЬ

     Яркое  самобытное  творчество  Павла  Петровича  Бажова,  автора сказов
"Малахитовой  шкатулки",  -  книги,  которая  по  праву вошла в сокровищницу
отечественной  литературы,  прочно  связано с жизнью горнозаводского Урала -
этой колыбели русской металлургии.
     Выдающийся  советский писатель, писатель-большевик П. Бажов принадлежал
к  коренному  уральскому  рабочему  роду.  Семья  Бажовых  -  это  несколько
поколений  горнозаводских  мастеров,  людей  "огненного труда". Дед и прадед
писателя  были  крепостными  рабочими  и  всю жизнь провели у медеплавильных
печей на барских заводах.
     П.   Бажов  родился  вблизи  Екатеринбурга  (ныне  г.  Свердловск),  на
Сысертском  заводе, 28 января 1879 года. Талантливость трудового народа рано
раскрылась  Бажову. Быт, нравы, обычаи уральских горнорабочих, людей суровых
и  упорных  в  труде, смелых на выдумку, людей "с полетом", будущий писатель
видел и познавал, сам живя и формируясь в их среде.
     С  глубоким  уважением  вспоминает  Павел Петрович Бажов о своих первых
воспитателях  -  заводских  стариках.  Старые  рабочие, "бывальцы", являлись
хранителями народных горняцких легенд и поверий. Это были не только народные
поэты, но и своеобразные историки. Они-то и научили будущего писателя видеть
и  понимать красоту и богатство горного Урала, гордиться мастерством простых
людей из народа.
     На  Урале  сама  земля рождала легенды и сказки. Неисчерпаемы богатства
здешних  недр,  неповторимо  своеобразна  красота  этого  горного края с его
лесистыми горами, глубокими прозрачными и холодными озерами, высоким небом и
тенистыми  падями. Горщики, рудобои, рудознатцы, медеплавильщики, чеканщики,
камнерезы  -  все,  кто неразрывно был связан своим трудом с природой Урала,
искали  объяснений  происхождению "земляных богатств" и создавали легенды, в
которых нашла воплощение горделивая любовь русских людей к родной земле.
     Были  и  легенды  бережно  передавались в рабочих семьях из поколения в
поколение,  они завещали помнить о неисчерпаемых сокровищах уральской земли,
не  только  уже открытых, но и главным образом о тех, какие еще не найдены и
хранятся  в  горных  недрах.  Так  Азов-гора  в сказах неизменно называлась-
"самое  дорогое  место".  Позднейшие  изыскания показали, что догадки старых
горщиков  были  и смелыми и верными - местность вокруг Азова хранила в своих
недрах  многообразные  ископаемые:  медные  руды,  залегания  редчайшего  по
качеству   белого   мрамора   и   богатые  золотые  россыпи.  Мечты  "первых
добытчиков"  облекались  в  кладоискательские  сказы, в которых говорилось о
несметных  богатствах, о кладах, скрытых в горах и охраняемых "тайной силой"
-  гигантским  змеем  Полозом,  его  дочерьми  Змеевками, девкой Азовкой или
Хозяйкой  горы.  "Тайная  сила" не допускала человека к сокровищам земли. Но
смелый  рудокоп  или старатель преодолевал все препятствия, побеждал "тайные
силы"  и овладевал кладами. Народная фантазия в сказочных образах поэтически
воплощала   силы  природы,  с  которыми  вступали  в  единоборство  горщики-
рудознатцы.
     Имелась  и  другая  разновидность  "тайных сказов" - "разбойничьи", или
сказы о "вольных людях", то есть о крепостных рабочих, бежавших с заводов от
подневольного,  рабского труда. Они объединялись в ватаги, вольницы, чтобы с
оружием   в  руках  отстаивать  свою  свободу.  Эти  сказы  народная  память
связывала с Азов-горой и старым рудником Гумешки. Азов-гора и Думная служили
некогда "вольным людям" наблюдательными вышками. Отсюда они могли следить за
движением  обозов  с  товарами  и за появлением карательных отрядов. Гумешки
были   обнаружены  в  1702  году,  но  уже  при  открытии  оказались  старым
заброшенным  рудником;  кроме  рудокопных  ям,  здесь нашли остатки кузницы.
Очевидно,  в старину тут находился стан одной из ватаг, долго отсиживавшейся
у   Думной  горы  и  имевшей  в  своей  среде  "плавильщиков"  и  "ковачей",
изготовлявших необходимое оружие.
     "Тайные  сказы"  этого  типа  прославляли  смелость  и  отвагу  вольных
мастеров,  воплощали  народный  протест против угнетения и бесправия русских
трудовых людей, тех, что добывали "земляные богатства", плавили руду, варили
сталь.  Молодой  уральский  фольклор  (он  насчитывал  всего лишь около двух
столетий  жизни,  возникнув  в  XVIII  веке  вместе с промышленностью Урала)
являлся,  как и по сей день является, фольклором творимым, а не устоявшимся,
и  представлял  собой  рабочие  семейные  предания, отдельные фантастические
образы, первоначальные наброски легендарных сюжетов.
     Таково  поэтическое наследие, какое получил П. Бажов от своих предков -
уральских  горнорабочих.  Необходимо было отобрать здесь все наиболее ценное
и претворить в своем творчестве. Эту задачу смог успешно разрешить писатель,
взращенный   той   же  средой,  что  рождала  горнорабочие  "тайные  сказы".
Справедливо  отмечалось  нашей  критикой, что Бажов не обработчик уральского
фольклора,  а  сам  творец-выдумщик,  что он принадлежит к талантливой семье
уральских народных поэтов-сказочников.
     Родители   будущего   писателя   постарались  дать  единственному  сыну
образование, вывести его в "люди". Бажов мальчиком уехал в г. Екатеринбург и
поступил  в  то  же  самое  училище,  где  более двадцати лет назад учился и
писатель Д. Н. Мамин-Сибиряк. Позднее П. Бажов переезжает в г. Пермь (теперь
г.  Молотов) и через шесть лет, в 1899 году, заканчивает знаменитую пермскую
духовную семинарию, из которой в разное время вышли такие деятели культуры и
науки  как  Д. Н. Мамин-Сибиряк, изобретатель радио А. С. Попов, публицист и
краевед   И.   М.   Первушин,   собиратель   прикамского   фольклора  В.  Н.
Серебренников  и  многие  другие.  Биограф  Мамина-Сибиряка  Б.  Д.  Удинцев
указывал,  что  уже в 60-х годах "пермская семинария была настроена довольно
бунтарски.  В  ней  работала  постоянно  действующая подпольная библиотека с
журналами  и книгами по политическим, экономическим и точным наукам". В 1899
году  П.  Бажов стал народным учителем. Свой трудовой путь он начал в глухой
уральской деревне Шайдуриха (возле Невьянска).
     Тесно  спаянный  многообразными  жизненными  связями  с  горнозаводской
рабочей  средой  П. Бажов был глубоко заинтересован и судьбой родного края и
судьбами  талантливых  уральских  "умельцев".  Будущий  писатель  с  горечью
наблюдал,   как   хищнически   разворовывались   богатства   Урала  жадными,
невежественными заводчиками" помещиками и купцами, как хозяйничали в русской
промышленности "привозные" проходимцы из разных стран, которые, как правила,
ничего в горном деле не понимали.
     Видел  он и другую сторону уральской дореволюционной жизни- талантливый
русский  рабочий  класс, который, вопреки гнету разного рода захребетников и
тунеядцев, создавал горную промышленность, развивал и совершенствовал методы
своего труда.
     В  течение  пятнадцати  лет  Бажов каждый год во время школьных каникул
пешком  странствовал  по  родному  краю,  смотрел, "как люди живут", пытливо
изучал  труд камнерезов, гранильщиков, сталеваров, литейщиков, оружейников и
многих других уральских мастеров, беседовал с ними о тайнах их ремесла и вел
обширные  записи. Так накапливалось "своеглазное знание" - тот запас живых и
непосредственных  наблюдений,  который позднее лег в основу всего творчества
писателя   В   эти   годы   Бажов   по   существу  проходил  свои  жизненные
"университеты",  получал  подлинную  политическую  закалку,  наблюдая в гуще
уральской  жизни  те  процессы, о которых говорил В. И. Ленин в своей работе
"Развитие капитализма в России".
     "Образуя  район,  -  до  самого  последнего времени резко отделенный от
центральной  России,  - писал В.И.Ленин, - Урал представляет из себя в то же
время  оригинальный  строй  промышленности.  В основе "организации труда" на
Урале  издавна  лежало  крепостное  право,  которое  и до сих пор, до самого
конца   19-го   века,   дает   о   себе  знать  на  весьма  важных  сторонах
горнозаводского  быта.  Во  времена  оны  крепостное  право  служило основой
высшего  процветания  Урала...  Но  то  же  самое  крепостное право, которое
помогло   Уралу   подняться   так   высоко   в  эпоху  зачаточного  развития
европейского  капитализма,  послужило причиной упадка Урала в эпоху расцвета
капитализма"'.
     В. И. Ленин указывал, что и реформа 1861 года, отмена крепостного права
ничего   не   изменила   в  условиях  жизни  и  труда  на  Урале:  "...самые
непосредственные    остатки   дореформенных   порядков,   сильное   развитие
отработков,   прикрепление   рабочих,   низкая   производительность   труда,
отсталость   техники,   низкая   заработная   плата,   преобладание  ручного
производства,  примитивная  и  хищнически-первобытная эксплуатация природных
богатств  края, монополии, стеснение конкуренции, замкнутость и оторванность
от  общего  торгово-промышленного  движения  времени  - такова общая картина
Урала".
     Картину  упадка и застоя горнозаводского дела на Урале видел и осмыслял
сын  уральского  рабочего  класса  П.  Бажов  Позднее,  в автобиографических
очерках, он рисовал состояние тогдашних заводов Так, о заводе Полевском, где
прошло его детство, писатель вспоминает: "Завод умирал. Давно погасли домны.
Одна  за  другой  гасли  медеплавильни.  С  большими  перебоями на привозном
полуфабрикате   работали   переделочные  цеха".  Марксистская  литература, с
которой в эти годы познакомился молодой народный учитель, помогла ему понять
сущность  трагических  противоречий,  определявших жизнь трудового населения
Урала,  породила  активное  стремление найти из них выход. Предреволюционные
годы  в  жизни П. Бажова были периодом, когда шло его идейное и политическое
формирование, закономерно приведшее будущего писателя уже в 1918 году в ряды
коммунистической партии.
     Октябрь  1917  года знаменует наступление новой эпохи в жизни страны, в
жизни   народа.  П.  Бажов  с  первых  дней  революции  отдается  борьбе  за
утверждение  подлинно народной - советской власти. Добровольцем уходит он на
фронт  и с 1917 по 1921 год участвует в гражданской войне Именно в это время
Бажов  берется за перо: "Вероятно, никаких литературных работ у меня не было
бы,  если  бы  не  революция",  -писал он позднее Он редактирует дивизионную
газету "Окопная правда", пишет очерки, фельетоны, рассказы. Литература сразу
же становится для него оружием бойца.
     В  армии  П.  Бажов  ведет  большую  партийную работу. Он зачисляется в
"особую  советскую  роту  красных  орлов полка", являвшуюся не чем иным, как
группой  военных  политработников  Его назначают начальником информационного
отдела  штаба 29-й дивизии Позднее П Бажов участвует в создании партизанских
отрядов Алтая и Сибири.
     В   1920  году  он  находится  на  партийной  работе,  является  членом
Семипалатинского губкома партии.
     Годы  гражданской  войны,  когда  писатель-большевик  с боями прошел по
Уралу,  Сибири  и Алтаю, - обогатили его яркими, незабываемыми впечатлениями
Он  видит  свой  народ  смелым  и  талантливым в революционном творчестве, в
создании  нового  общества.  В боевых испытаниях мужает и зреет писатель. По
окончании  гражданской  войны П. Бажов остается на газетной работе. Семь лет
(1923-1929)  он  работает  в  "Крестьянской газете" (Свердловск). В качестве
корреспондента разъезжает по уральским деревням и заводам, печатает очерки и
статьи  о  том, как "перешевеливается" старая жизнь. В 1924 году выходит его
первая  книга  -  "Уральские  были",  в  которой  писатель  дает  зарисовки,
воспоминания  о  дореволюционном  быте  Сысертских заводов. "Уральские были"
открывают  цикл  историко-публицистических  очерков  Бажова:  "За  советскую
правду",  о  сибирских  партизанах  -  1926  год; "Бойцы первого призыва", к
истории  полка  Красных  Орлов-1934  год;  "Формирование  на  ходу" (история
Камышловского полка) - 1936 год, и другие.
     Писатель  обдумывает  и  начинает  ряд  литературных  произведений. Под
шутливым   псевдонимом  "Егорша  Колдунков"  выпускает  он  детскую  повесть
"Зеленая   кобылка"   (1939),   в   которой  рассказывает  о  трудовом  быте
горнозаводского  населения  Урала,  о том, как в рабочей среде формировались
чистые,   благородные  характеры.  как  воспитывалось  уважение  к  труду, к
мастерству,  как росли революционные настроения. Позднее Бажов продолжил эту
повесть   второй  автобиографической  книжкой  -  "Дальнее-близкое"  (1949).
Обращаясь  к  прошлому,  писатель  искал в исторических, социальных условиях
жизни  своих  героев  истоки драгоценных черт народного характера, раскрытию
которых  он  посвятил  лучшие  страницы своих произведений Определяя, что же
главное в его детской повести "Зеленая кобылка", он писал:
     "В   библиографических  заметках  отмечают:  "живо,  весело,  занятно и
коротенько  передается  содержание.  Вот  и  все,  а о главном никто даже не
упоминает..   Так   и  быть,  скажу,  "о  чем  мечталось,  когда  писалось".
Приключения  мальчуганов,  помощь  революционеру  -  все  это лишь фабульные
крючочки  и  петельки.  Главным  ставилось  другое  и  совсем  не маленькое.
Хотелось  по-другому  показать  условия  воспитания  ребят в средней рабочей
семье,  в противовес тому, что у нас нередко изображалось. Да, была темнота,
но  не  такая  беспросветная,  как  в  "Растеряевой  улице",  в подъячевских
рассказах  или  даже  чеховских  "Мужиках".  Были  и  нужда  и  материальная
ограниченность,  но  ребята  не слабосильными росли: из них ведь выходили те
мастера и подмастерья, которые играючи ворочали клещами шестипудовые крицы и
подбрасывали в валок тяжелые полосы раскаленного железа.
     ...Ребята  очень  рано  начинали  себя сознавать ответственными членами
семьи.  Пойти на рыбалку значило -"добыть на ушку, а то и на две", сходить в
лес  -  принести  ягод  или  грибов.  Причем  количественные  и качественные
показатели  нередко  проверялись совсем посторонними людьми -"Ну-ка, покажи,
что наловил! Сколько набрал?" - И ты волнуешься, что скажет этот неожиданный
судья.  А  дома  эти  показатели  подвергаются  дополнительному обсуждению .
Разве это не интересные явления общественного воспитания?
     А спорт и соревнование прошлого?
     Спорта  в  привычном  для современного читателя виде не было, но ребята
все  же  знали,  кто  сильнее,  кто ловчей, кто лучше плавает, лучше бегает,
более  меток  не только среди своих ближайших товарищей, но и у "врагов" - в
соседних   улицах.   Ведь  это  же  все  измерялось,  проверялось,  всячески
взвешивалось.  И  еще  "заединщина"  -  это  не обычная школьная дружба, это
явление  не  городское  и  не  сельское,  а  именно  заводское,  своего рода
отражение  в  детской  жизни того, что у взрослых выражалось понятием - наша
смена, человек нашей смены".
     И в очерках "Уральские были", и в детской повести "Зеленая кобылка", и,
позднее,  в  автобиографической  книжке  "Дальнее  -  близкое",  рисуя жизнь
горнозаводского  населения, писатель стремился раскрыть внутренний мир своих
героев,  показать,  как  и  в  чем они, эти уральские мастера, находили силы
противостоять  страшному  давлению подневольной жизни до революции. Сказы П.
Бажова   говорят   о  неиссякаемости  творческих  сил  народа,  о  моральной
стойкости  русских  людей,  которых не мог сломить жестокий социальный гнет,
условия крепостного рабства, а позднее власть голого "чистогана".
     Основной   темой  книги  сказов  "Малахитовая  шкатулка",  над  которой
писатель  работал  с  1936  года  до  последних  дней своей жизни (он умер 3
декабря  1950  года), является тема творческого труда, тема рабочего класса,
показанного- в его историческом и трудовом новаторстве.
     Вся  работа,  предшествовавшая  созданию  этой книги, была для писателя
периодом   исканий,  в  процессе  которых  определялась  основная  тема  его
творчества, выработался тот своеобразный стиль, та особая форма философского
поэтического  сказа,  какие  составляют  характернийшие черты художественной
манеры Бажова.
     Сборник   сказов   "Малахитовая  шкатулка",  объединявший  четырнадцать
произведений,  вышел впервые отдельным изданием в 1939 году. Затем из года в
год  "Малахитовая  шкатулка"  пополнялась  все новыми и новыми сказами. В ее
состав  вошли сборники "Ключ-камень", горные сказки (1942), "Сказы о немцах"
(1943),  цикл  сказов  о русских сталеварах, чеканщиках и т. д. (1944-1945),
"Сказы  о  Ленине"  (1944-1945)  и,  наконец, группа сказов-былей последнего
пятилетия (1945-1950).
     Все  эти  циклы  сказов в их естественном сочетании представляют единое
целое   и  правомерно  объединяются  под  общим  заголовком  -  "Малахитовая
шкатулка".  Книга  принесла  автору всенародную славу. Страна высоко оценила
светлые,  жизнеутверждающие  произведения уральского сказочника. В 1943 году
П.П.Бажов  был  удостоен  высокой  награды  - Сталинской премии. В 1944 году
правительство награждает писателя орденом Ленина.
     Наряду  с  напряженной и плодотворной творческой работой Павел Петрович
отдавал    силы    большой    и    разносторонней   общественно-политической
деятельности.   Он   руководил   Свердловским   отделением  Союза  советских
писателей,  редактировал  альманах  "Уральский  современник",  был делегатом
первой  Всесоюзной  конференции  сторонников мира и неоднократно выступал на
Урале с докладами и статьями в защиту мира.
     В 1946 году 10 февраля, а затем вторично 12 марта 1950 года П. П. Бажов
избирался  от  Красноуфимского  избирательного  округа  депутатом Верховного
Совета СССР.
     П. П. Бажова как писателя создала Октябрьская революция, великая партия
Ленина - Сталина.
     В  сказах  книги  "Малахитовая  шкатулка", обращаясь к прошлому и рисуя
старинный  горнозаводский  Урал,  он  стремился  показать, как формировались
благородные  черты  русского  революционного  характера  и что подготовило и
сделала   возможным   возникновение   социалистического  государства.  Бажов
рассматривал  прошлое  родного  края  с  позиций  победившего революционного
народа,  в  свете  исторического опыта советской страны, строящей коммунизм.
Он неоднократно подчеркивал, что "занимался вопросами старины своего края не
в  качестве  перелицовщика, а пытался осветить эту старину с позиций другого
мировоззрения и старался найти в ней то, что еще не было показано". Писатель
стремился  добиться,  чтобы  заговорил  своим подлинным голосом горнорабочий
Урал,  -  Урал,  обогащенный  опытом  социалистической  революции. Недаром у
Бажова  существенные  -изменения  претерпевает  образ  рассказчика. В ранних
сказах  он выступает как заводской старик, еще захвативший период крепостных
предприятии;   в   сказах   последнего   времени   рассказчик-это   участник
гражданской  войны  и зачинатель стахановского движения. Связь с сегодняшним
днем устанавливается прямая и непосредственная.
     Идейное  звучание сказов "Малахитовой шкатулки" глубоко современно. Эта
книга  поэтически  воспевает труд, превращающийся в творчество. Главная тема
"Малахитовой  шкатулки" воплощена у Бажова в трех частных, ей подчиненных; в
теме  мастерства,  теме  счастья и теме человеческого достоинства. Первой из
них  посвящен  цикл  сказов о мастерах, который занимает центральное место в
творчестве  Бажова.  Основной  мотив  этого цикла - противопоставление труда
творческого - труду ремесленному.
     Истинное  мастерство  -  это  новаторство, а не педантичная ремесленная
добросовестность.    Настоящий    мастер    только   тот,   кто   непрерывно
совершенствуется, кто пролагает новые пути в труде.
     Герой  одного  из  сказов  Бажова  захотел  все  ремесла  "своей рукой"
перепробовать  ("Живинка в деле", 1943). Посмеивались над ним сначала друзья
да  родичи,  а Тимоха все же на своем поставил: ремеслам обучился и в каждом
деле  "до  точки  дошел".  Только  было  это ремесленное знание правил, а не
мастерство.  Понял  это Тимоха, когда попал в выучку к углежогу деду Нефеду.
Принял  тот  его  с лукавым уговором: "От меня тогда уйдешь, как лучше моего
уголь  доводить  навыкнешь". Простое дело у Нефеда - уголь жечь, да победить
старого  мастера Тимоха не смог. А секрет-то был в том, что дело у Нефеда на
месте  не стояло, все вперед двигалось: совершенствовал свою работу Нефед. И
учил  он  Тимоху  "не  книзу  глядеть - на то, что сделано", а "кверху - как
лучше  делать  надо". Учил искать "живинку" в каждом деле. Она ведь "впереди
мастерства бежит и человека за собой тянет. Так-то, друг!"
     Живая  душа  любого  дела,  его  "живинка"  - это неугасимая творческая
мысль,   вечное   стремление   к   совершенствованию.   Истинное  мастерство
определяется  умением  смело, новаторски мыслить. Об этом поэтически говорит
сказ  "Иванко- Крылатко" (1943), рисующий единоборство двух мастеров - немца
Фуйко  Штофа  и  русского  паренька  Иванки  из  семьи старых златоустовских
мастеров.  Состязание  на  лучшую  чеканку  сабель  идет между двумя умелыми
мастерами.  Здесь дано столкновение различных принципов труда - ремесленного
и творческого.
     Немец  Фуйко дело свое знал. Он "руке с инструментом полный хозяин и на
работу  не  ленив". Чистая, четкая у него чеканка, и "позолота без пятна", и
рисунок по правилам, а вот "живым не пахнет". Мастерство его мертво, ибо это
ремесленничество,  не одухотворенное поэтической фантазией. Иное Иванко, это
-  "Мастер  с  полетом".  Он  не боится отступить от затверженных правил, не
боится прибегнуть к смелой творческой выдумке. Иванко учится у самой природы
и  вносит  в  свое  искусство  ее неиссякающую и вечно обновляющуюся поэзию.
Нарисовал  Иванко  на  боевой сабле не пустое украшение, условных коньков, а
таких  коней,  какими  он  знал их в жизни, - стремительных, на полном бегу,
словно крылатых.
     Образ,   созданный  Иванкой  -  крылатые  кони,  -  возмутил  заводских
педантов,  они  прогнали  юношу с завода. Но именно этот рисунок и обнаружил
подлинного  мастера.  Иванко  -  мастер-поэт,  ибо он подымается до образных
обобщений.  Поиски  нового - вот что определяет истинного мастера. Эта мысль
положена в основу и второго мотива того же цикла сказов о мастерах, а именно
мотива   творческих   исканий   художника   в   процессе  воплощения  своего
поэтического замысла.
     Творчество  мастера-поэта  раскрывается  в  сказах Бажова не только как
вдохновенное  озарение,  а  прежде  всего  как познание и труд. От художника
требуется не пассивное созерцание и слепое копирование природы, но овладение
всеми  ее тайнами, проникновение в самую сущность материала. Об этом говорят
сказы  Бажова, и в первую очередь его программные вещи, такие, как "Каменный
цветок" (1938), "Горный мастер" (1939), "Хрупкая веточка" (1940), "Железковы
покрышки" (1942).
     Два  первых  сказа  повествуют о творческих муках, об исканиях молодого
камнереза  Данилы. Задумал мастер воплотить в камне красоту простого лесного
цветка.  Но  не  дается  ему малахитовая чаша, над которой он трудится, и не
радует ее внешняя отделанность. Нет в ней жизни, а следовательно, красоты.
     "То  и  горе,-  жалуется  Данила-мастер, - что похаять нечем. Гладко да
ровно,  узор  чистый...  а  красота  где?  Вон  цветок,  самый  что  ни есть
плохонький,  а  глядишь  на  него  -  сердце  радуется.  Ну, а эта чаша кого
обрадует?" ("Каменный цветок").
     Это  только  ловко  сделанная  вещь, то есть сделанная ремесленно, а не
творчески.  Данила  же стремится, чтобы, глядя на его чашу, люди забывали об
искусстве  мастера и видели простой живой цветок. В этом, по мнению молодого
камнереза,  и заключается истинная сила мастерства. Данила хочет понять свой
материал, "полную силу камня самому поглядеть и людям показать". Но здесь-то
молодой  мастер  и  совершает  ошибку:  он не идет дальше наблюдений, дальше
подражания  природе. Материал подчиняет его себе. Данила не привнес в работу
творческой   выдумки,  поэтической  обобщающей  мысли  и  поэтому-то  терпит
неудачу.
     Посчастливилось  ему  было: в поисках материала для своей чаши нашел он
подходящую  "малахитину".  "Большой  камень-на  руках  не  унести,  и  будто
обделан  вроде  кустика.  Стал оглядывать Данилушко эту находку. Все как ему
надо:  цвет снизу погуще, прожилки на тех самых местах, где требуется... Ну,
все  как  есть".  Но хотя Даниле казалось, что камень "ровно нарочно для его
работы"  создан, - чаша не вышла. Выточил мастер "чашу, как у дурман-цветка,
а  не  то... не живой стал цветок и красоту потерял". Не понимая еще причины
своей  неудачи, молодой мастер обращается за помощью к Малахитнице. "Не могу
больше,-жалуется  Данила  Хозяйке  горы, - измаялся весь, не выходит. Покажи
каменный  цветок".  И  несмотря  на  ее  уговоры  - "может еще попытаешь сам
добиться", - настаивает на своем.
     Не  всякому  дано  видеть  "каменный  цветок". Растет он тайно в горе у
Малахитницы.   Сказочный  образ  "каменного  цветка"  символизирует  красоту
самого  материала,  ту красоту, что заложена природой и в обломке камня, и в
куске  дерева,  -  словом,  в любом материале, какой требует усилий мастера,
чтобы  стать  произведением  искусства  Кто  увидел  "каменный  цветок", тот
"красоту понял" и в силу этого становится "горным мастером".
     "Горные  мастера"  -  выученики  Малахитницы.  Они  живут  и трудятся в
подземных  владениях  Хозяйки  Медной  горы.  Их  труд чудесен, они обладают
умением  придавать  жизненность,  казалось бы, мертвому материалу. Работа их
"от нашей, от здешней, на отличку... У наших змейка, сколь чисто ни выточат,
каменная,  а тут как есть живая. Хребтик черненький, глазки... Того и гляди-
клюнет".
     Исполнилось  желание  Данилы-камнереза,  проник  он  в  тайную  красоту
природы, в красоту самой материи. Но этого оказалось мало. Материал не может
подсказать  всего  того,  что должен найти сам мастер, опираясь не только на
свои  наблюдения  над  природой, но и обязательно на способность к образному
обобщению.
     "- Ну, Данило-мастер, поглядел? - спрашивает Хозяйка.
     - Не найдешь, - отвечает Данилушко, - камня, чтобы так-то сделать.
     -  Кабы ты сам придумал, дала бы тебе такой камень, а теперь не могу. -
Сказала  и  рукой  махнула.  Опять  зашумело, и Данилушко на том же камне, в
ямине-то этой оказался. Ветер так и свистит. Ну, известно, осень".
     Бажов  подчеркивает  первостепенное  значение  человеческой поэтической
выдумки.  Пусть у молодого мастера только родится замысел, "камень ему будет
по его мыслям", - обещает Хозяйка горы.
     В  поэтическом  образе  Хозяйки  Медной  горы  у  Бажова воплощена сама
уральская  Природа,  вдохновляющая  своей  красотой  человека на творчество,
открывающая  ему  свои  сокровенные  тайны.  Фольклорный  образ  Малахитницы
претерпел  здесь существенные изменения. Если в горнорабочих "тайных сказах"
Малахитница - это только хозяйка горных недр, оберегающая свои сокровища, то
у  Бажова  она  является хранительницей секретов высокого мастерства. Больше
того, она - воплощение вечной творческой неудовлетворенности.
     Даниле-камнерезу,  молодому  мастеру,  лишь  начинающему  трудный  путь
творческих  поисков,  противопоставлен  старый  малахитчик  Евлаха  Железко-
мастер, овладевший вершинами своего искусства. Совершенство его мастерства в
том,   что,   глубоко   понимая   сущность   своего  материала  -  малахита,
"радостного камня и широкой силы", Евлаха умеет добиться гармонии между этим
материалом и собственным поэтическим замыслом.
     Фантазией  мастера  был  создан  такой  узор  на малахитовых покрышках,
который, подчеркивая и выявляя характерные внешние особенности малахита: его
неожиданные  причудливые  узоры,  его  меняющуюся  окраску, так определяемую
академиком  Ферсманом  ("Цвета  минералов"):  "то  бирюзово-зеленый,  камень
нежных  тонов, то темно-зеленый с атласным отливом", - раскрывает этим путем
внутреннюю  сущность  малахита,  камня,  в  котором "радость земли собрана".
Смотришь  на малахитовые крышки к альбому, сделанные мастером, и видишь, что
узор  на камне - "как вешняя трава под солнышком, когда ветерком ее колышет.
Так волны по зелени-то и ходят... Однем словом, мастерство!"
     Мастерство  Евлахи  в  том,  что  созданный им поэтический образ вешней
травы  в  солнечный день, который так полно передает ощущение радости жизни,
был найден и раскрыт в самом материале. И произошло это отнюдь не в процессе
механического  копирования  рисунка  самого  камня, а путем создания образа-
обобщения, то есть путем привнесения творческой выдумки.
     Сказы  Бажова утверждают, что воплотить творческую мысль в вещной форме
можно  только,  покорив  материю,  подчинив  ее воле мастера. Человек должен
стать  полновластным  хозяином материала. Сказы Бажова рисуют этого мастера-
победителя.
     С   темой   творческого   труда,   мастерства  в  сказах  Бажова  тесно
переплетается  тема  человеческого счастья. Ей посвящен особый цикл сказов -
старательских, или сказов "о первом добытчике".
     Героем  этого  нового цикла также является рабочий, но уже не камнерез,
чеканщик  или  медеплавильщик,  а  опытный  бывалый  горщик,  тот, что умеет
"видеть  нутро земли", и находит "знаки земных сокровищ". Таковы дедко Ефим,
Кокованя,  Семеныч, Никита Жабрей и другие. Образ опытного рудознатца пришел
в  творчество  Бажова  не из "тайных сказов", а непосредственно из реального
быта  горняков.  Об удачливом старателе-рудобое поговаривали, что он знается
с "тайной силой", дружит с Полозом, Малахитницей - "пособников имеет, да нам
не  сказывает",  "словинку  знает",  "полозов след видел, потому и находит!"
Такого  опытного  горняка, его власть над природой и воспевают сказы Бажова.
Художник  говорит  о  победе человека над природой, над ее "тайными силами",
воплощенными в старательских сказах в большой группе сказочных персонажей. В
цикле  о  мастерах  действовала Малахитница, ее слуги - ящерки, ее ученики -
горные  мастера.  В  новом  цикле появляется гигантский змей Полоз-хранитель
золотых руд, его дочери Змеевки, бабка Синюшка, охраняющая бездонный колодец
с самоцветами, девчоночка Огневушка-Поскакушка да козлик Серебряное копытце.
     Народная  сказочная  фантазия всегда реалистична в своей основе. На это
неоднократно  указывал  А.  М.  Горький,  требуя, чтобы былинные и сказочные
образы не смешивали с религиозно-мистической церковной фантастикой. Сущность
сказочного  народного  образа заключается в том, что отвлеченное соотношение
реальных  явлений  -  понятие,  идея  -  выступает здесь в осязаемой, зримой
материальной  форме.  М.  Горький  указывал, например, что народная фантазия
создала  и  крылатый  образ  ветра:  невидимое движение воздуха олицетворено
видимою быстротою полета птицы. Сказка воплощает понятия в живых персонажах.
Так,  в качестве героев в ней выступают такие идеи, как Правда и Кривда, или
явления природы как, например, Дед-Мороз, Снегурочка, братья Ветры, и т. д.
     Сказочные  герои  Бажова связаны именно с этой здоровой линией народной
фантастики:   они   олицетворяют  реальные  явления  природы.  Золотая  жила
воплощается  в  образе  змея  Полоза, выход углекислой меди или ее разлом по
цвету   и   форме   напоминает   ящерицу,   синий   туман   над   некоторыми
месторождениями  драгоценных камней подсказывает горщику образ бабки Синюшки
и  т.  д.  Фантастика  здесь  не что иное, как красочное, зримое поэтическое
обобщение.
     О  сказочных  персонажах,  о  сказочных  событиях  Бажов всегда говорит
шутливо,  с лукавой усмешкой. Рассказчик у него как бы сначала подсмеивается
над  доверчивым слушателем, причудливо вплетая в были небылицы - не любо, не
слушай,   а   врать   не  мешай;  -  расцвечивает  повествование  красочными
фантастическими  узорами, не забывая, однако, время от времени подсказывать,
как  же  в самом-то деле было. Приказчика Северьяна-убойцу и его "обережных"
погребла под обвалом, конечно, не Малахитница, а сами рабочие ("Приказчиковы
подошвы",  1936).  Выручил  старателя  Левонтия  и его ребятишек не Полоз, а
опытный горшик Семеныч ("Про Великого Полоза", 1936).
     Эта  ироническая  оценка  самим  же  автором сказочного разрешения темы
особенно   явственно   проступает  в  сказе  "Огневушка-Поскакушка"  (1940).
Заблудился  мальчуган  Федюнька в лютую стужу и повстречал Огневушку-хозяйку
верхового  золота,  которое  хранится  в верхних пластах земли. Подарила ему
сказочная  девочка "волшебную" лопату. Лопата старенькая, - говорит Бажов, -
видать,  немало  ею поработано: "изоржавела вся, и черенок расколотый". Но в
ней  чудесные  свойства:  помогла  она  Федюньке зарубки сделать, место, где
золото хранится, - отметить, а кроме того, "в снегу согрела и домой вывела".
Фантастика  событий здесь дается шутливо и легко расшифровывается. "Потянула
тут  лопата  Федюньку  и сразу из снегу выволокла". Но ведь "сперва Федюнька
чуть  не  выпустил  лопату из рук, потом наловчился, и дело гладко пошло..."
Лопатка  потому совершает чудеса, что ею движут человеческие руки. Волшебная
сила,-  заключенная  в  ней,  не что иное, как умелость и сноровка этих рук.
Рядом  со  старым  рудознатцем  в  старательском  цикле сказов Бажова встает
второй  герой - молодой золотоискатель, рудокоп, в котором опытные горщики и
"тайная сила" пробудили ненасытную жажду исканий.
     Это  и  есть  тот  "первый  добытчик", кому посвящен новый цикл сказов.
Таков  мальчуган  Федюнька,  что упрямо ищет и находит Огневушку-Поскакушку;
паренек  Дениско,  которому Никита Жабрей рассказывает о заветном месте, где
водятся золотые самородки, имеющие форму лапотков ("Жабреев ходок", 1942), и
приисковый  рабочий  Илюха,  какого  полюбила  Синюшка  за  смелую и веселую
сноровку  в  труде  ("Синюшкин  колодец", 1939), маленькие старатели - Ланко
Пужанко да Лейко Шапочка ("Голубая змейка", 1945) и многие другие.
     Юным  героям  Бажова  характерна  чистота  помыслов.  Ими  руководит не
жадность,   не  стремление  овладеть  сокровищами,  разбогатеть,  а  желание
проникнуть  в  тайны природы. Посулила Илюхе Синюшка показать свои несметные
сокровища,  но  не  позарился  на них юноша. Он пришел к волшебному колодцу,
потому что слыхал: бабка-то красной девицей оборачивается.
     Испытывает  его Синюшка. Из колодца синий столб выметнул. Вышли одна за
другой  девушки  -  царевна  в  сосну  ростом,  с золотым блюдом, на котором
"песок  золотой,  каменья  дорогие,  самородки  чуть  не по ковриге", за нею
купеческая  дочь  с  подносом из серебра. Но отказывается от этого богатства
Илюха. И только когда обернулась бабка Синюшка простой девчонкой в синеньком
платьице  и  синеньком платочке, да подала ему старое решето, полное ягод, и
сказала:  "Прими-ко,  мил-друг  Илюшенька,  подарочек  от чистого сердца", -
тогда только, заглядевшись в синие девичьи глаза, принял дар Синюшки Илюха.
     Мотив  дружбы  горщиков  с  "тайной силой", а подчас даже любви молодых
старателей,  рудобоев  к  Малахитнице,  Синюшке  поэтически  выражает  новое
отношение  человека  к природе. Человек не преклоняется перед ее тайнами, не
объявляет  их  непознаваемыми. Он не только противостоит силам природы, но и
подчиняет их себе.
     Так,  в  сказах  Бажова, полных юмора и лукавого задора, в своеобразном
переплетении  реального и фантастики воплощается поэзия творческих исканий и
неустанного изучения и познания действительности.
     В  противопоставлении  и  противоборстве  положительных и отрицательных
героев П. Бажов раскрывает тему человеческого достоинства.
     Положительный герой сказов "Малахитовой шкатулки" -это человек труда, и
именно   в   силу  этого  он  обладает  мужеством,  стойкостью  и  моральной
чистотой.  Гордых,  смелых  людей рисует П. Бажов. Его герои видят и глубоко
чувствуют  красоту  труда.  Они непривычны услужать, кланяться, гнуть спину.
Паренька  Данилку взяли в казачки при господском доме: "...табакерку, платок
подать,  сбегать  куда  и  протча. Только у этого сиротки дарования к такому
делу не оказалось". Не вышло из Данилы "хорошего слуги", зато вышел чудесный
мастер ("Каменный цветок").
     Не  кланяются  герои сказов ни барам, ни богатству. Недаром заветная их
мечта,  что  настанет  время  и  "отнимут,  поди-ка, люди у золота его силу"
("Дорогое имячко", 1936).
     Подросток   сирота  Дениска  отказывается  унижаться  перед  загулявшим
золотоискателем  Никитой  Жабреем, который пригоршнями швыряет в толпу ребят
конфета и серебряные рублевки.
     Никита  пробует  сломить  "гордыбаку".  "Выхватил  из-за  пазухи  пачку
крупных  денег  и  хвать  ими  перед Дениском. А тот. видно, тоже парнишка с
норовом,  говорит "...милостинку не собираю, а с собачьего бросу и подавно".
Никита  от таких слов себя потерял: стоит- уставился на Дениска. Потом полез
рукой за голенище, выволок тряпицу, вывернул самородку, - фунтов, сказывают,
на  пять, - и хлоп эту самородку под ноги Дениску, а сам кричит; "Не хвастай
через  силу!  Эту  ты у меня подымешь!" Ну, а Дениско... Не поднял. Поглядел
только  да  сказал:  "Такой бы лапоток самому добыть лестно, а чужого мне ее
надо". Повернулся и пошел" ("Жабреев ходок").
     Уважение  к труду, а не к богатству - характерно и для юноши Дениски, и
для  старого  малахитчика  Евлахи  Железко,  о  котором  известно  было, что
"мастер,  мужик  с пружинкой", такого не купишь, сколько не сули, потому что
"уважает  человек  свое  мастерство.  Дороже  денег  его ставит" ("Железковы
покрышки").
     Сказы   Бажова   показывают,   что  полноценная  человеческая  личность
формируется только в процессе труда.
     Наряду  с  поэтическими  образами  положительных  героев  в сказах даны
сатирические    образы    отрицательных   персонажей.   Это   или   праздные
вырождающиеся   баре-заводовладельцы,   или  лакейские  души  -  приказчики,
надзиратели,   "щегари".   Объединяет   их  общая  черта  -  неспособность и
ненависть к труду.
     О  герое  сказа  "Сочневы камешки" (1937) говорится, что он "смолоду-то
около  господ  терся,  да  за  провинку  выгнали  его.  Ну,  а  зараза эта -
барские-то  блюдья  лизать-у  него  осталась.  Все хотел чем ни на есть себя
оказать.  Выслужиться,  значит.  Ну,  а чем он себя окажет? Грамота малая. С
такой  в  приказные не возьмут. На огненную работу не гож, а в горе и недели
не выдюжит".
     Сочень избрал себе "ремесло по рылу - стал у конторы нюхалкой-наушником
промеж старателей", то есть предателем и доносчиком.
     О   "Северьяне-убойце",   приказчике   из   разорившихся  дворян,  тоже
говорится,  что  в  "заводском  деле  он,  слышь-ко,  вовсе  не мараковал, а
только  мог человека бить" ("Приказчиковы подошвы"). Невежество, ненависть к
труду  и  людям труда разлагают самого Северьяна, превращая его в истязателя
и садиста.
     Северьян,   Ванька  Сочень,  Яшка  Зорко,  Кузька  Двоерылко  и  другие
отрицательные  персонажи  сказов  -  это  люди  ничтожные, никчемные, это, -
пользуясь  горняцким  термином, - "пустая порода". Их внутреннюю сущность П.
Бажов   раскрывает,   прибегнув   к   излюбленному   своему   приему-  вещей
сатирической  метафоре.  Так,  в  сказе  "Приказчиковы подошвы" Хозяйка горы
карает  "Северьяна-убойцу"  за  его  лютые  издевательства над рабочими. Она
обращает  приказчика  в  каменную  глыбу.  Но вот странность: когда пытаются
добраться  до  Северьяна,  убеждаются,  что там, где должно быть его тело, -
одна пустота, хотя вокруг -первосортный малахит. Метафора- "пустая порода" -
обрела вполне материальный образ.
     Гуманизм  сатиры  Бажова  -  воинствующий гуманизм, чуждый благодушия и
слезливой   сентиментальности:   глубокая   вера   в   человека  закономерно
соединяется с большой требовательностью к людям.
     В  сказах  сороковых  годов,  особенно  в  послевоенные  годы, П. Бажов
выдвигает  на  первый  план  тему высокого этического значения человеческого
труда.  "Рудяной  перевал"  (1947),  "Широкое  плечо"  (1948), "Васина гора"
(1946),  "Златоцветень  горы"  (1949),  "Живой огонек" (1950) и другие сказы
этого периода представляют собой обычно "случай из жизни", бытовой эпизод из
рабочей  практики,  который  П.  Бажов  силой  мастерства подымает до уровня
большого   морально-этического   обобщения.   Рассказчиком,  как  и  раньше,
выступает  старый  бывалый  горщик,  он,  оглядываясь  на  пройденный  путь,
подытоживает  опыт,  учит  на  простых, казалось бы, обыденных примерах, как
надо  достойно  жить. Так "Васина гора", по гребню которой проходила граница
заводской  территории,  -  превращается в сказе в обобщенный образ жизненных
трудностей,  испытаний,  неизбежных  в  труде  препятствий,  которые человек
должен  уметь преодолевать. "Вот видишь, - говорит сторож Василий мальчугану
подручному,  -  гора-то  на  дороге силу людскую показывает. Иной по ровному
месту,  может,  весь  свой  век пройдет, а так своей силы и не узнает. А как
случится  ему  на  гору  подняться, вроде нашей, с гребешком, да поглядит он
назад,  тогда  и  поймет,  что  он  сделать может. От этого, глядишь, такому
человеку  в  работе  подмога  и  жить веселее. Ну, и слабого человека гора в
полную  меру  показывает:  трухляк,  дескать,  кислая  кошма, на подметки не
годится".
     Сказ  "Широкое  плечо"  -  на  таком  же  подчеркнуто бытовом примере -
говорит  о силе единства трудящихся людей, о могуществе коллектива, а "Живой
огонек"  - о новом качестве мастерства, которое рождается от того, что "либо
долголетние  рабочие  навыки  хорошо  освещены  наукой,  либо книжные знания
прочно закреплены рабочей практикой".
     Каждый  из новых сказов П. Бажова зовет человека к совершенствованию, к
уяснению  новых  принципов  жизни,  к  их  применению  в  повседневной своей
практике.
     В ряде сказов писатель подходит к изображению современности, поэтически
повествуя  о  том, как новые условия человеческого существования - социализм
-  обуславливают  дальнейшее  развитие и обогащение лучших свойств народного
характера.  "Ныне  вон  многие  народы  дивятся, какую силу показало в войне
наше  государство, -говорит Бажов в сказе "Коренная тайность" (1945),-а того
не  поймут,  что  советский  человек  теперь  полностью  раскрылся.  Ему нет
надобности  свое  самое дорогое в тайниках держать. Никто не боится, что его
труд  будет  забыт,  либо  не оценен в полную меру. Каждый и несет на пользу
общую  кто что умеет и знает. Вот и вышла сила, какой еще не бывало в мире".
Поэтичнейшие  из  своих  сказов  писатель  посвятил  вождям народов Ленину и
Сталину:  "Солнечный  камень" (1942), "Богатырева рукавица" (1944), "Орлиное
перо"  (1945),  "Старых  гор  подаренье" (1946),- стремясь раскрыть сущность
народного  понимания  великих  образов.  Покидают  два  старателя  уральские
заповедные  края,  идут  ходоками  в  Москву  рассказать  Ленину о богатстве
горных  недр  ("Солнечный  камень"). Находят они здесь и поддержку и помощь:
осуществляется   их   заветная  мечта  о  том,  чтобы  стали  эти  богатства
достоянием всего народа.
     Каждый  трудовой  человек  носит  в  своем  сердце  образ  Ленина (сказ
"Орлиное  перо").  И  это  подымает,  возвышает  людей, открывает им в жизни
широкие  просторы  да  новые пути. Так герой сказа - старик-золотоискатель -
повстречался  однажды  в  жизни  с ленинской правдой и понял тогда, что хоть
"трудился  много",  а  не  высоко  все  же  поднялся,  были у него "крылышки
маленькие,  слабые".  А  как  понял  это,  словно всю жизнь свою разглядел с
высоты  орлиного  полета.  Ведь  ленинское  слово  "уму-разуму учит. Чтоб не
больно  гордились  своими крылышками, а к высокому свету тянулись, к большим
смелым делам".
     Сказ  "Старых  гор  подаренье" посвящен сокровенным ожиданиям и чаяниям
народным,  которые  полностью  осуществились  в  наши  дни  под руководством
большевистской  партии и товарища Сталина. Великий вождь "показал народу его
полную  силу",  непобедимым оружием народного единства "разбил всех врагов и
славу народную на самую высокую вершину вывел".
     Об  огромной  проникновенной  любви народа к Ленину и Сталину - великим
учителям  и  защитникам  трудовых  людей  - говорит писатель в своих сказах.
Произведения  П.  Бажова глубоко народны, и не только по содержанию, но и по
форме,  по  языку  и  стилю.  В  сказах  "Малахитовой  шкатулки" нашли яркое
выражение  коренные  особенности  русского  народного языка: его образность,
напевность  и  жизнерадостная  эмоциональная  окраска,  основанная  на столь
свойственном  русскому  человеку  юморе,  то лукаво простодушном, то едком и
язвительном,  пронизывающем  самую  ткань народной речи. Еще великий русский
поэт  Пушкин  писал:  "...отличительная  черта  в наших нравах есть какое-то
веселое  лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться". Это в
полной  мере  определяет  стилевые  особенности  бажовских  сказов.  В своем
творчестве   советский   писатель  возродил  живой  образный  стиль  лукавых
народных   сказочников,   воспринятый   им   от  горнозаводских  сатириков и
балагуров.
     Язык   сказов  Бажова  необычайно  ярок  и  красочен.  Иногда  писатель
выдерживает  описания  в  одной  цветовой тональности. Таков, например, сказ
"Синюшкин  колодец".  "На полянке окошко круглое, а в нем вода, как в ключе,
только  дна  не  видно.  Вода будто чистая, только сверху синенькой тенеткой
подернулась,  и  посредине  паучок сидит, тоже синий". Над водой стоит синий
туман,  из  тумана  возникает старушонка Синюшка: "Платок на голове синий, и
сама  вся  синехонька".  Бабка  эта  колдовская - она "всегда старая, всегда
молодая",  бывает  что  и  юной девушкой обернется: "Платьишко на ней синее,
платок  на голове синий, и на ногах бареточки синие. А пригожая эта девчонка
-  и  сказать  нельзя.  Глаза-звездой, брови-дугой, губы - малина, руса коса
трубчатая через плечо перекинута, а в косе лента синяя".
     Но  чаще  всего  в  сказах дается веселое переплетение красок. Вохряные
блики  и пламенеющая киноварь, певучий синий цвет рядом с мерцающим золотом,
многообразные  оттенки и переливы зеленого и, наконец, контрастные сочетания
черного и белого - такова гамма красок в сказах "Малахитовой шкатулки".
     Цвет  у  Бажова  всегда  выдержан  в  духе  народной живописи, народной
уральской вышивки - цельный, густой, спелый.
     Цветовое  богатство  сказов  Бажова не случайно. Оно порождено красотой
русской  природы,  красотой  Урала. Писатель щедро использовал все богатство
русского   слова,  чтобы  передать  и  многообразие  цветовой  гаммы,  и  ее
насыщенность и сочность, столь характерные для реальной уральской природы.
     Бажов  неустанно  работал  над языком и стилем своих сказов. Если в его
ранних произведениях еще можно обнаружить известные излишества в обыгрывании
особенностей  местного  говора,  в употреблении областных словечек и речений
(это  относится  к  очеркам  "Уральские были", к повести "Зеленая кобылка" и
ряду ранних сказов "Малахитовой шкатулки"), то в дальнейшем писатель, отнюдь
не  порывая  с  народной  речевой  основой  своих  сказов,  отходит  от этих
увлечений и упорно трудится, стремясь достичь все большей ясности и образной
полноты  слова. П. Бажов любил и хорошо знал живую русскую народную речь. Он
рассматривал ее в движении, в непрестанном развитии, внимательно изучал, что
и как в ней отсеивается или закрепляется великим художником - народом.
     Работе  по  расширению словарного состава сказов, по использованию всех
речевых  возможностей  народного  русского  языка  писатель придавал большое
значение.  "Вначале,  когда  приступал  писать  сказы,  - говорил он, - было
легко:  целое  поле свободных слов. А чем дальше, тем труднее. Оглядываешься
на уже написанное. Нельзя одно и то же писать".
     Писатель  остерегался  поспешности,  опрометчивости  в выборе слова. Он
всесторонне   изучал,   взвешивал  слова,  прежде  чем  ввести  их  в  ткань
повествования.
     "Ищу   слова   мучительно   долго",  -признавался  Бажов.  "Над  словом
работаю...  Работа  у  меня  ювелирная..."-шутливо,  но верно определял свой
стиль  писатель.  Он  широко  использовал самые принципы построения народной
речи.  Литературный,  стиль  книги "Малахитовая шкатулка" целиком основан на
метафоричности,  на  органической  образности  народного языка. Из реального
дореволюционного  быта  уральских  горняков  пришли  в  сказы  Бажова  такие
выразительные   слова  и  речения,  как,  например:  "изробленный"  человек,
"изробился"  -в применении к тому, кто потерял силы на работе; "приказчиковы
подлокотники"   -   о   барских   холуях,   прислуживающихся  к  начальству,
"поддувающих"  ему; старательское - "отощал песок", означающее, что исчезло,
иссякло золото, и т. д.
     Народная образность пронизывает всю словесную ткань сказов Бажова, имея
не  только речевое, но часто и сюжетное значение. Так, национальный характер
мышления  своих героев, уральских мастеров, писатель раскрывает, подчеркивая
присущий  им  русский  образный  строй языка. Заводские "судари и присудари"
допытывают веселого мастера Панкрата ("Веселухин ложок", 1943), в чем секрет
его  искусства,  кто ему подсказывает его прославленные расцветки и узоры на
металле.  Насмешливым  лукавством  пронизан  иносказательный  ответ русского
мастера, который поясняет, что мастерство его доступно всякому, у кого "глаз
с  крючочком  да  ухо с прихваткой". Он поясняет: "Глаз такой, что на всяком
месте  что-нибудь  зацепить  может:  хоть  на сорочьем хвосте, хоть на палом
листе,  на  звериной  тропе, в снеговом охлопке. А ухо - которое держит, что
ему  полюбилось.  Ну,  там  мало  ли:  как  рожь звенит, сосна шумит, а то и
травинка шуршит!"
     Яркая  метафорическая речь и породившее ее образное мышление раскрывают
в  русском  мастере  поэта,  умеющего  слышать  и  видеть  природу  во  всем
многообразии ее проявлений. В свойствах народной речи Бажов видит проявление
народного характера. Обращение к речевой образности коренного русского языка
позволяет писателю полноценно выявить идейный замысел своих произведений.
     Язык  и  стиль  сказов  "Малахитовой  шкатулки" основаны на напевности,
живописности,  яркой,  сочной  образности русской народной речи. Автор сумел
широко  использовать  возможность  емкого, меткого, эмоционального народного
слова. Поэтому-то его сказы так богаты по мыслям и разнообразны по языку.
     С  большой  любовью  и  гордостью писатель воспел в них великий русский
народ и радостную красоту русской земли.
     Писатель-большевик  Павел  Петрович  Бажов все свое творчество посвятил
рабочему  классу, поэтически воплотив в образах положительных героев-русских
"умельцев",  новаторов,  идущих  путем  смелых творческих исканий, тех, кто,
никогда не удовлетворяясь достигнутым, совершенствуют свое мастерство.
     Произведения  П.  Бажова освещены великим светом нашего времени, светом
идей  Ленина  -  Сталина. Писатель показал доблестный труд народа-создателя,
его честь, славу и геройство. В этом глубокая органическая народность сказов
Бажова.

     Л. Скорино

*******************************************

        ПРИМЕЧАНИЯ

     Настоящее издание сочинений П. П Бажова печатается в трех томах. Первый
том  состоит в основном из ранних сказов Бажова, написанных и опубликованных
им  в предвоенные годы и частично во время Великой Отечественной войны. Сюда
относятся  циклы полуфантастических сказов: о Хозяйке Медной горы и чудесных
мастерах;  старательские  -  о  Полозе, змеях - хранителях золота и о первых
добытчиках;   легенды   о   старом   Урале.   Второй   том  содержит  сказы,
опубликованные  П. Бажовым в конце войны и в послевоенные годы. Написаны они
в  более  строгой  реалистической  манере, и фантастических персонажей в них
почти  нет.  Тематически  повествование в этих сказах доходит до наших дней.
В  третий  том  входят очерковые и автобиографические произведения писателя,
статьи, письма и архивные материалы.

        МЕДНОЙ ГОРЫ ХОЗЯЙКА
     Сказ  впервые  опубликован  вместе  с  двумя  другими.  - "Про Великого
Полоза" и "Дорогое имячко" - в сборнике "Дореволюционный фольклор на Урале",
Свердловское  областное  издательство,  1936.  Эта  сказы  наиболее близки к
уральскому  горнорабочему  фольклору. Географически они связаны со старинным
Сысертским  горнозаводским округом, "в состав которого, - указывал П. Бажов,
-  входили  пять  заводов:  Сысертский  или  Сысерть-главный  завод  округа,
Полевской  (он же Полевая или Полева) - самый старый завод округа, Северский
(Северна),  Верхний (Верх-Сысертскнй), Ильинский (Нижве-Сысертский).. Вблизи
Полевского  завода было и знаменитейшее медное месторождение крепостной поры
Урала  -  рудник  Гумешки,  иначе  Медная  гора,  или  просто  Гора. С этими
Гумешками,  которые  в  течение  столетия  были жуткой подземной каторгой не
одного  поколения  рабочих,  связана большая часть сказов Полевского района"
(П.  Бажов,  Предисловие  к сказам, печатавшимся в журнале "Октябрь", э 5-6,
1939, стр. 158).
     О Хозяйке Медной горы, о Великом Полозе, о таинственном руднике Гумешки
П.Бажов  слышал  рассказы  и в собственной семье и у заводских стариков. Это
были  опытные  рабочие,  всю  свою  жизнь  отдавшие горной промышленности. К
старости,  когда  они уже "изробились", их из шахт и от медеплавильных печей
переводили  на более легкую работу (в сторожа, лесообъездчики и др.). Они-то
и  являлись  рассказчиками  преданий  о  старых  заводах,  о жизни горняков.
Образ  Хозяйки  Медной  горы или Малахитницы в горно-рабочем фольклоре имеет
различные  варианты:  Горная  матка,  Каменная  девка,  Золотая  баба, девка
Азовка,  Горный  дух,  Горный  старец,  Горный  хозяин  -  (см П.Л. Ермаков,
Воспоминания  горнорабочего,  Свердлгиз,  1947;  Л.  Потапов.  Культ  гор на
Алтае,  журнал  "Советская этнография", э 2, 1946: "Песни и сказы шахтеров",
фольклор     горняков     Шахтинского     района,    Ростовское    областное
книгоиздательство,   1940;   Н.   Дыренкова,  Шорскнй  фольклер,  М-Л.  1940
А.Мисюрев,  Легенды  и  были,  фольклор старых горнорабочих Южной и Западной
Сибири;  -Новосибирск,  1940)-  Все  эти  фольклерные  персонажи  являются -
хранителями  богатств горних недр. Образ Малахитницы -у П.Бажова значительно
сложнее.  Писатель воплотил в ней красоту природы, вдохновляющую человека на
творческие искание.
     Образ   Малахитницы   из  сказов  П.Бажова  широко  вошел  в  советское
искусстве. Он воссоздан на сцене, в живописи и скульптуре. "Образы бажовских
сказов  -  в росписях стен Дворца пионеров в г. Свердловске, Дома пионеров в
г.   Серове,  в  произведениях  кустарной  художественной  промышленности, в
игрушках  для  детей"  (Вл. Бирюков, Певец Урала, газета "Красный курган", 1
февраля 1951 т.). Сказы Бажова воссозданы художниками-палешанами.
     "В  большом белокаменном Дворце Пионеров г. Свердловска целые лабиринты
комнат,  и  в  жаждой  из  них  очень много интересного. Но в одну из комнат
ребята  входят  с  -  радостным  чувством  ожидания чего-то особенного, чуть
таинственного  и  прекрасного.  Это  -  комната бажовских сказов. На высокой
просторной  стене разметала свои длинные косы девушка - Залотой Волос. Рядом
-  зеленоглазая  красавица в тяжелом малахитовом платье Медной горы Хозяйка.
Танцует  на  стене  озорная  рыжая  девчоночка  -  Огневушка-Поскакушка. Так
разрисовали  комнату  мастера  из  Палеха"  ("Пионерская  правда"  10  марта
1950г.)
     Сказ  "Медной  горы  Хозяйка" положил начало целой группе произведений,
объединяемых  образом  Малахитницы.  В  эту  группу, кроме указанного сказа,
входят  еще девять произведений, в том числе; "Приказчиковы подошвы" (1936),
"Сочневы  камешки"  (1937), "Малахитовая шкатулка" (1938), "Каменный цветок"
(1938),  "Горный  мастер"  (1939),  "Две  ящерки"  (1939), "Хрупкая веточка"
(1940), "Травяная западенка" (1940), "Таюткино зеркальце" (1941).

        МАЛАХИТОВАЯ ШКАТУЛКА
     Впервые  опубликован  в 1938 г. (газета "На смену", г. Свердловск. с 18
сентября  -  до  14  ноября  1938  г. и альманах "Уральский современник", г.
Свердловск, кн. 1-я, 1938). Первоначально сказ назывался "Тятино подаренье",
при  подготовке  к  печати  автор заменил это заглавие другим - "Малахитовая
шкатулка".  Замена  оказалась  удачной,  название стало общим для всей книги
сказов,  отмеченной в 1943 г. Сталинской премией второй степени. В передовой
газеты  "Правда" ("Лауреаты сталинских премии", 20 марта 1943 г.) говорится:
"Родина  дорога  нам  и бескрайными голубеющим просторами своими, и широкими
реками,  и  горами,  и народами своими, их говором, их сказами и преданиями.
Народу   нашему   полюбился   старый   уральский  сказочник  П.  Бажов.  Его
"Малахитовая шкатулка" содержит в себе самоцветы народной поэзии.
     Книга "Малахитовая шкатулка" неоднократно переиздавалась Первое издание
вышло  в  г. Свердловске, в 1939 г. Сталинская премия была присуждена автору
за  второе  издание  книги,  вышедшее  в  московском издательстве "Советский
писатель"  в  1942  г.  Третье  издание  -  выпустил  Гослитиздат в 1944 г.;
четвертое  - Свердлгиз, 1944 г.; пятое издание вышло в Москве в издательстве
"Советский  писатель"  в 1947 г.; шестое - выпустил Гослитиздат, М. 1948 г.;
седьмое  -  Свердлгиз,  1949 г.; восьмое - последнее прижизненное издание, в
составления  которого  принимал  участие автор, - выпушено Лениздатом в 1950
г.
     В  1944  г.  книга  была  выпущена  в  Англии.  В  этой  связи П. Бажов
интересовался характером перевода и издания. Он писал: "Ведь и для автора, и
для  сказов,  которые,  как  вам  известно,  партийно  направлены, далеко не
безразлично,  кто  будет  издавать...  Когда  переводят свои, там может быть
порой   и   смешное  в  подыскании  адекватных  выражений,  но  есть  полная
уверенность,  что  извращений  основной  мысли  не  будет,  а ведь в частном
издательстве могут и вверх ногами поставить, а то выделить одну мишуру". (Из
архива П. Бажова. Письмо от 25 февраля 1945 г.)
     Из  зарубежных  изданий  "Малахитовой  шкатулки"  можно  еще  назвать -
"Steinblomsten",  Falken  forlag,  Oslo  (Норвегия),  1946  г,  "La Fleur de
pierre",  Editions  du  Bateau  Ivre  (Франция),  1947  г.;  книга вышла и в
славянских  странах,  в  частности  в  Чехословакии  (1946). Отдельные сказы
опубликованы на китайском языке - журнал "Литература и искусство", Шанхай, э
25. 1946.

        КАМЕННЫЙ ЦВЕТОК
     Впервые  опубликован  в  1938 г. ("Литературная газета" 10 мая 1538 г.;
"Уральский  современник",  кн.  1).  К  этому  сказу  примыкают  два других:
"Горный  мастер",  повествующий  о  невесте  главного  героя первого сказа -
Катерине,  и  "Хрупкая  веточка"  -  о  сыне Катерины и Данилы-камнереза. П.
Бажов задумал четвертый сказ, завершающий историю этой семьи камнерезов.
     Писатель говорил:
     "Собираюсь  закончить  сказ о "Каменном цветке". Мне хочется показать в
нем  преемников  его героя, Данилы, написать об их замечательном мастерстве,
устремлении   в  будущее.  Действие  сказа  думаю  довести  до  наших  дней"
("Вечерняя  Москва",  31  января  1948 г. Беседа П. Бажова с корреспондентом
газеты). Замысел этот остался неосуществленным.
     Сказ "Каменный цветок" был экранизирован в 1946 г. В основу сценария П.
Бажовым  положены  сюжеты двух сказов - "Каменный цветок" и "Горный мастер".
В 1951 г. на сцене театра К.С.Станиславского и Вл.И.Немировича-Данченко была
поставлена опера молодого композитора К. Молчанова "Каменный цветок".

        ГОРНЫЙ МАСТЕР
     Впервые  опубликован  в  1939  г. (газета "На смену", г. Свердловск, ээ
7-10,  12,  13  за 1939 г.; журнал "Октябрь", э 5-6, 1939 г., а также первое
издание  книги  "Малахитовая шкатулка", Свердловское областное издательство,
1939 г.).

        ХРУПКАЯ ВЕТОЧКА
     Сказ впервые напечатан в газете "Уральский рабочий". 22 сентября 1940г.

        ЖЕЛЕЗКОВЫ ПОКРЫШКИ
     Опубликован  впервые  в  литературно-художественном  сборнике  "Говорит
Урал"  (Свердлгиз,  1942),  изданном к 25-летию Октябрьской революции силами
писательской  организации  г. Свердловска и группы московских писателей (см.
газету  "Правда"  от  22  ноября  1942  г.).  Сборник  посвящен героическому
советскому  тылу,  советским  людям,  превратившим  Урал  "в становой хребет
обороны  отечества". Символически звучит концовка опубликованного в сборнике
сказа  П.  Бажова:  "Не беспокойтесь - рабочие руки все могут! Кое в порошок
сомнут,  кое  по  крупинкам  соберут  да  мяконько  прогладят - вот и выйдет
цельный камень небывалой радости. Всему миру на диво. И на поученье - тоже".

        ДВЕ ЯЩЕРКИ
     Впервые  опубликован  в  1939  г.  (журнал "Октябрь", э 5-6, 1939 г., а
также  в первом издании книги "Малахитовая шкатулка", Свердловское областное
издательство, 1939 г.).

        ПРИКАЗЧИКОВ ПОДОШВЫ
     Напечатан  в 1936 г. в журнале "Красная новь", э 11. Сказ "Приказчиковы
подошвы"  по  своему  характеру  принадлежит  к группе вольнолюбивых "тайных
сказов". В них звучал призыв к расправе над жестокими притеснителями рабочих
-  рудничным начальством и заводовладельцамн. К сказу "Приказчиковы подошвы"
тематически  примыкает  еще  несколько  произведений,  таких,  как  "Сочневы
камешки" (1937), "Травяная западенка" (1940), "Таюткино зеркальце" (1941).

        СОЧНЕВЫ КАМЕШКИ
     Напечатан  впервые  в  книге  "Литературный альманах", э 3, Свердловск,
1937 г.

        ТРАВЯНАЯ ЗАПАДЕНКА
     Опубликован впервые в журнале "Индустрия социализма", э 1, 1940 г.

        ТАЮТКИНО ЗЕРКАЛЬЦЕ
     Впервые  напечатан  в  газете  "Уральский  рабочий" 30 марта 1941 г. П.
Бажов   неоднократно  подчеркивал  необходимость  кропотливой  и  тщательной
работы  над  языком  сказов:  "Вот в сказе "Таюткино зеркальце" надо сказать
било   о  надежной  крепи.  Старый  технический  словарь  и  другие  словари
подсказывают  "крепь".  Хорошее  народное  слово.  Но это первое слово. Надо
искать.  Сколько  русских  слов  перебрал!  И нашлось - "переклад", надежная
крепь-    "крепить   двойным   перекладом".   Это   сраэу   почувствуется. С
удовольствием  поставил-  "укрепить двойным перекладом". Горжусь: нашел. Эту
простоту, естественность языка, очень трудно найти". (Из архива П. Бажова).

        КОШАЧЬИ УШИ
     Опубликован  впервые  в 1938 г. в журналах: "Индустрия социализма", э 2
за 1939 г. и "Октябрь", э 5-6 за тот же год.
     В  сказе  дан фантастический образ "земляной кошки". Бажов так объяснял
его   происхождение:  "Образ  земляной  кошки  возник  в  горняцких  сказах,
опять-таки  в связи с природными явлениями. Сернистый огонек появляется там,
где  выходит  сернистый  газ.  Он  походит  на болотный огонек. Но тот стоит
свечкой, прямой, тонкий. А сернистый огонек имеет широкое основание и потому
напоминает  ушко"  (опубликовано  в книге Л. Скорино "Павел Петрович Бажова,
издательство  "Советский  писатель",  1947,  стр.  62). (Вернее сказать, при
широком   основании   он   очень  быстро  сужается  кверху,  из-за  большого
удельного  веса  окислов  серы. Болотные огни, напротив, при сгорании метана
дают более легкие продукты. -прим.ск.)

        ПРО ВЕЛИКОГО ПОЛОЗА
     Впервые  опубликован  в  журнале "Красная новь", э II, 1936 г., затем в
сборнике  "Дореволюционный  фольклор на Урале". Открывает цикл старательских
сказов,  таких,  как  "Змеиный  след" (1939), "Огневушка-Поскакушка" (1940),
"Жабреев  ходок" (1942), "Золотые дайки" (1945) и "Голубая змейка" (1945). В
этих  сказах,  действуют  новые  фантастические  персонажи:  хозяин золота -
Великий  Полоз, его дочери Змеевка, Огневушка, которая указывает на верховое
золото,  и т. д. С помощью этих сказочных образов уральские горняки поясняли
загадочные  явления  природы:  "Например, потерялась золотоносная жила - это
значит,  что  Полоз (огромный змей - хозяин всего зелота в земле)- отвел эту
жилу  в  другое  место...  Золото  внутри  такого плотного камня, как кварц,
объяснялось  тем, что здесь прошла Полозова дочь-Змеевка, и т. д." (П.Бажов,
Предисловие  к сказам, опубликованным в журнале "Октябрь", э 5-6, 1939, стр.
159.  Образ  реального героя сказов так же изменяется в старательском цикле:
здесь  это  уже  не  рудокоп  или мастер-камнерез, а золотоискатель, "первый
добытчик".

        ЗМЕИНЫЙ СЛЕД
     Опубликован  в  сборнике "Малахитовая шкатулка", Свердловское областное
издательство,  1939  г.,  а  также  в  журнале  "Октябрь",  э  5-6,  1939 т.
Является  прямым продолжением сказа "Про Великого Полоза", рисует дальнейшее
развитие   судеб  -  его  героев  -  двух  братьев,  золотоискателей.  Бажов
подчеркивает характер семейного предания, присущий сказу.

        ЖАБРЕЕВ ХОДОК
     Впервые напечатан в сборнике сказов П. Бажова "Ключ-камень", Свердлгиз,
1942.

        ЗОЛОТЫЕ ДАЙКИ
     Опубликован  в  1945  г.  в  журнале "Новый мир", э 8. Об этом сказе П.
Бажов упоминает в письме от 1 сентября того же года:
     "Могу  назвать  очень немного вещей, которые были написаны за последнее
время:    "Круговой    фонарь"    ('печатался    в   "Уральском   рабочем" и
"Краснофлотце"),   "Алмазная   спичка"   ("Уральские  рабочий"  и  "Вечерняя
Москва"),  "Орлиное  перо"  ("Уральский  рабочий"'  и  "Октябрь"),  "Голубая
змейка"  и  "Золотые  дайки"  (еще  не  появились  в печати). Последний сказ
предполагался  началом - специального цикла (о Березовском золотом руднике),
но  думаю,  едва  ли  выйдет:  не  сумел  найти  времени,  чтобы  посидеть в
Березовске месяц-два" (из архива П Бажова).
     Замысел  создании  цикла  сказов  о Березовском золотом руднике остался
неосуществленным.
     В  сказе  "Золотые  дайки"  П.  Бажов  изображает  уральских  кержаков.
Писатель  К.Боголюбов в своих воспоминаниях приводит следующие слова Бажова:
"Правительство  видело в старообрядстве дух протеста, оттого и преследовало.
Конечно,  нельзя  переоценивать  этот момент. Это уже будет щаповщина. Щапов
видел  в  кержаках  чуть ли не революционеров, а не замечал, что в кержацких
общинах  кто побогаче - гнул своих единоверцев в три дуги. Но суть в другом.
У  правительства-то  среди  православных  был-  постоянный  агент- поп. Не у
мужика,  так у бабы мог выведать все тайные масли. А у кержаков нельзя было.
Ни  мужик, ни баба не идут к попу, живут сами по себе, и кто их знает, о чем
они   думают..   Это   верно,  что  шли  за  Пугачевым  кержаки.  А  вот  на
турчаниновских  заводах-  работали только православные, и здесь пугачевцы не
могли  ничего  сделать...  Занятный  факт"  (см.  К.  Боголюбов,  Наш Бажов,
воспоминания,  альманах  "Южный  Урал",  э  5,  1951,  стр.  58-59). В сказе
"Золотые   дайки"   П.   Бажов   рисует   кержацкую   среду,  показывает  ее
неоднородность,   распад   старообрядческих   устоев   под   натиском  новых
общественных  условий.
     Главные герои сказа - это любимые персонажи писателя: первые добытчики,
те, кто открывал новые месторождения, закладывал основу для уральской горной
промышленности.

        ОГНЕВУШКА-ПОСКАКУШКА
     Сказ  опубликован  впервые  в  литературно-художественном  сборнике для
детей  "Морозко",  Свердлгиз,  1940.  Это  произведение принадлежит к группе
сказов "детского тона". П. Бажов указывал, что его сказы заметно распадаются
на  разные  группы:  "детского  тона"  - "Огневушка-Поскакушка", например, и
"взрослого  тона"  -  "Каменный  цветок",  исторические  рассказы  - "Марков
камень".

        ГОЛУБАЯ ЗМЕЙКА
     Сказ  -  той  же  группы,  что  и  "Огневушка-Поскакушка",  "Серебряное
копытце"  и  т.  д.  Опубликован  впервые в издании книжки-малышки в 1945 г.
Свердлгизом.  Над  этим  сказом  П  Бажов работал с 1943 г., хотя сдал его в
печать  лишь  спустя  два  года.  Это  говорит  о творческой взыскательности
писателя.

        КЛЮЧ ЗЕМЛИ
     Первоначальное  название  сказа  - "Ключ камень", изменено писателем на
"Ключ земли". Опубликован впервые в газете "Уральский рабочий" 1 января 1940
г.  В  1946 г., когда писатель был выдвинут кандидатом в депутаты Верховного
Совета  СССР  от  Красноуфимского  избирательного  округа,  сказ  читался на
собрании избирателей в деревне Крылове.
     "После  выступления доверенного лица колхозник Петр Григорьевич Булатов
вспомнил  историю  своей  деревни  и  рассказал  о  ней несколько интересных
случаев.  Кто-то  в  это  время  принес книгу "Малахитовая шкатулка", и тов.
Крохалев обратился к учительнице:
     - Почитайте, Дора Захаровна
     Тов.  Русинова подошла поближе к свету и прочитала сказ "Ключ земли". В
комнате  стало  тихо. Дочитаны последние строки. Поднимается колхозник Павел
Григорьевич Семисынов.
     -  Прочитайте  последние слова еще раз, - говорит он. Несколько голосов
поддерживают предложение. Учительница читает:
     "Есть,  дескать,  камень - ключ земли. До времени его никому не добыть:
ни  простому, ни терпеливому, ни удалому, ни счастливому. А вот, когда народ
по  правильному пути за своей долей пойдет, тогда тому, который передом идет
и народу путь кажет, этот ключ земли сам в руки дастся.
     Тогда  все  богатства земли откроются и полная перемена жизни будет. На
то надейтесь!"
     Разговор  снова  переходит  на родную деревню. Замечательный сказ Павла
Петровича  возбудил у слушателей чувство гордости советской Родиной, где под
руководством  мудрого вождя, отца и учителя товарища Сталина люди нашли ключ
земли,  открывают  все новые и новые богатства, достают из недр бесчисленные
полезные ископаемые.
     -  Мудрый  товарищ Сталин дал нам счастливую жизнь, указал всему народу
правильный  путь.  Этот  ключ  земли  крепко  держит в своих руках советский
народ и с пользой его применяет, - говорит Петр Булатов - В прекрасное время
мы   живем,   хочется  дольше  жить  и  трудиться.  Павел  Петрович  Бажов -
достойный  сын  народа.  Своей  жизнью  он  показывает  яркий пример любви к
Родине,  и  в  день  выборов  мы с радостью отдадим за него свои голоса. Все
дружно  поддерживают  Петра  Григорьевича"  (газета  "Уральский рабочий", 18
января 1946 г.).

        СИНЮШКИН КОЛОДЕЦ
     Впервые  напечатан  в  книге  "Московский альманах", Гослитиздат, 1939.
"Синюшкин  колодец"  принадлежит  к сказам о "первых добытчиках", о тех, кто
умеет  "видеть нутро земли". Об открытиях месторождений самоцветов говорится
и в сказах "Ключ земли" (1940), "Серебряное копытце" (1938).
     В  произведениях  этого  типа  поэтически закреплялись указания опытных
горщиков,  предполагавших наличие богатых залежей в тех или иных местностях.
Так,  в одном из горняцких преданий Хозяйка горы приводит горщика на забытый
Красногорский  рудничок  и  говорит,  что  после  Гумешек это "самое дорогое
место". П Бажов писал:
     "Это мне казалось несообразностью. Гумешки - богатейшее по разнообразию
минералов   месторождение   -   знает   весь   минералогический   мир,   а о
Красногорском  руднике  в  научной  литературе ничего не сказано.. Потом уже
узнал,  что  в  Красногорском  руднике  началась  разработка  золотой  жилы.
Значит,  сказания горняков, несмотря на то, что они часто бывали основаны на
приметах  случайных,  имеют  под  собою  реальную  почву"  (П. Бажов, статья
"Собирание  уральского  рабочего фольклора", газета "Звезда", г. Молотов, 18
июня 1943 г.).
     Когда   "Синюшкин   колодец"   уже   был   написан,   Бажов   продолжал
интересоваться  деталями, освещающими прошлое Зюзельского рудника, о котором
идеть  речь  в  этом сказе, продолжал "докапываться" и искать воспоминания о
нем старых горщиков.
     Сказ  "Синюшкин  колодец" дослужил основой для пьесы кукольного театра,
спектакль  Московского  Кукольного  театра,  поставленный  в  1947  г, носит
название  "Сказы  старого  Урала" и включает две пьесы: "Синюшкин колодец" и
"Золотой волос".

        СЕРЕБРЯНОЕ КОПЫТЦЕ
     Напечатан  сказ  впервые в 1938 г. в альманахе "Уральский современник",
книга 2-я.
     П.  Бажовым  в  соавторстве  с Евг. Пермяком написана пьеса "Серебряное
топытце"   для   детей   младшего   возраста.  Опубликована  она  в  журнале
"Затейник", э 6, М, 1947.

        ЕРМАКОВЫ ЛЕБЕДИ
     Впервые  опубликован в журнале "Техника смене", ээ 9-11, г. Свердловск,
1940.   В   воспоминаниях   уральского   писателя   К.   Боголюбова  имеется
свидетельство о том, что П. Бажов многие годы - собирал материалы о подвигах
прославленных   русских   землепроходцев.  "Глубокое  изучение  Урала  нашло
отражение  и  в  сказах  "Малахитовой шкатулки", - пишет К. Боголюбов. - При
этом   Павел   Петрович   всегда  придерживался  научного  объяснения.  Так,
например,  он отстаивал версию об уральском происхождении Ермака еще задолго
до  опубликования  своих  "Ермаковых  лебедей"  (К.  Боголюбов,  Наш  Бажов,
воспоминания, альманах "Южный Урал", э 5, 1951, ,стр. 58). "Ермаковы лебеди"
дают  новую  оценку  образа  русского  землепроходца, его новое историческое
осмысление,  облеченное  в  форму народной легенды. На тему этого сказа Евг.
Пермяком  написана  пьеса  "Ермаковы  лебеди",  опубликованная  Свердловским
областным издательством в 1942 г.

        ЗОЛОТОЙ ВОЛОС
     Впервые  напечатан  в  детском  альманахе "Золотые зерна", Свердловское
областное   издательство,   1939.   Один  из  немногих  сказов  "Малахитовой
шкатулки",  основанной  на  башкирском  фольклоре.  П.  Бажов  всегда  очень
интересовался  национальным  народным  творчеством  - башкирским, татарским,
киргизским  и  т. д. Однако, как взыскательный художник, он не разрешал себе
пользоваться  этими  материалами  без  тщательного изучения реальной жизни и
быта   народа.  "Думаю,  что  без  бытовой  детали  не  выйдет  живого  ни в
реальности,  ни  в  фантастике,  -  писал П. Бажов. - У меня, например, есть
кой-какие  запасы  по башкирскому фольклору, но я их не пускаю в дело именно
потому,  что чувствую себя слабым в отношении бытовых деталей для этого рода
запасов"  (см.  письмо  от  18  сентября 1945 г.; в выдержках опубликовано в
книге  Л. Скорино "Павел Петрович Бажов", издательство "Советский писатель",
1947, стр. 63).

        ДОРОГОЕ ИМЯЧКО
     Впервые  опубликован  в  сборнике  "Дореволюционный фольклор на Урале",
Свердлгиз,  1936,  затем  в "Литературном альманахе", Свердлгиз, 1936 г. и в
журнале "Красная новь", э 11, 1936 г.
     "Дорогое имячко" - один из первых сказов, созданных писателем.
     Принадлежит  к  группе  сказов-легенд. В эту группу входят, кроме сказа
"Дорогое имячко", также "Золотой волос" (1939) и "Ермаковы лебеди" (1940).



   П.П.Бажов.
   Сказки, том второй

П.П.Бажов. Собрание сочинений в трех томах. Том Второй.

Под общей редакцией В.А. Бажовой, А.А. Суркова, Е.А. Пермяка.
Государственное Издательство художественной литературы, Москва, 1952 г.
OCR:     NVE  ,  2000 г.
* * *
     Во второй том собрания сочинений вошли  более поздние, менее
известные сказы, а также словарь слов и выражений. - ( примечание
сканир. )

*******************************************************

        ТОМ  ВТОРОЙ.
   СОДЕРЖАНИЕ:

 Орлиное перо
 Солнечный камень
 Богатырева рукавица
 Старых гор подаренье
 Иванко Крылатко
 Веселухин ложок
 Коренная тайность
 Алмазная спичка
 Чугунная бабушка
 Хрустальный лак
 Тараканье Мыло
 Шелковая горка
 Живинка в деле
 Васина гора
 Далевое глядельце
 Рудяной перевал
 Золотоцветень горы
 Круговой фонарь
 Широкое плечо
 Аметистовое дело
 Не та цапля
 Живой огонек
 Демидовские кафтаны
 Про главного вора
 Марков камень
 Надпись на камне
 Тяжелая витушка
 Про "водолазов"
 На том же месте
 Медная доля
 Дорогой земли виток
 У старого рудника

 Объяснение отдельных слов, понятий и выражений,
 встречающихся в сказах
 Примечания
 = = = = = = = = = =


        ОРЛИНОЕ ПЕРО

    В деревне Сарапулке это началось. В недавних годах. Вскорости
после гражданской войны. Деревенский народ в те годы не больно грамотен
был. Ну, все-таки каждый, кто за советскую власть, придумывал, чем бы ей
пособить.
    В Сарапулке, известно, от дедов-прадедов привычка осталась в
камешках разбираться. В междупарье, али еще когда свободное время
окажется, старики непременно этими камешками занимались. Про это вот
вспомнили и тоже артелку устроили. Стали графит добывать. Вроде и ладно
пошло. На тысячи пудов добычу считали, только вскоре забросили. Какая
тому причина: то ли графит плохой, то ли цена неподходящая, этого
растолковать не умею. Бросили и бросили, за другое принялись - на Адуй
наметились.
    Адуйское место всякому здешнему хоть маленько ведомо. Там
главная приманка - аквамаринчики да аметистишки. Ну и другое попадается.
Кто-то из артелки похвастал: "Знаю в старой яме щелку с большой
надеждой". Артельщики на это и поддались. Сперва у них гладко пошло. Два
ли, три занорыша нашли. Решеточных! Решетками камень считали. На их
удачу глядя, и другие из Сарапулки на Адуй кинулись: нельзя ли, дескать,
и нам к тому припаиться. Яма большая, - не запретишь. Тут, видно, и
вышла не то фальшь, не то оплошка. Артелка, которая сперва старалась,
жилку потеряла. Это с камешками часто случается. Искали искали, не
нашли. Что делать? А в Березовске в ту пору жил горщик один. В больших
уж годах, а на славе держался. Артельщики к нему и приехали. Обсказали,
в каком месте старались, и просят:
    - Сделай милость, Кондрат Маркелыч, поищи жилку!
    Угощенье, понятно, поставили, словами старика всяко задабривают,
на обещанья не скупятся. Тут еще березовские старатели подошли,
выхваляют своего горщика:
    - У нас Маркелыч на эти штуки дошлый. По всей округе такого не
найдешь!
    Приезжие, конечно, и сами это знают, только помалкивают. Им
наруку такая похвальба: не расшевелит ли она старика. Старик все-таки
наотрез отказывается:
    - Знаю я эти пережимы на Адуе! Глаз у меня теперь их не возьмет.
    Артельщики свой порядок ведут. Угощают старика да наговаривают:
одна надежда на тебя. Коли тебе не в силу, к кому пойти? Старику лестно
такое слушать, да и стаканчиками зарядился. Запошевеливал плечами-то,
сам похваляться стал: это нашел, другое нашел, там место открыл, там
показал. Одним словом, дотолкали старика. Разгорячился, по столу
стукнул:
    - Не гляди, что старый, я еще покажу, как жилки искать!
    Артельщикам того и надо.
    - Покажи, Кондрат Маркелыч, покажи, а мы в долгу не останемся.
От первого занорыша половина в твою пользу.
    Кондрат от этого в отпор.
    - Не из-за этого стараюсь! Желаю доказать, какие горщики бывают,
ежели с понятием который.
    Правильно слово сказано: пьяный похвалился, а трезвому отвечать.
Пришлось Маркелычу на Адуй итти. Расспросил на месте, как жилка шла,
стал сам постукивать да смекать, где потерю искать, а удачи нет.
Артельщики, которые старика в это дело втравили, видят-толку нет, живо
от работы отстали. Рассудили по-своему:
    - Коли Кондрат найти не может, так нечего и время терять.
    Другие старатели, которые около той же ямы колотились, тоже один
за другим отставать стали. Да и время-то подошло покосное. Всякому охота
впору сенца поставить. На Адуйских-то ямах людей, как корова языком
слизнула: никого не видно. Один Кондрат у ямы бьется. Старик, видишь,
самондравный. Сперва-то он для артельщиков старался, а как увидел, что
камень упирается, не хочет себя показать, старик в азарт вошел:
    - Добьюсь своего! Добьюсь!
    Не одну неделю тут старался в одиночку. Из сил выбиваться стал,
а толку не видит. Давно бы отстать надо, а ему это зазорно. Ну, как!
Первый по нашим местам горщик не мог жилку найти! Куда годится? Люди
засмеют. Кондрат тогда и придумал:
    - Не попытать ли по старинке?
    В старину, сказывают, места искали рудознатной лозой да
притягательной стрелой. Лоза для всякой руды шла, а притягательная
стрела - для камешков. Кондрат про это сызмала слыхал, да не больно к тому
приверженность оказывал, - за пустяк считал. Иной раз и посмеивался, а
тут решил попробовать.
    - Коли не выйдет, больше тут и топтаться не стану.
    А правило такое было. Надо наконечник стрелы сперва магнит-
камнем потереть, потом поисковым. Тем, значит, на который охотишься.
Слова какие-то требовалось сказать. Эту заговоренную стрелу пускали из
простого лучка, только надо было глаза зажмурить и трижды повернуться
перед тем, как стрелу пустить.
    Кондрат знал все эти слова и правила, только ему вроде стыдно
показалось этим заниматься, он и придумал пристроить к этому своего не
то внучонка, не то правнучка. Не поленился, сходил домой. Там, конечно,
виду не показал, что по работе незадача. Какие из березовских старателей
подходили с разговором, всех обнадеживал: - на недельку еще сходить
придется.
    Сходил, как полагается, в баню, попарился, полежал денек дома, а
как стал собираться, говорит внучонку:
    - Пойдешь, Мишунька, со мной камешки искать?
    Мальчонку, понятно, лестно с дедушком пойти.
    - Пойду, - отвечает. Вот и привел Кондрат своего внучонка на
Адуй. Сделал ему лучок, стрелу-по всем старинным правилам изготовил,
велел Мишуньке зажмуриться, покрутиться и  стрелять, куда придется.
Мальчонка рад стараться. Все исполнил, как требовалось. До трех раз
стрелял. Только видит Кондрат - ничего путного не выходит. Первый раз
стрела в пенек угодила, второй - в траву пала, третий - около камня
ткнулась и ниже скатилась. Старик по всем местам поковырялся маленько.
Так, для порядка больше, чтоб выполнить все по старинке. Мишунька,
понятно, тем лучком да стрелой играть стал. Набегался, наигрался.
Дедушко покормил его и спать устроил в балагашке, а самому не до сна.
Обидно. На старости лет опозорился. Вышел из балагашка, сидит,
раздумывает, нельзя ли еще как попытать. Тут ему и пришло в голову:
потому, может, стрела не подействовала, что не той рукой пущена.
    - Мальчонка, конечно, несмысленыш. Самый вроде к тому делу
подходящий, а все-таки он не искал, потому и показа нет. Придется,
видно, самому испробовать.
    Заговорил стрелу, приготовил все, как требовалось, зажмурил
глаза, покрутился и спустил стрелу. Полетела она не в ту сторону, где
яма была, а на тропке оказался какой-то проходящий. Идет налегке. На
руке только корзинка корневая, в каких у нас ягоды носят. Подхватил
прохожий стрелу, которая близенько от него упала, и говорит с усмешкой:
    - Не по годам тебе, дедушка, ребячьей забавой тешиться. Не по
годам!
    Кондрату неловко, что его за таким делом застали, говорит
всердцах:
    - Проходи своей дорогой! Тебя не касаемо.
    Прохожий смеется.
    - Как не касаемо, коли чуть стрелой мне в ногу не угодил.
    Подошел к старику, подал стрелу и говорит укорительно, а то со
смешком:
    - Эх, дед, дед! Много прожил, а присловья не знаешь: то не
стрела, коя орлиным пером не оперена.
    Маркелычу этот разговор не по нраву. Сердито отвечает:
    - Нет по нашим местам такой птицы! Неоткуда и перо брать.
    - Неправильно, - говорит, - твое слово. Орлиное перо везде есть, да
только искать-то его надо под высоким светом.
    Кондрат посомневался;
    - Мудришь ты! Над стариком, гляжу, посмеяться надумал, а я ведь
в своем деле не хуже людей разумею.
    - Какое, - спрашивает, - дело?
    Старик тут и распоясался. Всю свою жизнь этому человеку
рассказал. Сам себе дивится, а рассказывает. Прохожий сидит на камешке,
слушает да подгоняет:
    - Так, так, дедушка, а дальше что?
    Кончил старик свой рассказ. Прохожий похвалил:
    - Честно, дед, поработал. Много полезного добыл, а стрелу зачем
пускал?
    Кондрат и это не потаил. Прохожий поглядел этак вприщур, да и
говорит:
    - То-то и есть. Орлиного пера твоей стреле не хватает.
    Кондрат тут вовсе рассердился. Обидно показалось. Всю, можно
сказать, жизнь выложил, а он с перьями своими! Закричал этак сердито:
    - Говорю, нет по нашим местам такой птицы! Не найдешь пера!
Глухой ты, что ли?
    Прохожий усмехнулся, да и спрашивает:
    - Хочешь, покажу?
    Кондрат, понятно, не поверил, а все-таки говорит:
    - Покажи, коли умеешь, да не шутишь. Прохожий тут достал из
корзинки камешек кубастенький. Ростом кулака в два. Сверху и снизу
ровнехонько срезано, а с боков обделано на пять граней. В потемках не
разберешь, какого цвету камень, а по гладкой шлифовке - орлец. На
верхней стороне чуть видны беленькие пятнышки, против каждой грани.
Поставил прохожий этот камешек рядом с собой, задел пальцем одно
пятнышко, и вдруг их светом накрыло, как большим колоколом. Свет яркий-
яркий, с голубым отливом, а что горит - не видно. Световой колокол не
больно высок. Так в три либо четыре человечьих роста. В свету мошкары
вьется видимо-невидимо, летучие мыши шныряют, а вверху пташки пролетают,
и каждая по перышку роняет. Перышки кружатся, на землю падать не
торопятся.
    - Видишь, - спрашивает, - перья?
    - Вижу, - отвечает, - только это вовсе не орлиные.
    - Правильно, не орлиные, а больше воробьиные, - говорит прохожий
и объясняет; - Это твоя жизнь, дед, показана. Трудился много, а крылышки
маленькие, слабые, на таких высоко не подняться. Мошкара глаза забивает,
да еще всякая нечисть мешает. А вот гляди, как дальше будет.
    Задел опять пальцем которое-то пятнышко, и световой колокол во
много раз больше стал. К голубому отливу зеленый примешался. Под ногами
будто первый пласт земли сняли, а вверху птицы пролетают. Пониже утки да
гуси, повыше журавли, еще выше - лебеди. Каждая птица по перу
сбрасывает, и эти перья книзу ровнее летят, потому - вес другой.
    Прохожий еще задел пальцем пятнышко, и световой колокол раздался
и ввысь взлетел. Свет такой, что глаза слепит. Голубым, зеленым и
красным отливает. На земле на две сажени в глубину все видно, а вверху
птицы плывут. Каждая в свету перо роняет. Те перья к земле, как стрелы,
летят и у самого того места, где камешек поставлен, падают. Прохожий
глядит на Кондрата, улыбается светленько и говорит:
    - И выше орла, дед, птицы есть, да показать опасаюсь: глаза у
тебя не выдержат. А пока попытай свою стрелу!
    Подобрал с земли столько-то перьев, живо пристроил, будто век
таким делом занимался, и наказывает старику:
    - Опускай в то место, где жилку ждешь, а зажмуривать глаза да
крутиться не надо.
    Кондрат послушался. Полетела стрела, а яма навстречу ей
раскрылась. Не то что все каменные жилки-ходочки, а и занорыши видно.
Один вовсе большой. Аквамаринов в нем чуть не воз набито, и они как
смеются. Старик, понятно, растревожился, побежал поближе посмотреть, а
свет и погас. Маркелыч кричит:
    - Прохожий, ты где?
    А тот отвечает:
    - Дальше пошел.
    - Куда ты в темень такую? Хитники  пообидеть могут. Неровен час,
еще отберут у тебя эту штуку!- кричит Маркелыч, а прохожий отвечает:
    - Не беспокойся, дед! Эта штука только в моих руках действует да
у того, кому сам отдам.
    - Ты хоть кто такой? - спрашивает Маркелыч.
    А прохожий уж далеко. Едва слышно донеслось:
    - У внучонка спроси. Он знает.
    Мишунька весь этот ночной случай не проспал. Светом-то его
разбудило, он и глядел из балагашка. Как дедушко пришел, Мишунька и
говорит:
    - А ведь это, дедушко, у тебя был Ленин!
    Старик все-таки не удивился.
    - Верно, Мишунька, он. Не зря люди сказывают - ходит он по нашим
местам. Ходит! Уму-разуму учит. Чтоб не больно гордились своими
крылышками, а к высокому свету тянулись. К орлиному, значит, перу.


        СОЛНЕЧНЫЙ КАМЕНЬ

    Против нашей Ильменской каменной кладовухи, конечно, по всей
земле места не найдешь. Тут и спорить нечего, потому - на всяких языках
про это записано: в Ильменских горах камни со всего света лежат.
    Такое место, понятно, мимо ленинского глазу никак пройти не
могло. В 20-м году Владимир Ильич самоличным декретом объявил здешние
места заповедными. Чтоб, значит, промышленников и хитников всяких по
загривку, а сберегать эти горы для научности, на предбудущие времена.
    Дело будто простое. Известно, ленинский глаз не то что по земле,
под землей видел. Ну, и эти горы предусмотрел. Только наши старики-
горщики все-таки этому не совсем верят. Не может, дескать, так быть.
Война тогда на полную силу шла. Товарищу Сталину с фронта на фронт
поспешать приходилось, а тут вдруг камешки выплыли. Без случая это дело
не прошло. И по-своему рассказывают так.
    Жили два артельных брата: Максим Вахоня да Садык Узеев, по
прозвищу Сандугач. Один, значит, русский, другой из башкирцев, а дело у
них одно - с малых лет по приискам да рудникам колотились и всегда
вместе. Большая, сказывают, меж ними дружба велась, на удивленье людям.
А сами друг на дружку нисколько не походили. Вахоня мужик тяжелый,
борода до пупа, плечи ровно с подставышем, кулак - глядеть страшно, нога
медвежья, и разговор густой, буторовый. Потихоньку загудит, и то мух в
сторону на полсажени относит, а характеру мягкого. По пьяному делу,
когда какой заноза раздразнит, так только пригрозит:
    - Отойди, парень, от греха! Как бы я тебя ненароком не стукнул.
    Садык ростом не вышел, из себя тончавый, вместо бороденки семь
волосков, и те не на месте, а жилу имел крепкую. Забойщик, можно
сказать, тоже первой статьи. Бывает ведь так-то. Ровно и поглядеть не на
кого, а в работе податен. Характера был веселого. Попеть, и поплясать, и
на курае подудеть большой охотник. Недаром ему прозвище дали Сандугач,
по-нашему соловей.
    Вот эти Максим Вахоня да Садык Сандугач и сошлись в житье на
одной тропе. Не все, конечно, на казну да хозяев добывали. Бывало и сам-
друг пески перелопачивали, - свою долю искали. Случалось и находили, да
в карманах не залежалось. Известно, старательскому счастью одна дорога
была показана. Прогуляют все, как полагается, и опять на работу, только
куда-нибудь на новое место: там, может, веселее.
    Оба бессемейные. Что им на одном месте сидеть! Собрали котомки,
инструмент прихватили - и айда.
    Вахоня гудит:
    - Пойдем, поглядим, в коем месте люди хорошо живут.
    Садык веселенько шагает да посмеивается:
    - Шагай, Максимка, шагай! Новым мистам залотой писок сама рукам
липнет. Дарогой каминь барадам скачит. Один раз твой барада полпуда
станит.
    - У тебя, небось, ни один не задержится,- отшучивался Вахоня и
лешачиным обычаем гогочет: хо-хо-хо!
    Так вот и жили два артельных брата. Хлебнули сладкого досыта:
Садык в работе правый глаз потерял, Вахоня на левое ухо совсем не
слышал.
    На Ильменских горах они, конечно, не раз бывали.
    Как гражданская война началась, оба старика в этих же местах
оказались. По горняцкому положению, конечно, оба по винтовке взяли и
пошли воевать за советскую власть. Потом, как Колчака в Сибирь отогнали,
политрук и говорит:
    - Пламенное, дескать, вам спасибо, товарищи-старики, от лица
советской власти, а только теперь, как вы есть инвалиды подземного
труда, подавайтесь на трудовой фронт. К тому же, - говорит, - фронтовую
видимость нарушаете, как один кривой, а другой глухой.
    Старикам это обидно, а что поделаешь? Правильно политрук сказал
- надо поглядеть, что на приисках делается. Пошли сразу к Ильменям, а
там народу порядком набилось, и все хита самая последняя. Этой ничего не
жаль, лишь бы рублей побольше зашибить. Все ямы, шахты живо засыплет,
коли выгодно покажется. За хитой, понятно, купец стоит, только себя не
оказывает, прячется. Заподумывали наши старики - как быть? Сбегали в
Миас, в Златоуст, обсказали, а толку не выходит. Отмахиваются:
    - Не до этого теперь, да и на то главки есть. Стали спрашивать
про эти главки, в голове муть пошла. По медному делу - одна главка, по
золотому - другая, по каменному - третья. А как быть, коли на Ильменских
горах все есть. Старики тогда и порешили.
    - Подадимся до самого товарища Ленина. Он, небось, найдет время.
    Стали собираться, только тут у стариков рассорка случилась.
Вахоня говорит: для показу надо брать один дорогой камень, который в
огранку принимают. Ну, и золотой песок тоже. А Садык свое заладил:
всякого камня образец взять, потому дело научное.
    Спорили, спорили, на том договорились: каждый соберет свой
мешок, как ему лучше кажется.
    Вахоня расстарался насчет цирконов да фенакитов. В Кочкарь
сбегал, спроворил там эвклазиков синеньких да розовых топазиков.
Золотого песку тоже. Мешочек у него аккуратный вышел и камень все -
самоцвет. А Садык наворотил, что и поднять не в силах. Вахоня грохочет:
    - Хо-хо-хо. Ты бы все горы в мешок забил! Разберись, дескать,
товарищ Ленин, которое к делу, которое никому не надо.
    Садык на это в обиде.
    - Глупый,-говорит,-ты, Максимка, человек, коли так бачку Ленина
понимаешь. Ему научность надо, а базарная цена камню - наплевать.
    Поехали в Москву. Без ошибки в дороге, конечно, не обошлось. В
одном месте Вахоня от поезда отстал. Садык хоть и всердцах на него был,
сильно запечалился, захворал даже. Как-никак всегда вместе были, а тут
при таком важном деле разлучились. И с двумя мешками камней одному
хлопотно. Ходят, спрашивают, не соль ли в мешках для спекуляции везешь?
А как покажешь камни, сейчас пойдут расспросы, к чему такие камни, для
личного обогащения али для музея какого? Одним словом, беспокойство.
    Вахоня все-таки как-то исхитрился, догнал поезд под самой
Москвой. До того друг другу обрадовались, что всю вагонную публику до
слез насмешили: обниматься стали. Потом опять о камнях заспорили,
который мешок нужнее, только уж помягче, с шуткой. Как к Москве
подъезжать стали, Вахоня и говорит:
    - Я твой мешок таскать буду. Мне сподручнее и не столь смешно.
Ты поменьше, и мешок у тебя будет поменьше. Москва, поди-ко, а не Миас!
Тут порядок требуется.
    Первую ночь, понятно, на вокзале перебились, а с утра пошли по
Москве товарища Ленина искать. Скоренько нашли и прямо в Совнарком с
мешками ввалились. Там спрашивают, что за люди, откуда, по какому делу.
    Садык отвечает:
    - Бачка Ленин желаим каминь казать.
    Вахоня тут же гудит:
    - Места богатые. От хиты ухранить надо. Дома толку не добились.
Беспременно товарища Ленина видеть требуется.
    Ну, провели их к Владимиру Ильичу. Стали они дело обсказывать,
торопятся, друг дружку перебивают.
    Владимир Ильич послушал, послушал и говорит:
    - Давайте, други, поодиночке. Дело, гляжу, у вас
государственное, его понять надо.
    Тут Вахоня, откуда и прыть взялась, давай свои дорогие камешки
выкладывать, а сам гудит: из такой ямы, из такой шахты камень взял, и
сколько он на рубли стоит.
    Владимир Ильич и спрашивает:
    - Куда эти камни идут?
    Вахоня отвечает - для украшения больше. Ну, там перстни, серьги,
буски и всякая такая штука. Владимир Ильич задумался, полюбовался
маленько камешками и сказал:
    - С этим погодить можно.
    Тут очередь до Садыка дошла. Развязал он свой мешок и давай
камни на стол выбрасывать, а сам приговаривает:
    - Амазон-каминь, калумбит-каминь, лабрадор-каминь ..
    Владимир Ильич удивился:
    - У вас, смотрю, из разных стран камни.
    - Так, бачка Ленин! Правда говоришь. Со всякой стороны каминь
сбежался. Каменный мозга каминь, и тот есть. В Еремеевской яме солничный
каминь находили.
    Владимир Ильич тут улыбнулся и говорит:
    - Каменный мозг нам, пожалуй, ни к чему. Этого добра и без горы
найдется. А вот солнечный камень нам нужен. Веселее с ним жить.
    Садык слышит этот разговор и дальше старается:
    - Потому, бачка Ленин, наш каминь хорош, что его солнышком
крепко прогревает. В том месте горы поворот дают и в степь выходят.
    - Это, - говорит Владимир Ильич, - всего дороже, что горы к
солнышку повернулись и от степи не отгораживают.
    Тут Владимир Ильич позвонил и велел все камни переписать и самый
строгий декрет изготовить, чтоб на Ильменских горах всю хиту прекратить
и место это заповедным сделать. Потом поднялся на ноги и говорит:
    - Спасибо вам, старики, за заботу. Большое вы дело сделали!
Государственное! - И руки им, понимаешь, пожал.
    Ну, те, понятно, вне ума стоят. У Вахони вся борода слезами как
росой покрылась, а Садык бороденкой трясет да приговаривает:
    - Ай, бачка Ленин! Ай, бачка Ленин!
    Тут Владимир Ильич написал записку, чтоб определить стариков
сторожами в заповедник и пенсии им назначить.
    Только наши старики так и не доехали до дому. По дорогам в ту
пору, известно, как возили. Поехали в одно место, а угадали в другое.
Война там, видно, кипела, и, хотя один был глухой, а другой кривой, оба
снова воевать пошли.
    С той поры об этих стариках и слуху не было, а декрет о
заповеднике вскорости пришел. Теперь этот заповедник Ленинским зовется.


        БОГАТЫРЕВА РУКАВИЦА
    Из уральских сказов о Ленине

    В здешних-то местах раньше простому человеку никак бы не
удержаться: зверь бы заел либо гнус одолел. Вот сперва эти места и
обживали богатыри. Они, конечно, на людей походили, только сильно
большие и каменные. Такому, понятно, легче: зверь его не загрызет, от
оводу вовсе спокойно, жаром да стужей не проймешь, и домов не надо.
    За старшего у этих каменных богатырей ходил один, по названью
Денежкин. У него, видишь, на ответе был стакан с мелкими денежками из
всяких здешних камней да руды. По этим рудяным да каменным денежкам тому
богатырю и прозванье было.
    Стакан, понятно, богатырский - выше человеческого росту, много
больше сорокаведерной бочки. Сделан тот стакан из самолучшего
золотистого топаза и до того тонко да чисто выточен, что дальше некуда.
Рудяные да каменные денежки насквозь видны, а сила у этих денежек такая,
что они место показывают.
    Возьмет богатырь какую денежку, потрет с одной стороны, - и
сразу место, с какого та руда либо камень взяты, на глазах появится. Со
всеми пригорочками, ложками, болотцами,-примечай, знай. Оглядит
богатырь, все ли в порядке, потрет другую сторону денежки, - и станет то
место просвечивать. До капельки видно, в котором месте руда залегла и
много ли ее. А другие руды либо камни сплошняком кажет. Чтоб их
разглядеть, надо другие денежки с того же места брать.
    Для догляду да посылу была у Денежкина богатыря каменная птица.
Росту большого, нравом бойкая, на лету легкая, а обличье у ней сорочье -
пестрое. Не разберешь, чего больше намешано: белого, черного али
голубого. Про хвостовое перо говорить не осталось, - как радуга в смоле,
а глаз агатовый в веселом зеленом ободке. И сторожкая та каменная сорока
была. Чуть кого чужого заслышит, сейчас заскачет, застрекочет, богатырю
весть подает.
    Смолоду каменные богатыри крутенько пошевеливались. Немало они
троп протоптали, иные речки отвели, болота подсушили, вредного зверья
поубавили. Им ведь ловко: стукнет какую зверюгу каменным кулаком, либо
двинет ногой - и дыханья нет. Одним словом, поработали.
    Старшой богатырь нет-нет и гаркнет на всю округу:
    - Здоровеньки, богатыри? А они подымутся враз, да и загрохочут:
    - Здоровы, дядя Денежкин, здоровы!
    Долго так-то богатыри жили, потом стареть стали. Покличет их
старшой, а они с места сдвинуться не могут. Кто сидит, кто лежмя лежит,
вовсе камнями стали, богатырского оклику не слышат. И сам Денежкин
отяжелел, мохом обрастать стал. Чует, - стоять на ногах не может. Сел на
землю, лицом к полуденному солнышку, присугорбился, бородой в коленки
уперся, да и задремал. Ну, все-таки заботы не потерял. Как заворошится
каменная сорока, так он глаза и откроет. Только и сорока не такая резвая
стала. Тоже, видно, состарилась.
    К этой поре и люди стали появляться. Первыми, понятно, охотники
забегать стали, как тут вовсе приволье было. За охотниками пахарь
пришел. Стал деревья валить да деревни ставить. Вскорости и такие
объявились, кои по горам да ложкам землю ковырять принялись, не положено
ли тут чего на пользу. Эти живо прослышали насчет топазового стакана с
денежками и стали к нему подбираться.
    Первый-то, кто на это диво набрел, видать, из простодушных
случился. Он только на веселые камешки польстился. Набрал их всяких:
желтеньких, зеленых, вишневых. Ну, и открыл места, где такие камешки
водятся.
    За этим добытчиком другие потянулись. Больше норовят тайком один
от другого. Известно, жадность людская: охота все богатство на себя
одного перевести.
    Прибегут такие, видят - старый богатырь вовсе утлый, чуть живой
сидит, а все-таки вполглаза посматривает. Топазовый стакан полнехонек
рудяными да каменными денежками и закрыт богатыревой рукавицей, а на ней
каменная сорока поскакивает, беспокоится. Добытчикам, понятно, страшно,
они и давай старого богатыря словами обхаживать.
    - Дозволь, родимый, маленько денежек взаймы взять. Как справлюсь
с делом, непременно отдам. Убери свою сороку.
    Старик на эти речи ухмыльнется и пробурчит, как гром по далеким
горам:
    - Бери сколь надобно, только с уговором, чтоб народу на пользу.
    И сейчас своей птице знак подает.
    - Посторонись, Стрекотуха.
    Каменная сорока легонько подскочит, крыльями взмахнет и на левое
плечо богатыря усядется да оттуда и уставится на добытчика.
    Добытчики хоть оглядываются на сороку, а все-таки рады, что с
места улетела. Про рукавицу, чтоб богатырь снял ее, просить не
насмеливаются: сами, дескать, как-нибудь одолеем это дело. Только она -
эта богатырева рукавица - людям невподъем. Вагами да ломами ее
отворачивать примутся. В поту бьются, ничего не щадят. Хорошо, что
топазовый стакан навеки сделан - его никак не пробьешь.
    Ну, все-таки сперва и на старика поглядывают и на сороку
озираются, а как маленько сдвинут рукавицу да запустят руки в стакан,
так последний стыд потеряют. Всяк норовит ухватить побольше, да такие
денежки выбирают, кои подороже кажутся. Иной столько нахапает, что
унести не в силу. Так со своей ношей и загибнет.
    Старый Денежкин эту повадку давно на примету взял. Нет-нет и
пошлет свою сороку.
    - Погляди-ко, Стрекотуха, далече ли тот ушел, который два
пестеря денежек нагреб.
    Сорока слетает, притащит обратно оба пестеря, ссыплет рудяные
денежки в топазовый стакан, пестери около бросит, да и стрекочет:
    - На дороге лежит, кости волками оглоданы.
    Богатырь Денежкин на это и говорит:
    - Вот и хорошо, что принесла. Не на то нас с тобой тут
поставили, чтоб дорогое по дорогам таскалось. А того скоробогатка не
жалко. Все бы нутро земли себе уволок, да кишка порвалась.
    Были, конечно, и удачливые добытчики. Немало они рудников да
приисков пооткрывали. Ну, тоже не совсем складно, потому - одно
добывали, а дороже того в отвалы сбрасывали.
    Неудачливых все-таки много больше пришлось. С годами все тропки
к Денежкину-богатырю по человечьим костям приметны стали. И около
топазового стакана хламу много развелось. Добытчики, видишь, как
дорвутся до богатства, так первым делом свой инструментишко наполовину
оставят, чтоб побольше рудяных денег с собой унести. А там, глядишь,
каменная сорока их сумки-котомки, пестери да коробья обратно притащит,
деньги в стакан ссыплет, а сумки около стакана бросит. Старик Денежкин
на это косился, ворчал:
    - Вишь, захламили место. Стакана вовсе не видно стало. Не сразу
подберешься к нему. И тропки тоже в нашу сторону все испоганили.
Настоящему человеку по таким и ходить-то, поди, муторно.
    Убирать кости по дороге и хлам у стакана все-таки не велел.
Говорил сороке:
    - Может, кто и образумится, на это глядя. С понятием к богатству
подступит.
    Только перемены все не было. Старик Денежкин иной раз жаловался:
    - Заждались мы с тобой, Стрекотуха, а все настоящий человек не
приходит.
    Когда опять уговаривать сороку примется:
    - Ты не сомневайся, придет он. Без этого быть невозможно.
Крепись как-нибудь.  Сорока на это головой скоренько запокачивает:
    - Верное слово говоришь. Придет!
    А старик тогда и вздохнет:
    - Передадим ему все по порядку - и на спокой.
    Раз так-то судят, вдруг сорока забеспокоилась, с места слетела и
засуетилась, как хозяйка, когда она гостей ждет.  Оттащила  все
старательское барахло в сторону от стакана, очистила место, чтоб
человеку подойти, и сама без зову на левое плечо богатырю взлетела,
да и  прихорашивается.
    Денежкин-богатырь от этой пыли чихнул. Ну, понял, к чему это, и
хоть разогнуться не в силах, все-таки маленько подбодрился, в полный
глаз глядеть стал и видит: идет по тропке человек, и никакого при нем
снаряду - ни каелки то есть, ни лопатки, ни ковша, ни лома. И не
охотник, потому - без ружья. На таких, кои по горам с молотками да
сумками ходить стали, тоже не походит. Вроде как просто любопытствует,
ко всему приглядывается, а глаз быстрый. Идет скоренько. Одет по-
простому, только на городской лад. Подошел поближе, приподнял свою
кепочку и говорит ласково:
    - Здравствуй, дедушка богатырь!
    Старик загрохотал по-своему:
    - Здравствуй, мил-любезный человек. Откуда, зачем ко мне
пожаловал?
    - Да вот,-отвечает, - хожу по земле, гляжу, что где полезное
народу впусте лежит и как это полезное лучше взять.
    - Давно, - говорит Денежкин, - такого жду, а то лезут
скоробогатки. Одна у них забота, как бы побольше себе захватить. За
золотишком больше охотятся, а того соображения нет, что у меня много
дороже золота есть. Как мухи из-за своей повадки гинут, и делу помеха.
    - А ты, - спрашивает, -при каком деле, дедушка, приставлен?
    Старый богатырь тут и объяснил все, - какая, значит, сила
рудяных да каменных денежек. Человек это выслушал и спрашивает:
    - Поглядеть из своей руки можно?
    - Сделай, - отвечает, - милость, погляди. И сейчас же сбросил
свою рукавицу на землю. Человек взял горсть денежек, поглядел, как они
место доказывают, ссыпал в стакан и говорит:
    - Умственно придумано. Ежели с толком эти знаки разобрать, всю
здешнюю землю наперед узнать можно. Тогда и разбирай по порядку.
    Слушает это Денежкин-богатырь и радуется, гладит сороку на плече
и говорит тихонько:
    - Дождались, Стрекотуха, настоящего, с понятием. Дождались! Спи
теперь спокойно, а я сдачу объявлю.
    Усилился и загрохотал вовсе по-молодому на всю округу:
    - Слушай, понимающий, последнее слово старых каменных гор. Бери
наше дорогое на свой ответ. И то не забудь. Под верховым стаканом в
земле изумрудный зарыт. Много больше этого. Там низовое богатство
показано. Может, когда и оно народу понадобится.
    Человек на это отвечает:
    - Не беспокойся, старина. Разберем как полагается. Коли при
своей живности не успею, надежному человеку передам. Он не забудет и все
устроит на пользу народу. В том не сомневайся. Спасибо за службу да за
добрый совет.
    - Тебе спасибо на ласковом слове. Утешил ты меня, утешил, -
говорит старый богатырь, а сам глаза закрыл и стал гора горой. Кто его
раньше не знал, те просто зовут Денежкин камень. На левом скате горы
рудный выход обозначился. Это где сорока окаменела. Пестренькое место.
Не разберешь, чего там больше: черного ли, али белого, голубого. Где
хвостовое перо пришлось, там вовсе радуга смолой побрызгана, а черного
глаза в веселом зеленом ободке не видно, - крепко закрыт. И зовется то
место - урочище Сорочье.
    Человек постоял еще, на сумки-пестери, ломы да лопаты покосился
и берет с земли богатыреву рукавицу, а она каменная, конечно, тяжелая, в
три, либо четыре человечьих роста. Только человек и сам на глазах
растет. Легонько, двумя перстами поднял богатыреву рукавицу, положил на
топазовый стакан и промолвил:
    - Пусть полежит вместо покрышки. Все-таки баловства меньше, а
приниматься за работу тут давно пора. Забывать старика не след. Послужил
немало и еще пригодится.
    Сказал и пошел своей дорогой прямо на полночь. Далеконько ушел,
а его все видно. Ни горы, ни леса заслонить не могут. Ровно, чем дальше
уходит, тем больше кажется.


        СТАРЫХ ГОР ПОДАРЕНЬЕ

    Это ведь не скоро разберешь, где старое кончается, где новое
начинается. Иное будто вчера делано, а думка от дедов-прадедов пришла.
Не разделишь концы-то. Недавно вон у нас на заводе случай вышел. Стали
наши заводские готовить оружие в подарок первому человеку нашей земли.
Всяк, понятно, старался придумать как можно лучше. Без спору не
обошлось. В конце концов придумали такое, что всем по душе пришлось и
совсем за новое показалось. Старый мастер, когда ему сказали: форма
такая, разделка полосы этакая, узор такой,- похвалил выдумку, а потом и
говорит:
    - Если эту ниточку до конца размотать, так, пожалуй, дойдешь до
старого сказа. Не знаю только, башкирский он или русский.
    По нашим местам в этом деле - и верно - смешицы много. Бывает,
что в русской семье поминают бабку Фатиму, а в башкирской, глядишь,
какая-нибудь наша Маша-Наташа затесалась. Известно, с давних годов
башкиры с русскими при одном деле на заводах стояли, на рудниках да на
приисках рядом колотились. При таком положении немудрено, что люди и
песней, и сказкой, да и кровями перепутались. Не сразу разберешь, что
откуда пришло. Привычны у нас к этому. Никто за диво не считает. А про
сказ стали спрашивать. Старый мастер отказываться не стал.
    - Было, - говорит, - еще в те годы, как я вовсе молодым
парнишкой на завод поступил. С полсотни годов с той поры прошло.
    В цеху, где оружие отделывали да украшали, случилась нежданная
остановка. Позолотчики оплошали: до того напустили своих едучих зеленых
паров, что всем пришлось на улицу выбежать. Ну, прокашлялись,
прочихались, отдышались и пристроились передохнуть маленько. Кто цыгарку
себе свернул на тройной заряд, кто трубку набил с верхушкой, а кто и
просто разохотился на голубой денек поглядеть. Уселись, как пришлось, и
завели разговор. Рисовщик тогда у нас был. Перфишей звали. По мастерству
из средненьких, а горячий и на чужую провинку больше всех пышкал. Такое
ему и прозванье было - Перфиша Пышкало. Он, помню, и начал разговор.
Сперва на позолотчиков принялся ворчать, да видит, - остальные
помалкивают, потому всяк про себя думает: с кем ошибки не случается.
Перфиша чует, - не в лад пошло, и переменил разговор. Давай ругать
эфиопского царя:
    - Такой-сякой! И штаны-то, сказывают, в его державе носить не
научились, а мы из-за него задыхайся.
     Другие урезонивали Перфишу:
    - Не наше дело разбирать, какой он царь. Заказ кабинетский,
первостатейный, и должны мы выполнить его по совести, чтоб не стыдно
было наше заводское клеймо поставить.
    Перфиша все-таки не унимается:
    - Стараемся, как для понимающего какого, а что он знает, твой
эфиопский царь. Наляпать попестрее да поглазастее - ему в самый раз, и
нам хлопот меньше.
    Тут кто-то из молодых стал рассказывать про Эфиопию. Сторона,
дескать, жаркая и не очень чтоб грамотная, а себя потерять не желает. На
нее другие, больно грамотные, давно зубы точат, а она не поддается. И
царь у них, по-тамошнему негус, в том деле заодно с народом. А веры они,
эти эфиопы, нашей же, русской. Потому, видно, и придумали кабинетские
подарок в Эфиопию послать.
    С этого думки у людей и пошли по другим дорожкам. Всем будто
веселее стало. По-хорошему заговорили об эфиопах:
    - Настоящий народ, коли себя отстоять умеет. А что одежда по-
другому против нашего, так это пустяк. Не по штанам человеку честь.
    Перфиша видит, - разговор вовсе не в ту сторону пошел, захотел
поправиться, да и ляпнул:
    - Коли так, то надо бы этому царю не меч сделать, а шашку, на
манер той, какая, сказывают, у Салавата была.
    Тут Митрич, самый знаменитый по тем годам мастер, даже руками
замахал:
    - Что ты, Перфиша, этакое, не подумавши, говоришь. Деды-то наши,
поди, не на царя ту шашку задумали.
    Наш брат - молодые, кто про эту штуку не слыхал, - начали
просить:
    - Расскажи, дедушка Митрич? - А старик и не отговаривался:
    - Почему не рассказать, если досуг выдался. Тоже ведь сказы не
зря придуманы. Иные - в покор, иные - в наученье, а есть и такие, что
вместо фонарика впереди. Вот слушайте.
    Сперва в том сказе о Салавате говорится, что за человек был.
Только по нашим местам об этом рассказывать нет надобности, потому как
про такое все знают. Тот самый Салават, который у башкир на самой
большой славе из всех старинных вожаков. При Пугачеве большую силу имел.
Прямо сказать, правая рука. По письменности, сказывают, Салавата казнили
царицыны прислужники, только башкиры этому не верят. Говорят, что
Салават на Таганай ушел, а оттуда на луну перебрался. Так вот с этим
Салаватом такой случай вышел.
    Едет он раз близко здешних мест со своим войском. Дорога по
ложку пришлась. Место узкое. Больше четырех конников в ряд не войдет.
Салават по своему обычаю впереди. Вдруг на повороте выскочил вершник. В
башкирских ичигах, в бешмете, а шапка русская - с высоким бараньим
околышем, с суконным верхом. И обличьем этот человек на русскую стать -
с кудрявой бородой широкого окладу. В немолодых годах: седины в бороде
много. Конек под ним соловенький, не больно велик, да самых высоких
статей: глаз горячий, навес, то есть грива, челка и хвост, - загляденье,
а ножки подсушены, стрункой. Тронь такого, мелькнет - и не увидишь.
    Башкиры - конники врожденные. При встрече сперва лошадь оглядят,
потом на человека посмотрят. Все, кому видно было, и уставились на этого
конька, и Салават тоже. Никто не подумал, откуда вершник появился и нет
ли тут чего остерегаться. У каждого одно на уме: такого бы конька
залучить. Иные за арканы взялись. Не обернется ли дело так, чтоб
захватом добыть. Все смотрят на Салавата, что он скажет, а тот и сам на
конька загляделся. Под Салаватом, конечно, конь добрый был. Богатырский
вороной жеребец, а соловенький все-таки еще краше показался. Закричал
Салават:
    - Эй, бабай, давай коням мену делать.
     Вершник посмотрел этак усмешливо и говорит:
    - Нет, батырь Салават, не за тем я к тебе прислан. Подаренье
    старых гор привез. Шашку.
     Салават удивился:
    - На что мне шашка, когда у меня надежная сабля есть. Вот гляди.
    Выхватил саблю из ножен и показывает. Сабля, и точно, редкостного
булату и богато украшена. На крыже и головке дорогие камни, а по всей
полосе золотая насечка кудрявого узора. Ножны так и сверкают золотом да
дорогими каменьями.
    - Лучше не найдешь! - похвалился Салават. - Сам батька государь
пожаловал. Ни за что с ней не расстанусь!
    Вершник опять усмехнулся:
    - Давно ли ты, батырь, считал своего вороного первым конем, а
теперь говоришь мне: давай меняться. Как бы и с шашкой того не
случилось. Батька Омельян, конечно, большой человек, и сабля его дорого
стоит, а все-таки не равняться ей с подареньем старых гор. Принимай!
    Подъехал к Салавату, снял по русскому обычаю шапку, а с коня не
слез и подает шашку. Пошире она сабли, с пологим выгибом, в гладких
ножнах. На них узор серебряный заподлицо вделан, как спрятан. Казового
будто ничего нет, а тянет к себе шашка. Сунул Салават свою саблю в
ножны, принял шашку и чует, - не легонькая, как раз по руке. Вытащил из
ножен - обомлел: там в полосе молнии сбились, вот-вот разлетятся. Махнул
- молнии посыпались, а шашка целехонька.
    - А ну, на крепость! - кричит Салават. Подлетел к большой сосне,
а они ведь у нас, сами знаете, какие по горам растут. Как камень, в воде
тонут. Рубнул Салават с налету во всю силу и думает, - посмотрю, какую
зарубку оставит, если не переломится. Шашка прошла сосну, как прутик
какой. Повалилась сосна, чуть Салавата с конем не пришибла. Вершник
приезжий тогда и спрашивает:
    - Разумеешь, батырь Салават?
    - Разумею,-отвечает.- Другой такой шашки на свете быть не может.
Из своих рук ни в жизнь не выпущу!
    - Не торопись со словами, Салават, - ответил приезжий, - сперва
наказ выслушай!
    - Какой еще наказ! - загорячился Салават. - Сказал - не выпущу
из своих рук, пока жив! Тут и наказ весь!
    - Этого, - отвечает, - и я тебе желаю, да не в моих силах то
сделать. Шашка, сам видишь, не простая. По-доброму-то ее надо бы батьке
Омельяну, как первому вожаку, да жил он всякова-то: в его руках шашка
силу потеряет. Ты молодой, корыстью тебя никто не укорил, тебе и
послали, но в малый дар. Знаешь, как при русских свадьбах бывает. На
посыл жениха невеста со сватом посылает сперва малый дар. Он, может, и
самый дорогой, да посылается не навовсе, а вроде как для проверки.
Невеста вольна во всякое время взять малый дар обратно. Так ты и знай!
Будет эта шашка твоей, пока ничем худым и корыстным себя не запятнал.
Если в том удержишься, тебе эту шашку, может, и в большой дар отдадут, -
навсегда то есть.
    - А как это узнать?-спрашивает Салават.
    - Об этом не беспокойся. Явственно будет показано, а как-того не
ведаю.
    На Салавата тут раздумье нашло:
    - Что будет, если со мной ошибка случится?
    - Шашка силу потеряет и на весь твой народ беду приведет, если
не вернешь шашку в гору.
    - Как тебя найти?-спрашивает Салават.
    - Меня больше не увидишь, а должен ты найти девицу, чтоб она
жизни своей не пожалела, в гору с шашкой пошла. Там шашка опять свою
силу получит, и снова ее вынесут из горы. Не знаю только, когда это
будет и кому шашка достанется.
    Выслушал Салават и говорит:
    - Понял, бабай, твое слово. Постараюсь не ослабить силу шашки, а
случится беда, выполню второй твой наказ. Одно скажи, можно ли с шашкой
послать в гору свою жену?
    - Это, - отвечает, - можно, лишь бы по доброй воле пошла.
    Салават обнадежил:
    - В том не сомневайся! Любая из моих жен с радостью пойдет, коли
    надобность случится.
     Вершник еще напомнил:
    - Коли на себя потянешь, потеряет шашка силу, а если будешь
заботиться о всем народе, без различья роду-племени, родных-знакомых,
никто против тебя не устоит в бою.
    На том и кончили разговор. Тут приезжий посмотрел на арканников,
кои с его коня глаз не сводили, усмехнулся и говорит:
    - Ну, что ж, играть так играть! За тем вон выступом еланка
откроется, там и сделаем байгу. Кто заарканит моего Соловка, тот и
владей им без помехи. Не удастся заарканить, тоже польза: в головах
посветлеет.
    Все, кто арканы наготовил, рады-радехоньки: почему счастья не
попытать. Живо вперед вылетели. Отъехали немножко, там, верно, в горах
широкая еланка открылась. Вершник подался шагов на десяток вперед,
поставил коня поперек дороги, показал рукой на гору и говорит:
    - Туда скакать буду, а уговор такой: рукой махну - ловите!
    Кто со стороны на это глядел, те дивятся, почему мало забегу
взял, зачем коня поперек дороги поставил, как нарочно подогнал, чтоб
заарканить легче было. В арканниках-то один мастер этого дела считался.
Мужичина здоровенный, и лошадка у него как придумана для такой штуки: на
долгий гон терпелива и на крутую наддачу способная. Все и думают:
непременно Фаглазам конька заарканит. Тут вершник сказал своему Соловку
тихое слово, махнул рукой, и на глазах у всех как марево пролетело.
Стали потом искать, куда вершник подевался. Доехали до того камня, на
какой он указывал, и видят: на синем камне золотыми искриночками
обозначено, будто тут вершник на коне проехал. На арканников накинулись,
как они посмели затеять охоту на такого посланца. Самого Салавата
окружили, давай спрашивать, о чем приезжий говорил. Салават рассказал
без утайки, а ему наказывают:
    - Гляди, батырь, чтоб такая шашка силу не потеряла. О себе не
думай, о народе заботься. Родне поблажки не давай, в племенах различья
не делай.
    Салават уверил: так и будет. И верно, долгое время свое слово
твердо держал, и гор подаренье служило Салавату так, что никакая сила
против него устоять не могла. Ну, все-таки промахнулся. Родня с толку
сбила. В роду-то у Салавата все-таки большие земли были, а заводчик
Твердышев насильством тут завод поставил да еще две деревни населил
пригнанными крестьянами, чтоб дрова рубили, уголь жгли и все такое для
завода делали. Родня и стала подбивать Салавата: сгони завод и деревни с
наших земель. Захватом, поди-ка, эта земля Твердышевым взята. Правильно
сделаешь, коли его сгонишь. Салават сперва остерегался. Два раза побывал
в заводе и деревнях и оба раза с какой-то девушкой разговор имел. Тут
родня и поднялась. Ты, дескать, в неверную сторону пошел, от родных
отмахнулся, а жены завыли: "Променял нас на русскую девку". Не устоял
Салават, сделал набег со своей родней на завод и деревни.
    - Убирайтесь, - кричит, - откуда пришли!
    Люди ему объясняют, - не своей волей пришли, а родня и слушать
такой разговор не дает. Кончилось тем, что завод и обе деревни сожгли, а
народ разогнали. С той поры шашка у Салавата и перестала молнии пускать.
В войске сразу об этом узнали. Да и как не узнать, коли Салават дважды
раненным оказался, а раньше такого с ним не бывало. Тут и все дело
Пугачева покачнулось и под гору пошло. Со всех сторон теснят его
царицыны войска. Тогда Салават собрал остатки своих верных войсковых
людей, захватил своих жен и прямо к Таганаю. Подошел к горе, снял с себя
шашку, подал жене и говорит:
    - Возьми, Фарида, эту шашку и ступай в гору, а я на вершину
поднимусь. Когда шашка прежнюю силу получит, вынесешь ее из горы, и я к
тебе спущусь.
     Фарида давай отнекиваться: не привычна к потемкам, боюсь одна,
тоскливо там. Салават рассердился, говорит другой жене:
    - Иди ты, Нафиса!
    Эта тоже отговорку нашла:
    - Фарида у тебя любимая жена. Ее первую послал, пусть она и
несет шашку.
    У Салавата и руки опустились, потому - помнит - надо, чтоб своей
волей пошла, а то гора не пустит. Как быть? Аксакалы войсковые да и все
конники забеспокоились, принялись уговаривать женщин:
    - Неуж вы такие бесчувственные? Всему народу беда грозит, а они
перекоряются. Которая пойдет, добрую память о себе в народе оставит, а
не пойдет - все равно и нам и вам не житье.
    Бабенки, видно, вовсе набалованные. Одно понимали, как бы весело
да богато пожить. Заголосили на всю округу, а перекоряться меж собой не
забыли.
    - Не на то меня замуж отдавали, чтобы в гору загонять. Пусть
Нафиса идет. С хромой-то ногой ей сподручнее в горе сидеть.
    Другая это же выпевает, а под конец кричит:
    - Фаридке, с ее-то рожей, только в потемках и место. Самое ей
подходящее в гору спрятаться!
    Одним словом, слушать тошно, и конца не видно. Только вдруг
объявилась девица из разоренной деревни. Та самая, с коей Салават два
раза разговаривал. Посмотрела строго и говорит Салавату:
    - Прогони бабенок! Разве это батырю жены! И родню твою тоже.
0ставь одних верных людей, с коими по всей правде за народ воевал. Тогда
поговорим.
    Салават видит, - неспроста пришла. Велел сделать, как она
сказала. Конники враз налетели, давай родню выгонять, а женешки сами
убежали, обрадовались, что в гору не итти. Как бабьего визгу-причету не
стало, девица и говорит:
    - Пришла я, батырь Салават, своей волей. Не жалею своей жизни,
чтоб тебе пособить и народ из беды вызволить. О шашке, что у тебя в
руке, мне многое ведомо. Веришь ли ты мне?
    - Верю,- отвечает Салават.
    - А веришь, так подавай подаренье старых гор.
    Поглядел Салават на своих верных конников. Те головами знак
подают: отдай шашку, не сомневайся. Поклонился Салават низким поклоном,
поднял голову - и видит, - девица в другом наряде оказалась. До того
была в худеньком платьишке, в обутках, в полинялом платчишке, а тут на
ней богатый сарафан рудяного цвету с серебряными травами да позументом,
на ногах башкирские башмаки узорного сафьяну, на голове девичий козырек
горит дорогими камнями, а монисто башкирское. Самое богатое, из одних
золотых. Как прогрелось на груди. Так от него теплом да лаской и отдает.
    "Вот она невеста. За своим малым даром пришла", - подумал
Салават. Подал шашку. Приняла девица обеими руками, держит перед собой,
как на подносе, и улыбается:
    - Оглядывался зачем?
    Салават объясняет: хотел, дескать, узнать, верят ли тебе мои
конники, а девица вздохнула:
    - Эх, Салават, Салават! Кабы ты всегда на народ оглядывался! Не
слушал бы родню да жен своих. Каких только и выбрал. Обнять тебя хотела
на прощанье, да не могу теперь, как на них поглядела. Так уж, видно,
разойдемся: я в гору, ты на гору. По времени и мне придется на вершине
быть.
    - Свидимся, значит, - обрадовался Салават.
    - Нет, батырь Салават, больше не свидимся, и это старых гор
подаренье тебе в руке не держать. На того оно ковано, кто никогда ничем
своим не заслонил народного.
    - Когда же,-спрашивает Салават, - на горе покажешься?
    - Это, - отвечает, - мне неведомо. Знаю только, что буду на
вершине, когда от всех наших гор и от других тоже огненные стрелы в небо
пойдут. Над самым большим нашим городом те стрелы сойдутся в круг, а в
кругу будет огненными буквами написано имя того, кому старых гор
подаренье навеки досталось.
    Сказала так, повернулась и пошла к каменному выступу горы. Идет,
не торопится, черной косой в алых лентах чуть покачивает, а шашку несет
на вытянутых руках, будто на подносе. И тихо стало. Народу все-таки
много, а все как замерли, даже уздечка не звякнет.
    Подошла девица к камню, оглянулась через плечо и тихонько
молвила: "Прощай, Салават! Прощай, мой батырь!" Потом выхватила шашку из
ножен, будто давно к этому привычна, и рубнула перед камнем два раза на
косой крест. По камню молнии заполыхали, смотреть людям не в силу, а как
промигались, никого перед камнем не оказалось. Подбежал Салават и другие
к тому месту и видят - по синему камню золотыми искриночками обозначено,
как женщина прошла.
    Рассказал это Митрич и спрашивает:
    - Поняли, детушки, на кого наши деды свое самое дорогое
заветили?
    - Поняли,-отвечаем,-дедушка Митрич, поняли.
    - А коли поняли, - говорит, - так сами сиднями не сидите. Всяк
старайся тому делу пособлять, чтобы дедовская думка поскорей явью стала.
    - Он, видишь, Митрич-то наш, из таких был, - пояснил
рассказчик,- в неспокойных считался, начальству не угоден. При последнем
управляющем его вовсе из заводу вытолкнули. Не поглядели, что мастер
высокой статьи. И то сказать, он штуку подстроил такую, что начальству
пришлось в затылках скрести: как не доглядели. Ну, это в сторону пошло.
Рассказывать долго. - Потом, помолчав немного, добавил:
    - А насчет того, чтобы пособлять, это было. На моих памятях
немало наших заводских в конники и войсковые люди того дела ушли, а
потом, как свету прибавилось, и всем народом трудились. И вот дождались.
Кто и сам не видел, а знает, когда над нашим самым большим городом
огненные стрелы в круг сошлись. И всякий видит в этом круге имя того,
кто показал народу его полную силу, всех врагов разбил и славу народную
на самую высокую вершину вывел.


        ИВАНКО КРЫЛАТКО

    Про наших златоустовских сдавна сплетка пущена, будто они
мастерству у немцев учились. Привезли, дескать, в завод сколько-то
немцев. От них здешние заводские и переняли, как булатную сталь варить,
как рисовку и насечку делать, как позолоту наводить. И в книжках будто
бы так записано.
    Только этот разговор в половинку уха слушать надо, а в другую
половинку то лови, что наши старики сказывают. Вот тогда и поймешь, как
дело было, - кто у кого учился.
    То правда, что наш завод под немецким правленьем бывал. Года два
ли, три вовсе за немцем-хозяином числился. И потом, как обратно в казну
отошел, немцы долго тут толкошились. Не дом, не два, а полных две улицы
набилось. Так и звались: Большая Немецкая - это которая меж горой
Бутыловкой да Богданкой - и Малая Немецкая. Церковь у немцев своя была,
школа тоже, и даже судились немцы своим судом.
    Только и то надо сказать, что других жителей в заводе довольно
было. Демидовкой не зря один конец назывался. Там демидовские мастера
жили, а они, известно, булат с давних годов варить умели.
    Про башкир тоже забывать не след. Эти и вовсе задолго до наших в
здешних местах поселились.
    Народ, конечно, небогатый, а конь да булат у них такие
случались, что век не забудешь. Иной раз такой узор старинного
мастерства на ноже либо сабле покажут, что по ночам тот узор тебе долго
снится.
    Вот и выходит - нашим и без навозного немца было у кого
поучиться. И сами, понятно, не без смекалки были, к чужому свое
добавляли. По старым поделкам это въявь видно. Кто и мало в деле
понимает, и тот по этим поделкам разберет, походит ли баран на беркута,
- немецкая то есть работа на здешнюю.
    Мне вот дедушко покойный про один случай сказывал. При
крепостном еще положении было. Годов, поди, за сто. Немца в ту пору
жировало на наших хлебах довольно, и в начальстве все немцы ходили.
Только уж пошел разговор - зря, дескать, такую ораву кормим, ничему
немцы наших научить не могут, потому сами мало дело понимают. Может, и
до высокого начальства такой разговор дошел. Немцы и забеспокоились.
Привезли из своей земли какого-то Вурму или Мумру. Этот, дескать,
покажет, как булат варить. Только ничего у Мумры не вышло. Денег
проварил уйму, а булату и плиточки не получил. Немецкому начальству
вовсе конфуз. Только вскорости опять слушок по заводу пустили: едет из
немецкой земли самолучший мастер. Рисовку да позолоту покажет, про какие
тут и слыхом не слыхали. Заводские после Мумры-то к этой хвастне безо
внимания. Меж собой одно судят:
    - Язык без костей. Мели, что хочешь, коли воля дана.
    Только верно - приехал немец. Из себя видный, а кличка ему Штоф.
Наши, понятно, позубоскальничали маленько.
    - Штоф не чекушка. Вдвоем усидишь, и то песни запоешь. Выйдет,
значит, дело у этого Штофа.
    Шутка шуткой, а на деле оказалось - понимающий мужик. Глаз хоть
навыкате, а верный, руке с инструментом полный хозяин и на работу не
ленив. Прямо сказать, мастер. Одно не поглянулось: шибко здыморыльничал
и на все здешнее фуйкал. Что ему ни покажут из заводской работы, у него
одно слово: фуй да фуй. Его за это и прозвали Фуйко Штоф.
    Работал этот Фуйко по украшению жалованного оружия. Как один у
него золотые кони на саблях выходили, и позолота без пятна. Ровно лежит,
крепко. И рисовка чистая. Все честь честью выведено. Копытца
стаканчиками, ушки пенечками, челку видно, глазок-точечка на месте
поставлена, а в гриве да хвосте тоже силышки считай. Стоит золотой
конек, а над ним золотая коронка. Тоже тонко вырисована. Все жички-
цепочки разобрать можно. Одно не поймешь - к чему она тут над коньком
пристроилась.
    Отделает Фуйко саблю и похваляется:
    - Это есть немецкий рапота.
    Начальство ему поддувает:
    - О та. Такой тонкий рапота руски понимайт не может.
    Нашим мастерам, понятно, это в обиду. Заподумывали, кого бы к
немцу подставить, чтобы не хуже сделал. Говорят начальству, - так и так,
надо к Штофу на выучку из здешних кого определить. Положение такое есть,
а начальство руками машет, свое твердит:
    - Это есть ошень тонкий рапота. Руски понимайт не может.
    Наши мастера на своем стоят, а сами думают, кого поставить. Всех
хороших рисовщиков и позолотчиков, конечно, наперечет знали, да ведь не
всякий подходит. Иной уж в годах. Такого в подручные нельзя, коли он сам
давно мастер. Надо кого помоложе, чтобы вроде ученика пришелся.
    Тут в цех и пришел дедушко Бушуев. Он раньше по украшению же
работал, да с немцами разаркался и свое дело завел. Поставил, как у нас
водится, в избе чугунную боковушку кусинской работы и стал по заказу
металл в синь да в серебро разделывать. Ну, и от позолоты не
отказывался. И был у этого дедушки Бушуева подходящий паренек, не то
племянник, не то внучонко - Иванко, той же фамилии - Бушуев. Смышленый
по рисовке. Давно его в завод сманивали, да дедушко не отпускал.
    - Не допущу, - кричит, - чтоб Иванко с немцами якшался. Руку
испортят и глаз замутят.
    Поглядел дедушко Бушуев на фуйкину саблю, аж крякнул и похвалил:
    - Чистая работа!
    Потом, мало погодя, похвастался:
    - А все-таки у моего Ванятки рука смелее и глаз веселее.
    Мастера за эти слова и схватились:
    -- Отпусти к нам на завод. Может он всамделе немца обыграет.
    Ну, старик ни в какую.
    Все знали, - старик неподатливый, самостоятельного характеру.
Правду сказать, вовсе поперешный. А все-таки думка об Иванке запала в
головы. Как дедушке ушел, мастера и переговариваются меж собой:
    - Верно, попытать бы!
    Другие опять отговаривают:
    - Впусте время терять. Парень из рук дедушки не вышел, а того ни
крестом, ни пестом с дороги не своротишь.
    Кто опять придумывает:
    - Может хитрость какую в этом деле подвести?
    А то им невдогадку, что старик из цеха  сумный пошел.
    Ну, как - русский человек! Разве ему охота ниже немца ходить?
Никогда этого не бывало!
    Все-таки два дня крепился. Молчал. Потом, ровно его, прорвало,
заорал:
    - Иванко, айда на- завод!
    Парень удивился;
    - Зачем?
    - А затем, - кричит, - что надобно этого немецкого Фуйку
обставить. Да так обогнать, чтоб и спору не было.
    Ванюшка, конечно, про этого вновь приезжего слышал. И то знал,
что дедушко недавно в цех ходил, только Иванко об этом помалкивал, а
старик расходился:
    - Коли,- говорит,- немца работой обгонишь, женись на Оксютке. Не
препятствую!
    У парня, видишь, на примете девушка была, а старик никак не
соглашался;
    - Не могу допустить к себе в дом эку босоту, бесприданницу.
    Иванку лестно показалось, что дедушко по-другому заговорил, -
живо побежал на завод. Поговорил с мастерами, - так и так, дедушко
согласен, а я и подавно. Сам желание имею с немцем в рисовке потягаться.
Ну, мастера тогда и стали на немецкое начальство наседать, чтоб по
положению к Фуйке русского ученика поставить, - Иванка, значит. А он
парень не вовсе рослый. Легкой статьи. В жениховской поре, а парнишком
глядит. Как весенняя байга у башкир бывает, так на трехлетках его
пускали. И коней он знал до косточки.
    Немецкое начальство сперва поартачилось, потом глядят - парнншко
замухрышистый, согласилось: ничего, думает, у такого не выйдет. Так
Иванко и попал к немцу, в подручные. Присмотрелся к работе, а про себя
думает- хорошо у немца конек выходит, только живым не пахнет. Надо так
приспособиться, чтоб коня на полном бегу рисовать. Так думает, а из себя
дурака строит, дивится, как у немца ловко каждая черточка приходится.
Немец, знай, брюхо поглаживает да приговаривает:
    - Это есть немецкий рапота.
    Прошло так сколько-то времени, Фуйко и говорит по начальству:
    - Пора этот мальшик проба ставить, - а сам подмигивает, вот-де
смеху-то будет. Начальство сразу согласилось. Дали Иванку пробу, как
полагалось. Выдали булатную саблю, назначили срок и велели рисовать коня
и корону, где и как сумеет.
    Ну, Иванко и принялся за работу. Дело ему, по-настоящему
сказать, знакомое. Одно беспокоит - надо в чистоте от немца не отстать и
выдумкой перешагнуть. На том давно решил, - буду рисовать коня на полном
бегу. Только как тогда с коронкой? Думал-думал, и давай рисовать пару
коней. Коньков покрыл лентой, а на ней коронку вырисовал. Тоже все
жички-веточки разберешь,  маленько эта коронка назад напрочапилась, как
башкир на лошади, когда на весь мах гонит.
    Поглядел Иванко, чует - ловко рисовка к волновому булату
пришлась. Живыми коньки вышли.
    Подумал-подумал Иванко и вспомнил, как накануне вечером Оксютка
шептала:
    - Ты уж постарайся, Ваня! Крылышки, что ли приделай коньку, чтоб
он лучше фуйкина вышел.
    Вспомнил это и говорит:
    - Э, была не была! Может, так лучше!
    Взял да и приделал тем конькам крылышки, и видит - точно, еще
лучше к булатному узору рисовка легла. Эту рисовку закрепил и по
дедушкиному секрету вызолотил.
    К сроку изготовил. Отполировал старательно, все чатинки
загладил, глядеть любо. Объявил, - сдаю пробу. Ну, люди сходиться стали.
    Первым дедушко Бушуев приплелся. Долго на саблю глядел. Рубал ей
и по-казацки, и по-башкирски. На крепость тоже пробовал, а больше того
на коньков золотых любовался. До слезы смотрел. Потом и говорит:
    - Спасибо, Иванушко, утешил старика! Полагался на тебя, а такой
выдумки не чаял. В чиковку к узору твоя рисовка подошла. И то хорошо,
что от эфесу ближе к рубальному месту коньков передвинул.
    Наши мастера тоже хвалят. А немцы разве поймут такое? Как
пришли, так шум подняли.
    - Какой глюпость! Кто видел коня с крильом! Пошему корона сбок
лежаль? Это есть поношений на коронованный особ!
    Прямо сказать, затакали парня, чуть не в тюрьму его загоняют.
Тут дедушко Бушуев разгорячился.
    - Псы вы, - кричит, - бессмысленные! Взять вот эту саблю да
порубать вам осиновые башки. Что вы в таком деле понимаете?
    Старика, конечно, свои же вытолкали, чтоб всамделе немцы до
худого не довели. А немецкое начальство Ванятку прогнало. Визжит
вдогонку:
    - Такой глюпый мальчишка завод не пускайть! Штраф платить будет!
Штраф!
    Иванко от этого визгу приуныл было, да дедушко подбодрил:
    - Не тужи, Иванко! Без немцев жили и дальше проживем. И штраф им
выбросим. Пускай подавятся. Женись на своей Оксютке. Сказал - не
препятствую,- и не препятствую.
    Иванко повеселел маленько, да и обмолвился:
    - Это она надоумила крылышки-то конькам приделать. - Дедушко
удивился:
    - Неуж такая смышленая девка?
    Потом помолчал малость, да и закричал на всю улицу:
    - Лошадь продам, а свадьбу вашу справлю, чтоб весь завод знал. А
насчет крылатых коньков не беспокойся. Не все немцы верховодить у нас в
заводе будут. Найдутся люди с понятием. Найдутся! Еще гляди, награду
тебе дадут! Помяни мое слово.
    Люди, конечно, посмеиваются над стариком, а по его слову и
вышло.
    Вскоре после иванковой свадьбы к нам в завод царский поезд
приехал. Тройках, поди, на двадцати. С этим поездом один казацкий
генерал случился. Еще из кутузовских. Немало он супостатов покрошил и
немецкие, сказывают, города брал.
    Этот генерал ехал в сибирскую сторону по своим делам, да царский
поезд его нагнал. Ну, человек заслуженный. Царь и взял его для почету в
свою свиту. Только глядит, - у старика заслуг-то на груди небогато.
    У ближних царских холуев, которые платок поднимают да кресло
подставляют, - куда больше. Вот царь и придумал наградить этого генерала
жалованной саблей.
    На другой день, как приехали в Златоуст, пошли все в украшенный
цех. Царь и говорит генералу:
    - Жалую тебя саблей. Выбирай самолучшую. Немцы, понятно,
спозаранку всю фуйкину работу на самых видных местах разложили. А один
наш мастер возьми и подсунь в то число иванковых коньков. Генерал, как
углядел эту саблю, сразу ее ухватил. Долго на коньков любовался, заточку
осмотрел, все винтики опробовал и говорит:
    - Много я на своем веку украшенного оружия видел, а такой
рисовки не случалось. Видать, мастер с полетом. Крылатый человек. Хочу
его поглядеть.
    Ну, немцам делать нечего, пришлось за Иванком послать. Пришел
тот, а генерал его благодарит. Выгреб сколько было денег в кармане и
говорит:
    - Извини, друг, больше не осталось: поиздержался в дороге. Давай
хоть я тебя поцелую за твое мастерство. Оно к доброму казацкому удару
ведет.
    Тут генерал так саблей жикнул, что царской свите холодно стало,
а немцев пот прошиб. Не знаю, - правда ли, будто немец при страхе первым
делом кругом отсыреет. Потому, видишь,-  пивом наливается. Наши старики
так сказывали, а им случалось по зауголкам немца бивать.
    С той вот поры Ивана Бушуева и стали по заводу Крылатым звать.
Через год ли больше за эту саблю награду выслали, только немецкое
начальство, понятно, ту награду зажилило. А Фуйко после того случая в
свою сторону уехал. Он, видишь, не в пример прочим все-таки мастерство
имел, ему и обидно показалось, что его работу ниже поставили.
    Иван Бушуев, конечно, в завод воротился, когда немецких
приставников да нахлебников всех повыгнали, а одни настоящие мастера
остались. Ну, это не один год тянулось, потому у немецкого начальства
при царе рука была и своей хитрости не занимать.
    Оксюткой дедушко Бушуев крепко доволен был. Всем соседям
нахваливал:
    - Отменная бабочка издалась. Как пара коньков с Иванком в житье
веселенько бегут. Ребят хорошо ростят. В одном оплошка. Не принесла
Оксютка мне такого правнучка, чтоб сразу крылышки знатко было. Ну,
может, принесет еще, а может, у этих ребят крылья отрастут. Как думаете?
Не может того быть, чтобы Крылатковы дети без крыльев были. Правда?


        ВЕСЕЛУХИН ЛОЖОК

    У нас за прудом одна логотинка с давних годов на славе. Веселое
такое местечко. Ложок широконький. Весной тут маленько мокреть держится,
зато трава кудреватее растет и цветков большая сила. Кругом, понятно,
лес всякой породы. Поглядеть любо. И приставать с пруда к той логотинке
сподручно: берег не крутой и не пологий, а в самый, сказать, раз-будто
нароком улажено, а дно - песок с рябчиком. Вовсе крепкое дно, а ногу не
колет. Однем словом, все как придумано. Можно сказать, само это место к
себе и тянет: вот де хорошо тут на бережке посидеть, трубочку-другую
выкурить, костерок запалить да на свой завод сдали поглядеть, - не лучше
ли жичьишко наше покажется?
    К этому ложочку здешний народ спокон век приучен. Еще при
Мосоловых мода завелась.
    Они - эти братья Мосоловы, при коих наш завод строеньем
зачинался, из плотницкого званья вышли. По-нонешнему сказать, вроде
подрядчиков, видно, были. да сильно разбогатели и давай свой завод
ставить. На большую, значит, воду выплыли. От богатства отяжелели,
понятно. По стропилам с ватерпасом да отвесом все три брата ходить
забыли. В одно слово твердят:
    - Что-то ноне у меня голову обносить стало. Годы, видно, не те
подошли.
    Про то, небось, не поминали, что каждый брюхо нарастил - еле в
двери протолкнуться. Ну, все-таки Мосоловы до полной барской статья не
дошли, попросту жили и от народу шибко не отворачивались. Летом, под
большой праздник, а то и просто под воскресный день нет-нет и объявят по
народу:
    - Эй, кому досуг да охота, приезжай утре на ложок, за прудом!
Попить, погулять, себя потешить! За полный хозяйский счет!
     И верно, сказывают, в угощенье не скалдырничали. Вина, пирогов
и другой всякой закуски без прижиму ставили. Пей, ешь, сколь нутро
вытерпеть может.
    Известно, подрядчичья повадка - год на работе мотают, день вином
угощают да словами улещают:
     - Уж мы вам, все едино как отцы детям, ничего не жалеем. Вы
обратно для нас постарайтесь!
    А чего, постарайтесь, коли и так все кишки вымотаны!
    От этих мосоловских гулянок привычка к веселому ложку и
зародилась.
    Хозяйское угощенье, понятно, не в частом быванье, а за свои, за
родные хоть каждый летний праздник езди. Запрету нет. Народ, значит, и
приучился к этому. Как время посвободнее, глядишь, - чуть не все
заводские лодчонки и ботишки к веселому ложку правятся. С винишком,
понятно, с пивом. Ну, и закусить чем тоже прихватывали. Кто, как
говорится, баранью лытку, кто - пирог с молитвой, а то и луковку
побольше да погорчее. Однем словом, всяк по своей силе-возможности.
    Ну, выпьют, зашумят. По-хорошему, конечно: песни поют, пляшут,
игры разные затеют. Одно слово, весело людям. Случалось, понятно, и
разаркаются на артели. Не без этого. Иной раз и драку разведут, да
такую, что охтимне. На другой день всякому стыдно, а себя завинить все-
таки охотников нет. Вот и придумали отговорку:
    - Место там такое. Шибко драчливое.
     К этому живо добавили:
    - Веселуха там, сказывают, живет. Это она все и подстраивает.
Сперва людей весельем поманит, а потом лбами столкнет.
    Нашлись и такие, кто эту самую Веселуху своими глазами видел, по
стакану из ее рук принимал и сразу после того в драку кидался. Известно,
ежели человек выпивши, ему всякое показаться может. И столь, знаешь,
явственно, что заневолю поверишь, как он сказывать станет:
    - Стоим это мы с Матвеичем на берегу, у большой-то сосны.
Разговариваем, как обыкновенно, про разное житейское. И видим - идет не
то девка, не то молодуха. Сарафан на ней препестрый, цветощатый. На
голове платочек, тоже с узорными разводами. Из себя приглядная, глаза
веселые, а зубы да губы будто на заказ сработаны. Однем словом,
приметная. Мимо такая пройдет - на годы, небось, ее запомнишь. В одной
руке у этой бабочки стакан граненого хрусталя, в другой - рифчатая
бутылка зеленого стекла - цельный штоф. Ну, вот... Подходит эта молодуха
к нам, наливает полнехонек стакан, подает Матвеичу и говорит:
    - Тряхни-ко, дедушко, для веселья!
    У Матвеича, конечно, нет той привычки, чтоб от вина
отказываться. Принял стакан, поглядел к свету, полюбовался, как вино в
хрустале-то играет, и плеснул себе на каменку. Крякнул, конечно, да и
говорит:
    - Видать, от желанья поднесла. Легонько прокатилось, душу
обогрело.
    А бабенка, знай, посмеивается. Наливает опять стакан и подает
мне:
    - Не отстанешь, поди, от старика-то?
    - Зачем, - говорю, - отставать? Смешной это разговор. Таких-то,
как Матвеич, на одну руку по три штуки-то уберу.
    Матвеич, понятно, в обиде на это. Свои слова бормочет: "Стар, да
петух, а и молод, да протух". Ну, и другое, что в покор молодым
говорится:
    - Сопли, дескать, подтягивать не навыкли, а тоже с нами,
стариками, равняться придумали.
    Слово за слово - разодрались ведь мы. Да еще как разодрались! В
долги уж на мировую полштофа распили и все дивовались - как это промеж
нас такая оплошка случилась и куда та бабенка сгинула, коя нам по
стакану наливала.
    Только и другое говорили. В нашем заводе, видишь, рисовщики по
делу требуются. Иной с малых лет с карандашом. Ну, и расцветка тоже для
тех, кои ножи в синь разделывают, дорогого стоит. Так вот эти рисовщики
про Веселуху говорили, тоже будто въявь ее видели. Лежит, дескать,
парень на травке, в небо глядит, а сам думает - вот бы эту красоту в
узор перевести. Вдруг ему кто-то и говорит:
    - А вот это подойдет?
    Оглянулся парень, а у него в головах, на пенечке Веселуха сидит
и подает ему какой-то листок. Поглядел парень, а на этом листочке точь-
в-точь тот самый узор и расцветка показаны, о каких он думал. Вот с той
поры и повелось - как новый хороший узор появится, так. Веселуху и
помянут:
    - Это, беспременно, она показала. Без ее рук не обошлось. Самому
бы ни в жизнь такое не придумать!
    Да вот еще какая заметка была. Самые что ни на есть заводские
питухи дивовались:
    - Ровно мы с кумом оба на вино крепкие. Это хоть кого спроси. А
тут конфуз вышел: охмелели, как несмысленыши какие, еле домой доползли.
Вспомнить стыд. И ведь выпили самую малость. Отчего бы такое? Не иначе
Веселуха над нами подшутила. Вишь, лукавка! Кому вон хоть по стаканчику
из своих рук подносит, а нас и без этого пьяными сделала.
    На деле, может, оно и проще было. После заводской-то пыли-копоти
да кислых паров разморило их на травке под солнышком, а вину на Веселуху
сваливают.
    Заводские девчонки да бабенки тоже по-разному Веселуху поминали.
Кто слезы лил да причитал:
    - Обманула меня Веселуха! Обманула! На всю жизнь загубила!
    Кто опять же хвалился:
    - Хоть не сладко живу, да муж по мыслям. Доброго мне парня тогда
Веселуха подвела. С таким и в бедном житье не скучно.
    Так вот смешица в народе и пошла. Кто ругает Веселуху: она людей
пьянит да мутит, кто хвалит: самую высокую красоту показывает. А про то,
есть ли она на самом деле - и разговору нет. Всяк про нее размазывает,
будто сам ее много раз видел. Такая и сякая, молодая да веселая. И про
то помянуть не забудут, что больно цветисто ходит. А девчонки да и
бабенки, кои помоложе, сами норовят попестрее снарядиться, коли за пруд
собираются. И место это так и прозвали- Веселухин ложок.
    Ну, который крепко на то место осердится, тот ругался, конечно:
    - Веселухино болото! Чтоб ему провалиться!
    От Мосоловых наш завод Лугинину перешел. Этот, сказывают, вовсе
барского покрою был. Веселухин ложок ему приглянулся. Сразу стал там
какое-то свое заведение строить, да незадачливо вышло. Раз построил -
сгорело, другой раз строянку развел - опять сгорело. Третий раз самую
надежную свою стражу к строянке приставил, а до дела не довели.
Построить-то, точно, построили, да только как последний гвоздь забили,
ночью все и сгорело, и барские верные псы изжарились. Какая в том
причина, настояще сказать не умею, а только на Веселуху показывали. Да
то еще старики говорили: Лугинин этот был какой-то особой барской веры и
от народу скрытничал. Ну, а барская вера, это сдавна примечено, -
завсегда девчонкам да молодухам, которые попригожее, горе-горькое.
Веселухе будто это и не полюбилось, она и не допустила, чтоб новый барин
в ее ложке пакость разводил.
    Потом, как завод за казну перешел да придумала чья-то дурова
голова немцев к нам понавезти, опять с Веселухиным ложком поворот вышел.
    Понаехали, значит, немцы. Зовутся мастера, а по делу одно
мастерство видно - брюхо набивать да пивом наливаться. Живо раздобрели
на казенных харчах, от безделья да сытости стали смышлять для себя какую
по мыслям потеху. Заприметили - народ летом по воскресным дням за пруд
ездит. Поглядели. Место вроде поглянулось, только постройки никакой нет.
Разузнали, что зовут это место Веселухин ложок. И про то им сказали, что
строенье тут заводилось три раза, да Веселуха сожгла. Немцы, понятно,
спрашивают:
    - Кто есть Виселук?
    Им в шутку и говорят:
    - Про то лучше всех знает Панкрат, веселухин брат.
    Этот Панкрат мастером при заводе был, по украшенному цеху. По
рисовке из первых и на выдумку по своему делу гораздый. Не один узор да
расцветка панкратовой выдумки в большом спросе ходили. А характеру
самого веселого. Наперебой его на свадьбы дружком звали. С ним, дескать,
всякому весело станет, потому балагур да песенник и плясать без устатку
мог. Недаром его веселухиным братом прозвали. Вот немцы и спрашивают
этого мастера:
    - Твой есть сестра Виселук?
    Панкрат своим обычаем и говорит:
    - Сестра не сестра, а маленько родня, потому - обоих нас со
слезливого мутит, с тоскливого - вовсе тошнит. Нам подавай песни да
пляски, смех да веселье и протчее такое рукоделье.
    Немцы, ясное дело, шутки не поняли, спрашивают, - какая Веселуха
собой?
    Панкрат тоже не стал голоса спускать, шуткой говорит:
    - Бабенка приметная: рот на растопашку, зубы наружу, язык на
плече. В избу зайдет - скамейки заскачут, табуретки в пляс пойдут. А
коли еще хмельного хлебнет, тогда выше всех станет, только ногами жидка.
    Немцы даже испугались.
    - Какой ушасный женьшин! Такой песпоряток делаит. Турма такой
ната! Турма!
    - Найти, - отвечает Панкрат, - мудрено: зимой из-под снегу не
выгребешь, летом - в траве не найдешь.
    Немцы все-таки добиваются: скажи, в каком месте искать и чем она
занимается. Панкрат и говорит:
    - Живет, сказывают, в ложке за прудом, а под которым кустом, это
каждому глядеть самому надо, да не просто так, а на веселый глаз... В
ком веселости мало, можно из бутылки добавигь.
    Это немцам по нраву пришлось, заухмылялись:
    - О, из бутилка можно! Это мы умеем.
    - А ремесло, - говорит Панкрат, - у Веселухи такое. С весны до
осени весь народ радует сплошь, а дальше по выбору. Только тех, у кого
брюхо в подборе, дых легкий, ноги дюжие, волос мягкий, глаз с крючочком
да ухо с прихваткой.
    Немцы про дых да брюхо мимо ушей пропустили, потому - каждый
успел брюхо нарастить и задыхался, как запаленная лошадь. Про мягкий
волос не по губе пришлось, потому у всех на подбор головы ржавой
проволокой утыканы. Зато ногами похвалились. Хлопают себя по ляжкам,
притоптывают:
    - Это есть сильный нога. Как дуб. Крепко стоять могут:
    Панкрат на это и говорит:
    - Не те ноги дюжие, которые неуклюжие. Дюжими у нас такие зовут,
что сорок верст пройдут, в присядку плясать пойдут да еще мелкую дробь
выколачивают.
    Насчет глаза да уха немцы заспорили:
    - Такой бывайть не может.
    Панкрат все-таки на своем стоит:
    - Может, в вашей стороне не бывает, а у нас случается.
    Тогда немцы давай спрашивать, какой это глаз с крючочком и какое
ухо с прихваткой.
    - Глаз, - отвечает, - такой, что на всяком месте что-нибудь
зацепить может: хоть на сорочьем хвосте, хоть на палом листе, на
звериной тропке, в снеговом охлопке. А ухо, которое держит, что ему
полюбилось. Ну, там мало ли: как рожь звенит, сосна шумит, а то и
травинка шуршит.
    Немцы, конечно, этого ни в какую не разумеют. Спрашивают, почему
на сорочий хвост глядеть, какой прибыток от палого листа, коли ты не
садовник. Панкрат хотел им это втолковать, да видит, на порошинку не
понимают, махнул рукой, да и говорит прямо:
    - Коли такое ваше разумение, никогда вам нашей Веселухи не
повидать.
    Немцы на это не согласны, свое твердят: все кусты, дескать,
повыдергаем, все корни выворотим, а найдем. Без этого никак нельзя.
    - Эту Виселук ошень фретный женьшин. Она пожар делаит.
    Панкрат смекает, - вовсе не туда дело пошло. От этих дубоносых
всего жди. Могут и всамделе хорошее место с концом извести. Тогда он и
говорит:
    - Да ведь это вроде шутки. Так, разговор один про Веселуху-то.
    Ну, немцы не верят:
    - Какой есть разговор, когда пожары были.
    - Что ж, - отвечает Панкрат, - пожар всегда случиться может. Не
доглядели за огнем - вот и сгорело. Последний вон раз вся барская стража
пьянехонька была.
    Немцы прицепились к этому слову.
    - Ты откуда это знаешь?
    Панкрат объясняет: в народе так сказывали.
    Немцы свое:
    - Скажи, кто говорил.
    Панкрат подумал - еще подведешь кого ненароком, и говорит:
    - Не упомню.
    Немцам это подозрительно стало. Долго они меж собой долдонили
по-своему. Не то спорили, не то сговаривались Потом и говорят:
    - Скажи, мастер Панкрат, какие приметы этой женщины Веселук.
    Паккрат отвечает:
    - Говорил, дескать, что это разговор только. Так, сказывают, -
молодая бабочка, из себя пригожая, одета цветисто, в одной руке стакан
граненого хрусталя, в другой - бутылка.
    Немцы вроде обрадовались, давай еще спрашивать: какой волос у
женщины, нет ли приметок каких на лице, в которой руке стакан, какая
бутылка. Однем словом,  все до тонкости. Панкрат рассказал, а немцы и
загоготали.
    - Ага! Попался! Теперь видим, что Биселук знаешь. Показывай ее
квартир, а то плохо будет.
     Панкрат, конечно, осерчал и говорит:
    - Коли вы такие чурки с глазами, так не о нем мне с вами
разговаривать Делайте со мной, что придумаете, а от меня слов не ждите.
    Время тогда еще крепостное было. У немцев в заводе сила большая,
потому как все главное начальство из них же было. Вот и начали Панкрата
мытарить. Чуть не каждый день опросы да расспросы да все с приправью.
Других людей тоже потянули. Кто-то возьми и сболтни, что про Веселуху
еще такое сказывают, будто она узоры да расцветку иным показала. И про
Панкрата упомянули, - сам-де сказывал, что расцветку на ноже из
Веселухина ложка принес. Немцы давай и об этом доискиваться. По счастью
еще, что Панкратова расцветка им не потянулась. Не видно, дескать, в
котором месте синий цвет кончается, в котором голубой. Ну, -все-таки
спрашивают:
    - Сколько платиль Виселук за такой глюпый расцветка?
    Панкрат на тех допросах отмалчивался, а тут за живое взяло.
    - Эх, вы, - говорит, - слепыши! Разве можно такое дело пятаком
али рублем мерить? Столько и платил, сколько маялся. Только вам того не
понять, и зря я с вами разговариваю.
    Сказал это и опять замолчал. Сколько немцы ни бились, не могли
больше от Панкрата слова добыть. Стоит белехонек, глаза вприщур, а сам
ухмыляется и ни слова не говорит. Немцы кулаками по столу молотят, ноги
оттопали, грозятся всяко, а он молчит.
    Ну, все-таки на том, видно, решили, что Веселухи никакой нет, и
той же зимой стали подвозить к ложку бревна и другой матерьял. Как
только обтаяло, завели постройку. Место от кустов да деревьев широко
очистили, траву тоже подрезали и, чтоб она больше тут не росла, речным
песком эту росчисть засыпали. Рабочих понагнали довольно и живехонько
построили большущий сарай на столбах. Пол настлали из толстенных плах, а
столы, скамейки и табуретки такие понаделали, что не пообедавши с места
не сдвинешь. На случай, видно, чтоб не заскакали, ежели Весетуха
заявится.
    В заводе тоже по этому делу старались: лодки готовили. Большие
такие. Человек на сорок каждая.
    Ну, вот. Как все поспело, начальство-то оравой и поплыло на
лодках к Веселухину ложку. Дело было в какой-то праздник, не то в
троицу, не то - в семик. Нашего народу по этому случаю в ложке
многонько. Песни, конечно, поют, пляшут. Девчонки, как им в обычае,
хоровод завели. Однем словом, весна. Увидели, что немцы плывут,
сбежались на берег поглядеть, что у них будет.
    Подъехали немцы, скучились на берегу и давай истошным голосом
какое-то свое слово кричать. По-нашему выходит похоже на "дритатай".
Покричали-покричали это "дритатай", да и убрались в свой сарай. Что там
делается, народу не видно, -потому сарай хоть с окошками, да они высоко.
Видно, неохота было немцам свое веселье нашим показывать
    Наши все-таки исхитрились, пристроились к этим окошечкам, сверху
глядели и так сказывали. Сперва, дескать, немцы-мужики пиво пили да
трубки курили, а бабы да девки кофием наливались. Потом, как все
надоволились, плясать вроде стали. Смешно против нашего-то. Толкутся
друг против дружки парами, аж половицы говорят. Мужики стараются один
другого перетопнуть, чтоб, значит, стукнуть ногой покрепче. У баб своя
забота, как бы от поту хоть маленько ухраниться. Все, конечно,
гологруды, голоруки, а комар тоже свое дело знает. По весенней поре
набилось этого гнуса полнехонек сарай, и давай этот комар немок
донимать. Наши от гнуса куревом спасаются, да на воле-то его, бывает, и
ветерком относит. Ну, а тут комару раздолье вышло. Тоже и одежа наша
куда способнее. Весной, небось, никто голошеим да голоруким в лес не
пойдет, а тут на-ко приехали наполовину нагишом! Туго немцам пришлось,
только они все-таки крепятся-желают, видно, доказать, что комар им -
тьфу. Только недаром говорится, что вешний гнус не то что человека -
животину одолеет. Невтерпеж и немцам пришлось. Кинулись к своим лодкам,
а там воды полно. Стали вычерпывать, а не убывает. Что такое? Почему?
Оказалось, все донья решетом сделаны. Какой-то добрый человек
потрудился, - по всем лодкам напарьей дыр понавертел. Вот те и
"дритатай".
    Пришлось немцам кругом пруда пешком плестись. Закутались,
конечно, кто чем мог, да разве от весеннего гнуса ухранишься. А на
дороге-то еще болотина приходится. Ну, молодяжник наш тоже маленько
позабавился, - добавил иным немцам шишек на башках.
    Долго с той поры немцы в сарае не показывались. Потом
насмелились все-таки, на лошадях приехали, и телеги своей, немецкой
работы. Тяжелые такие, в наших краях их долгушами прозвали.
    Время как раз середка лета, когда лошадиный овод полную силу
имеет. На ходу да по дорогам лошади еще так-сяк терпят, а стоять в лесу
в такую пору не могут. Самые смиренные лошаденки, и те дичают, бьются на
привязи, оглобли ломают, повода рвут, себя калечат.
    Пришлось лошадей распрягать, путать да куревом спасать. Ну,
немцам, которые на барском положении приехали, до этого дела нет, -
понадеялись на своих кучеров, а те тоже к этому не привычны. В лес едут
на целый день, а ни пут, ни боталов не захватили. Пришлось припутывать
чем попало и пустить вглухую, без звону значит. Занялись костром, а тоже
сноровки к этому не имеют.
    Остальные немцы опять покричали свое "дритатай" и убрались в
сарай. Там все по порядку пошло. Напились да толкошиться стали, плясать
то есть по-своему, а до лошадей да кучеров им и дела нет.
    Лошади бьются, понятно. Путы поизорвали. Иные с боков обгорели,
потому как эти немецкие кучера вместо курева жаровые костры запалили.
Тут еще опять добрый человек нашелся: по-медвежьи рявкнул. Лошади,
известно, вовсе перепугались - да по лесу. Поищи их вглухую-то, без
боталов! Пришлось не то что кучерам, а и всем немцам из "Дритатая" по
лесу бродить, да толку мало. Половину лошадей так найти и не могли. Они,
оказалось, домой с перепугу убежали. А немцы - видно, про запас от
комаров - много лишней одежи понабрали. Им и довелось либо эту одежу на
себе тащить, либо в свои долгуши, заместо лошадей запрягаться. На своем,
значит, хребте испытали, сколь эта долгуша немецкой выдумки легка на
ходу. Ну, а как по лесу за лошадями бегали, наш молодяжник тоже этого
случаю не пропустил. Не одному немцу по хорошему фонарю поставили:
светлее, дескать, с ним будет.
    Солоно немцам эта поездка досталась. Долго опять в своем сарае
не показывались. В народе даже разговор прошел: не приедут больше. Ну,
нет, не угомонились. В осенях приплыли опять на лодках. Сперва покричали
на берегу свое "дритатай", потом пошли в сарай. У лодок на этот раз
своих караульных оставили. В сарае веселье по порядку пошло. Насосались
пива да кофию и пошли толкошиться друг перед дружкой. Радехоньки, что
комара нет и не жарко - толкутся и толкутся, а того не замечают, что
время вовсе к вечеру подошло. Наш народ, какой в тот день на ложке был,
давно поразъехался, а у немцев и думки об этом нет. Только вдруг
прибежали караульные, которые при лодках поставлены, кричат:
    - Беда! Волки кругом!
    Время, видишь, осеннее. Как раз в той поре, как волку стаями
сбиваться. На человека в ту пору зверь еще наскакивать опасается, а к
жилью по ночам вовсе
    близко подходит. Кому запозднится в лесу али на пруду случится,
тоже от тех не отходит. Сидит близко, глаз не спускает, подвывает да
зубами ляскает: дескать, съел бы, да время не пришло.
    Ну, вот, выскочили немцы из сарая. Глядят - вовсе темно в лесу
стало. Народу нашего по ложочку никем-никого. В одном месте костерок
светленько так горит, а людей тоже не видать. А из лесу со всех сторон
волчьи глаза.
    Немцам, видно, не потянулись фонари да шишки, какие им наш
молодяжник добавлял в те разы. Вот немцы и оборужилис: прихватили не то
для острастки, не то для бою пистолетики. Испугались волков, да и давай
из этих пистолетиков в лес стрелять, а это уж испытанное дело: где один
волк был, там пятерка обозначится. Набегают, что ли, на шум-то, а только
это завсегда так.
    Немцы, конечно, и вовсе перепугались, не знают, что делать. А
тут еще у костерка женщина появилась. К огню-то ее хорошо видно. Из себя
пригожая, одета цветисто. В одной руке стакан граненого хрусталя, в
другой штоф зеленого стекла.
    Стоит эта бабенка, ухмыляется, потом кричит:
    - Ну, дубоносые, подходи моего питья отведать. Погляжу, какое
ваше нутро в полном хмелю бывает.
    Немцы стоят, как окаменелые, а бабенка погрозилась:
    - Коли смелости нехватает ко мне подойти, волками подгоню.
Свистну вот!
    Немцы тут в один голос заорали:
    - То Виселук! Ой, то Виселук!
    В сарай все кинулись, а там немецкие бабы-девки визгом исходят.
Двери в сарай заперли крепко-накрепко да еще столами-скамейками для
верности завалили и целую ночь слушали, как волки со всех сторон
подвывали. Наутро выбрались из сарая, побежали к лодкам, а добрый
человек опять потрудился - все донья напарьей извертел, плыть никак
невозможно.
    Так немцы эти лодки тут и бросили и в сарай свой с той поры
ездить перестали. На память об этом немецком веселье только этот сарай
да лодки-дыроватки и остались. Да вот еще слово немецкое, которое они
кричали, к месту приклеилось. Нет-нет и молвят:
    - Это еще в ту пору, как немцы на Веселухином ложке свой
"дритатай" устроить хотели, да Веселуха не допустила.
    На Панкрата немцы, сказывают, еще наседали, будто он все это
подстраивал. К главному управителю потащили, горного исправника
науськивали, да не вышло.
    - Комаров, - говорит, - не наряжал, с оводами дружбу не веду,
волков не подговаривал. Кто немцев по кустам бил - пусть сами битые
показывают. Только работа не моя. От моей-то бы тукманки навряд ли кто
встал, потому - рука тяжелая, боюсь ее в дело пускать. Кто дыры в лодках
вертел да медведем ревел, тоже не знаю. В те праздники на Таганаях был.
Свидетелей поставить могу.
    Тем и отошел, а сарай долго еще место поганил. Ну, потом его
растащили помаленьку. Опять хороший ложок стал.


        КОРЕННАЯ ТАЙНОСТЬ

    На память людскую надеяться нельзя, только и дела тоже разной
мерки бывают. Иное, как мокрый снег не по времени. Идет он - видишь, а
прошел - и званья не осталось. А есть и такие дела, что крепко лежат,
как камешок да еще с переливом. Износу такому нет и далеко видно. Сто
годов пройдет, а о нем все разговор. Бывает и так, что через много лет
оглядят такой камешок и подивятся:
    - Вот оно как сделано было, а мы думали по-другому.
    Такое вот самое и случилось с нашей златоустовской булатной
сталью.
    Больше сотни годов прошло с той поры, как в нашем заводе сварили
такую булатную сталь, перед которой все тогдашние булаты в полном
конфузе оказались. В те года на заводе в начальстве и мастерах еще много
немцев сидело. Им, понятно, охота была такую штуку присвоить: мы, мол,
придумали и русских рабочих обучили. Только инженер Аносов этого не
допустил. Он в книжках напечатал, что сталь сварили без немцев. Те еще
плели: по нашим составам. Аносов и на это отворот полный дал и к тому
подвел, что златоустовская булатная сталь и рядом с немецкими не лежала.
Да еще добавил: коли непременно надо родню искать златоустовскому
булату, так она в тех старинных ножах и саблях, кои иной раз попадаются
у башкир, казахов и прочих народов той стороны. И закалка такая же,
нисколь она на немецкую не походит. Немцы видят,- сорвалась их
выдумка, за другое принялись; подхватили разговор о старинном оружии и
давай в ту сторону дудеть. Им, видишь, всего дороже было, чтоб и думки
такой не завелось, будто русские мастера сами могут что путное сделать.
Вот немцы и старались. Да и у наших к той поре еще мода не прошла
верить, будто все, что позанятнее, принесли к нам из какой-нибудь чужой
стороны. Вот и пошел разговор, что Аносов много лет по разным кибиточным
кузнецам ходил да ездил и у одного такого и научился булат варить.
Которые пословоохотливее, те и вовсе огородов нагородили, будто Аносов у
того кибиточного кузнеца сколько-то годов в подручных жил и не то
собирался, не то женился на его дочери. Тем будто и взял мастера и
тайность с булатом разведал.
    Вот и вышла немецкого шитья безрукавка: Аносов не сам до дела
дошел, а перенял чужую тайность, и то вроде как обманом. Про мастеров
заводских и помину нет. Им привезли готовенькое, - они и стали делать.
    Никакой тут ни выдумки, ни заботы. Да и что они могут, темные да
слепые, если кто со стороны не покажет.
    Только безрукавка - безрукавка и есть: руки видны. И диво, что и
теперь есть, кто этому верит. До сих пор рассказывают да еще с
поучением: вот какой Аносов человек был! Пять годов своей жизни не
пожалел, по степям бродяжкой шатался, за молотобойца ворочал, а тайность
с булатом разведал. Того в толк не возьмут, походит ли это на правду.
Все-таки Аносов Горного корпуса инженер был. Таких в ту пору не сотнями,
а десятками считали. При заводе он тоже не без дела состоял. Выехать
такому на месяц, на два, и то надо было у главного начальства
спроситься. А тут, на-ка, убрался в степи и на пять годов! Кто этому
поверит? Да и кто бы отпустил к кибиточным кузнецам, коли тогда вовсе не
по тем выкройкам шили. Если кого посылали учиться в чужие края, так не в
ту сторону.
    Ну, все-таки это разговор на два конца: кому досуг да охота, тот
спорить может, - так ли, не так ли было. А вот есть другая зацепка,
покрепче, понадежнее. С нее уж не сорвешься. Сколько ни крутись, ни
упирайся, а на нашем берегу будешь, на златоустовском. Сам скажешь:
верное дело. Тут она, эта булатная сталь, на этом заводе родилась, тут и
захоронена.
    Которые златоустовские старики это понимают, они вот как
рассказывали.
    Приехал инженер Аносов на завод в те года, когда еще немцев
довольно сидело. Ну, а этот - свой, русский человек. Про немцев он на
людях худого не говорил, а по всему видно, что не больно ему любы.
Заметно, что и не боится их.
    Рабочие, понятно, и обрадовались. Кто помоложе, те в большой
надежде говорят:
    - Этот покажет немцам! Покажет! Того и гляди, к выгонке и
подведет. Молодой, а в чинах! Силу, значит, имеет.
    Другие опять на то надеются:
    - Покажет - не покажет, а заступа нашему брату будет, потому -
свой человек и по заводскому делу вроде как понимает. Понатужиться надо,
чтоб работа без изъяну шла.
    Старики, конечно, сомневаются. Время тогда крепостное было,
старики-то всякого натерпелись. Они и твердят свое:
    - Постараться можно, а только сперва приглядеться надо. Помни
присловье: с барином одной дорожкой иди, а того не забывай, что в концах
разойдешься: он в палаты, а ты на полати, да и то не всякий раз.
    Молодые оговаривают стариков:
    - Что придумали! Да и не такой он человек, чтоб так-то
сторожиться.
    - Лучше бы не надо, кабы не такой, - отвечают старики, - а все
опаска требуется. Кто по мастерству коренную тайность имеет, ту
открывать не след. Погодить надо.
    Молодые этого слушать не хотят, руками машут, кричат:
    - Как вам, старики, не совестно! - а те уперлись:
    - Больше, поди, вашего учены! Знаем, что барин тебя может под
плети положить, под палки поставить, по зеленой улице провести, а ты его
никогда.
    На том все же сошлись, что надо стараться, чтобы лучше прежнего
дело шло. Аносов, и верно, оказался человек обходительный. Не то что с
мастерами, а и с простыми рабочими разговаривает, о том, о другом
спрашивает, и по разговору видно: заводское дело понимает и ко многому
любопытствует.
    Сталь в ту пору по мелочам варили. И был в числе сталеваров
дедушка Швецов. Он в те годы уж вовсе утлый стал, еле ноги передвигал.
Варил он с подручным парнем из своей же семьи Швецовых, как обычай такой
держался, чтоб отец сыну, дед внуку свое мастерство передавал. Старик
всегда варил хорошую сталь, только маленько разных статей. Вроде искал
чего-то. Немецкие начальники это подметили и первым делом нашли
придирку, чтоб убрать у старика его подручного. Загнали парня в дальний
курень, а на его место поставили какого-то немецкого Вили-Филю. Старик
на это свою хитрость поимел: стал варить, лишь бы с рук сбыть. Было это
до приезда Аносова. Вот этот Швецов и приглядывался к Аносову, потом и
говорит:
    - Коли твоей милости угодно, могу хорошую сталь сварить, только
надо мне подручного, которому могу верить на полную силу, а этого
немецкого Вилю-Филю мне никак не надо.
    И рассказал, как было. Аносов выслушал и говорит:
    - Ладно, дед, будь в надежде, охлопочу тебе внучонка, а этого
немца пусть сами учат, чему умеют.
    В скорости шум поднял с немецким начальством. Почему у вас
порядок вверх ногами? Вас сюда не на то привезли, чтоб у наших мастеров
своих ребят учили. Немцы отбиваются, что у старика учиться нечему. Ну,
все-таки уступили. Старик Швецов рад-радехонек, а молодой пуще того. Оба
во всю силу стараются. Сталь пошла не в пример лучше. Аносов
похваливает:
    - Старайся, дедушка!
    А старик в задор вошел:
    - Дай срок, я тебе такую сварю, как в старинных башкирских ножах
бывает. Видал?
    С этого и началось. Аносову этот разговор в самую точку попал,
потому как он ножами да саблями старинной работы давно занимался.
Обрадовался он и объявил:
    - Коли сваришь такую, рассчитывай, что тебя и внука твоего на
волю охлопочу.
        Что и говорить, как при таком обещании люди старались.
Дедушка Швецов из заветного сундучка какие-то камешки достал, растолок
их в ступке и стал подсыпать в каждую плавку. Норовит сделать все-таки
без Аносова. Внучек спрашивает:
    - Что это ты, дедушка, подсыпаешь?
     А дед ему в ответ:
    - Помалкивай до поры. Это тайность коренная, про нее сказать не
могу.
    Парень давай уговаривать старика, чтоб он не таился от Аносова,
а старик объясняет:
    - Верно, парень! Мне и самому вроде это стыдно, а не могу. Тятя
покойный с меня заклятие взял, чтоб сохранить эту тайность до своего
смертного часу. В смертный час ведено другому надежному человеку
передать из крепостных же, а больше никому. Хоть золотой будь!
    Так они и работали, с потайкой от Аносова. Старик на верную
дорожку вышел, да не дотянул. Сварил как-то и говорит внуку:
    - Пойдем поскорее домой. Не выварил, видно, я своей воли,
крепостным умирать привелось.
    Пришли домой. Старик первым делом заклятие со внука взял. Такое
же, как с него отец брал. Одно прибавил:
    - Коли на волю выйдешь, тогда, как знаешь, действуй. Этого
сказать не умею.
    Потом старик открыл свой сундучок заветный, а там у него всякая
руда. Объяснил, где какую искать, коли не хватит, и то рассказал, от
какой руды крепость прибавляется, от какой - гибкость. Однем словом, все
по порядку, а дальше и говорит:
    - Теперь мне этими делами заниматься не годится, беги за попом!
    Внук так и сделал, а старик не задержался, - в тот же вечер
умер. Похоронили старика Швецова, а молодой на его место стал. Парень
могутный, в полной силе, без подручного обходится, а сам по дедушкиной
дорожке все вперед да вперед идет. Аносов тоже не без дела сидел. Он
опять над тем бился, как лучше закалять поделку из швецовских плавок.
Долго не выходило, Ну, попал-таки в точку. Заводский же кузнец надоумил.
Вот тогда и вышел тот самый булат, коим наш завод на весь свет
прославился. Аносов, может, и не заметил, что плавка-то уж после старика
доведена. Все-таки слово свое не забыл, стал вольную хлопотать молодому
мастеру Швецову. Не скоро дали, да еще Аносову пришлось сперва взять
обещание, что ни на какой другой завод Швецов не пойдет. Тот,
разумеется, такое обещание дал, а сам думает: какая-то воля особая, без
выходу. Тут еще спотычка случилась.
    Он, этот молодой Швецов, частенько по делу бывал у Аносова в
доме. Аносов в ту пору уже семейный был. Детишки у него бегали. И была у
них в услужении девушка Луша. С собой ее Аносовы привезли. Вот эта
девушка и приглянулась Швецову. Домашние, понятно, отговаривали парня:
    - В уме ли ты? Она, поди-ка, крепостная Аносовых. С чего они ее
отдадут? Да и на что тебе нездешняя? Мало ли своих заводских девок?
    Разговаривать о таком - все равно, что воду неводом черпать.
Сколько ни работай, толку не будет. Не родился, видно, еще мастер,
который бы эту тайность понял, почему человека к этому тянет, а к
другому нет. Не послушался Швецов своих семейных, сам свататься пошел.
Аносов помялся и говорит:
    - Это как барыня скажет, а я не могу.
    Барыня поблизости случилась, услышала, зафыркала: -
    - Это еще что за выдумки! Чтоб я ему свою Лушу отдала? Да она у
меня в приданое приведена. С девчонок мне служит, и дети к ней привыкли.
- И на мужа накинулась: - Чему ты потворствуешь? Как он смеет к тебе с
таким делом приходить?
    Аносов объясняет: мастер, дескать, такой, он немалое дело
сделал; только барыня свое:
    - Что ж такое? Сталь сварил! Завтра другого поставишь, и он
сварит. А Лушке я покажу, как парней приманивать!
    Тут вот Швецов и понял, что и вольному коренную тайность для
себя похранить надо. Он и хранил всю жизнь. А жизнь ему долгая
досталась. Без малого не дотянул до пятого года. Много на его глазах
прошло.
    Аносов отстоял златоустовский булат от немецкой прихватки, будто
они научили. В книжках до тонкости рассказал, как этому булату закалку
вести. С той поры эта булатная сталь и прозванье получила - аносовская,
а варил ее один мастер - Швецов.
    Потом Аносовы уехали и Лушу с собой увезли. Говорили, что это
немецкое начальство подстроило, но и Аносов себя не уронил: вскорости
генеральский чин получил и томским губернатором сделался. А тут всем
заводским немцам полная выгонка пришла, и Аносов будто в этом большую
подмогу дал. Из старинных начальников про него больше всех заводские
старики поминают, и всегда добрым словом.
    - Каким он губернатором был, - это нам не ведомо, а по нашему
заводу на редкость начальник был и много полезного сделал.
    Аносов недолговеким оказался. При крепостной еще поре умер.
Плетешок этот, что тайность с булатом он у кибиточного кузнеца выведал,
при жизни Аносова начался. Тому, может, лестно показалось, как его
расписывали, он и поддакнул: "Было дело, скупал старинное оружие и на те
базары ездил, где его больше достать можно". На эти слова и намотали
всякой небылицы, а пуще всего немцы старались. После выгонки-то с завода
им это до краю понадобилось. Ну, как же! На том заводе сколько годов
сидели, а самую знаменитую сталь сварить не умеют. Немцы в тех
разговорах и нашли отговорку.
    - Мы, - говорят, - старинным оружием не занимались, а коли надо,
так и лучше сварим.
    И верно, стали делать ножи да сабли вроде наших златоустовских,
по отделке-то. Только в таком деле с фальшью недалеко уедешь, немцам и
пришлось в большой конфуз попасть.
    Была, сказывают, выставка в какой-то не нашей стороне. Все
народы работу свою показывали и оружие в том числе. Наш златоустовский
булат такого места не миновал. А немцы рядом с нашим свою поделку
поставили, да и хвалятся: "наши лучше". Понятно, спор поднялся. Народу
около того места со всей выставки набежало. Тогда наши выкатили
станочек, на коем гибкость пробуют, поставили саблю вверх острием,
захватили в зажим рукоятку и говорят:
    - А ну, руби вашими по нашей. Поглядим, сколько ваших целыми
останется!
    Немцы увиливать стали, а нос кверху держат:
    - Дикость какая! Тут, поди, не ярмарка, не базар, а выставка!
Какая может быть проба? Повешено - гляди..
    Тут, спасибо, другие народы ввязались, особливо из военного
слою.
    - При чем, - кричат,--ярмарка? Сталь не зеркало. В нее не
глядеться! Русские дело говорят. Давай испытывать!
    Выбрали от всех народов, какие тут были, по человеку в судьи, а
на рубку доброволец нашелся. Вышел какой-то военный человек вроде
барина, с сединой уж. Ростом не велик, а кряжист.
    Подали этому чужестранному человеку немецкую саблю. Хватил он с
расчетом концы испытать. Глядь, а у немецкой сабли кончика и не
осталось.
    - Подавай, - кричит, - другую! Эта не годится.
    Подали другую. На этот раз приноровился серединки испробовать, и опять с
первого же разу у немецкой  сабли половина напрочь.
    - Подавай, - кричит, - новую!
    Подали третью. Эту направил так, чтобы сабли близко рукояток
сошлись, а конец такой же: от немецкой сабли у него в руке одна рукоятка
и осталась.
    Все хохочут, кричат:
    - Вот так немецкий булат! Дальше и пробовать не надо. Без судей
всякому видно.
    Наши все-таки настояли, чтоб до конца довели. Укрепили немецкую
саблю в станок, и тот же человек стал по ней нашей златоустовской саблей
рубить. Рубнул раз - кончика не стало, два - половины нет, три - одна
рукоятка в станке, а на нашей сабельке и знаков нет. Тут все шумят, в
ладоши хлопают, на разных языках вроде как ура кричат, а этот рубака
вытащил кинжал старинной работы, с золотой насечкой, укрепил в станке и
спрашивает:
    - А можно мне по такому ударить?
    Наши отвечают:
    - Сделай милость, коли кинжала не жалко. Он и хватил со всего
плеча. И что ты думаешь? На кинжале зазубрина до самого перехвата, а
наша сабелька, какой была, такой и осталась. Тут еще натащили оружия, а
толк один: либо напрочь наш булат то оружие рубит, либо около того. Тут
рубака-то оглядел саблю, поцеловал ее, покрутил над головой и стал по-
своему говорить что-то. Нашим перевели: он, дескать, в своей стороне
самый знаменитый по оружию человек и накоплено у него множество всякого,
а такого булату и видеть не приходилось. Нельзя ли эту саблю купить?
Денег он не пожалеет. Наши, понятно, не поскупились.
    - Прими, - говорят,- за труд памятку о нашем заводе. Хоть эту
возьми, хоть другую выбери. У нас без обману. Один мастер варит, только
в отделке различка есть.
    Мастеру Швецову сказывали, как аносовский булат по всему свету
гремит. Швецов посмеивался и работал, как смолоду, одиночкой. Тут, как у
нас говорится, волю объявили: за усадьбы, за покос, за лесные делянки
деньги потребовали. Швецову к той поре далеко за полсотни перевалило, а
все еще в полной силе. Семью он, конечно, давно завел, да не задалось
ему это. Видно, Маша не Луша, и ребята не те. Приглядывается мастер
Швецов, как жизнь при новом положении пойдет, а хорошего не видит.
Барская сила иструхла, зато деньги большую силу взяли и жадность на них
появилась. Мастерством не дорожат, лишь бы денег побольше добыть. В
своей семье раздор из-за этого пошел. Который-то из сыновей перешел из
литейной в объездные, говорит: тут дороже платят и сорвать можно. Швецов
из-за этого даже от семьи отделился, ушел в малуху жить. Тут немцы
полезли. Они хоть про степных кузнецов много рассказывали, а, видать,
понимали, в каком месте тайность с булатной сталью искать. Подсылать
стали к Швецову когда немцев, когда русских, а повадка у всех одна.
Набросают на стол горку денег и говорят: "Деньги твои, тайность наша".
Швецов только посмеется:
    - Кабы на эту горку петуха поставить, так он бы хоть закричал:
караул! А мне что делать? Не красным же товаром торговать, коли я
смолоду к мастерству прирос. Забирай-ка свое да убирайся с моего. Так и
разделимся, чтоб другой раз не встретиться.
    Прошло еще годов близко сорока, а все мастер Швецов булатную
сталь варит. Остарел, понятно, подручные у него есть: да не может
приглядеть надежного. Был один хороший паренек, да его в тюрьму загнали.
Книжки, говорят, не те читал. Ходил старик по начальству, просил чтоб
похлопотали, так куда тебе, крик даже подняли:
    - Вперед такого и говорить не смей!
     Тут и самого старика изобидели: дедушкину еще росчисть
отобрали. Тебе, говорят, - другой покос отведем. Росчисть не больно
завидная была. В доброе лето па одну коровенку сена поставит, только
привык к ней старик с малых своих лет. Он и пошел опять по начальству
хлопотать. Там и помянул: семь десятков лет на заводе работаю и не на
каком-нибудь малом месте, а варю аносовский булат, про который всему
свету известно. Да еще добавил: и мои, поди, капельки в том булате есть.
Начальство эти слова насмех подняло:
    - Зря, дед, гордишься. Твоего в том деле одна привычка. Все
остальное в книжках написано, да у нас в заводском секрете еще запись
аносовская есть. Кто хочешь по ней эту сталь сварит.
    Старика это вовсе задело. Прямо спросил:
    - Неужели вы меня ни во что ставите?
    - Во столько, - отвечают, - и ставим, сколько поденно получаешь.
    - Коли так, - говорит Швецов, - варите по бумаге, а только
аносовского булату вам больше не видать. С тем и ушел. Начальство еще
посмеялось:
    - Вишь, разгорячился старикан. Тоже птица! Как о себе думает!
    Потом хватились, конечно. Кого ни поставят на это место, а толку
нет. Выходит, как говорится, дальняя родня, с которой век не видались, и
прозванье другое.
    Главный заводский начальник говорит:
    - Послать за стариком!
    А тот ответил:
    - Неохота мне, да и ноги болят.
    - Привезти на моей паре, - распорядился начальник, а сам
посмеивается: Пусть старик потешится.
    У Швецова и на это свой ответ:
    - Начальнику привычнее на лошадках кататься. Пусть сам ко мне
приедет, тогда и поговорим.
    Начальнику это низко показалось. Закричал, забегал:
    - Чтоб я к нему на поклон поехал! Да кто он и кто я? Таких-то у
меня по заводу тысячи, а я им буду кланяться! Никогда такого не
дождется!
    Начали опять пробовать. Бумаги снова перебрали. Сам начальник
тут постоянно вертится, а все то же, - выходит сталь, да не на ту стать.
А уж пошел разговор, что в Златоусте разучились булатную сталь варить.
Начальник вовсе посмяк, стал подлаживаться к мастеру Швецову, пенсию ему
хорошую назначил, сам пришел к старику, деньги большие сулит, а Швецов
на это:
    - Все-то у вас деньги да деньги! Да я этими деньгами мог бы весь
угол завалить, кабы захотел. Только тайность моя коренная. Ее не
продают, а добром отдают, только не всякому. Вот если выручишь из тюрьмы
моего подручного, так будет он вам аносовский булат по-швецовски варить,
а я вам не слуга.
    Хлопотал ли начальник за этого парня, про то неизвестно, только
Швецов так никому и не сказал свою тайность. Томился, сказывают, этим, а
все-таки в заветном сундучке у него пусто оказалось, пыль даже
выколотил, чтобы следов не осталось. Берег, значит, свою тайность от
тех, кто его мастерство поденщиной мерил и работу его жизни ни во что
ставил. Так и унес с собой тайну знаменитого булата, который аносовским
назывался. Обидно, может быть, а как осудишь старика? Наверняка бы ведь
продали по тому времени. Вздохнешь только: "Эх, не дожил старик до
настоящих своих дней!"
    Ныне вон многие народы дивятся, какую силу показало в войне наше
государство, а того не поймут, что советский человек теперь полностью
раскрылся. Ему нет надобности свое самое дорогое в тайниках держать,
Никто не боится, что его труд будет забыт, либо не оценен в полную меру.
Каждый и несет на пользу общую, кто что умеет и знает. Вот и вышла сила,
какой еще не бывало в мире. И тайны уральского булата эта сила найдет.


        АЛМАЗНАЯ СПИЧКА

    Дело с пустяков началось - с пороховой спички. Она ведь не ахти
как давно придумана. С малым сотня лет наберется ли? Поначалу, как
пороховушка в ход пошла, много над ней мудрили. Которые и вовсе зря.
Кто, скажем, придумал точеную соломку делать, кто опять стал смазывать
спички таким составом, чтобы они горели разными огоньками: малиновым,
зеленым, еще каким. С укупоркой тоже немало чудили. Пряменько сказать,
на большой моде пороховая спичка была.
    Одного нашего заводского мастера эта спичечная мода и задела. А
он сталь варил. Власычем звали. По своему делу первостатейный. Этот
Власыч придумал сварить такую сталь, чтоб сразу трут брала, если той
сталью рядом по кремню черкнуть. Сварил сталь крепче не бывало и наделал
из нее спичечек по полной форме. Понятно, искра не от всякой руки трут
поджигала. Тут, поди-ко, и кремешок надо хорошо подобрать, и трут в
исправности содержать, а главное - большую твердость и сноровку в руке
иметь. У самого Власыча спичка, сказывают, ловко действовала, а другим
редко давалась. Зато во всяких руках эта спичка не хуже алмаза стекло
резала. Власычеву спичку и подхватили по заводу. Прозвали ее алмазной.
Токари заводские выточили Власычу под спички форменную коробушечку и по
стали надпись вывели: "Алмазные спички".
    Власыч эту штуку на заводе делал. Сторожился, конечно, чтоб на
глаза начальству не попасть, а раз оплошал. В самый неурочный час
принесло одного немца. Обер-мастером назывался, а в деле мало смыслил.
Об одном заботился, чтоб все по уставу велось. Хоть того лучше придумай,
ни за что не допустит, если раньше того не было. Звали этого немца Устав
Уставыч, а по фамилии Шпиль. Заводские дивились, до чего кличка ловко
подошла. Голенастый да головастый, и нос вроде спицы - зипуны вешать. Ни
дать, ни взять - барочный шпиль, коим кокоры к бортам пришивают. И ума
не больше, чем в деревянном шпиле. Меж своими немцами и то в дураках
считался.
    Увидел Шпиль у Власыча стальную коробушечку и напустился:
    - Какой тфой праф игральки делайть? С казенни материаль? Ф
казенни фремя? По устаф перешь сто пальки.
     Власыч хотел объяснить, да разве такой поймет. А время тогда
еще крепостное было. Власыч и пожалел свою спину, смирился.
    - Помилосердуй, - говорит, - Устав Уставыч, напредки того не
будет.
    Шпилю, конечно, любо, что самолучший мастер ему кланяется, и то,
видно, в понятие взял, что власычевым мастерством сам держится. Задрал
свою спицу дальше некуда и говорит с важностью:
    - Снай, Флясич, какоф я есть добри нашальник. Фсегда меня
слюшай. Перфая фина прощаль, фторой фина сто пальки.
    Потом стал допытываться, кто коробушечку делал, да Власыч принял
это на себя.
    - Сам мастерил, в домашние часы. А надпись иконный мастер нанес.
Я по готовому выскоблил, как это смолоду умею.
    Смекнул тоже, на кого повернуть. Иконник-то из приезжих был да
еще дворянского сословия. Такому заводское начальство, как пузыри в
ложке: хоть один, хоть два, хоть и вовсе не будь.
    Коробушечку немец отобрал и домой унес, а остатки спичек Власыч
себе прибрал.
    Пришел Шпиль домой, поставил коробушечку на стол и хвалится
перед женой, - какой он приметливый, все сразу увидит, поймет и конец
тому сделает. Жена в таком разе, как поди, у всех народов ведется,
поддакивает да похваливает:
    - Ты у меня что! Маслом мазанный, сахарной крошкой посыпанный.
Недаром за тебя замуж вышла.
    Шпиль разнежился, рассказывает ей по порядку, а она давай его
точить, что человека под палки не поставил. Шпиль объясняет: мастер-де
такой, им только и держусь, а она свое скрипит:
    - Какой ни будь, а ты начальник! На то поставлен, чтоб тебя
боялись. Без палки уважения не будет.
    Скрипела-скрипела, до того мужа довела, что схватил он
коробушечку со спичками и пошел в завод, да тут его к главному
заводскому управителю потребовали. Прибежал, а там кабинетская бумага:
спрашивают про алмазную сталь, -кто ее сварил и почему о том не донесли?
    Дело-то так вышло. Власычевы спички давненько по заводу ходили.
Не столько ими огонь добывали, сколько стекло резали. С одним
стекольщиком спички и пошли по большим дорогам да там и набежали на
какого-то большого начальника. Не дурак, видно, был. Увидел, - небывалая
сталь, стал дознаваться, откуда такая? Стекольщик объявил, - из
Златоустовского, мол, завода. Там мастер один делает. Вот бумага и
пришла.
    Бумага не строгая, только с малым укором. Шпиль перевел все это
в своей дурной башке: заставлю, дескать, Власыча сварить при себе эту
сталь, а скажу на себя и награду за это получу. Вытащил из кармана
коробушечку, подал управителю и обсказал, как придумал. Управитель из
немцев же был. Обрадовался. Ну, как же! Большая подпорка всем привозным
мастерам. Похвалил Шпиля:
    - Молодец! Покажи русским, что без нас им обойтись никак
невозможно.
    И тут же состряпал ответную бумагу. Моим, дескать, стараньем
обер-мастер Шпиль сварил алмазную сталь, а не доносили потому, что
готовили форменную укупорку. Делал ее русский мастер, оттого и задержка.
Велел управитель переписать письмо и с нарочным отправить в сам-
Петербург. И власычева коробушечка со спичками туда же пошла.
    Шпиль от управителя именинником пошел, чуть не приплясывает.
Вечером у себя дома пирушку придумал сделать. Все заводские немцы
сбежались. Завидуют, конечно. Дивятся, как такому дураку удалась этакая
штука, а все-таки поздравляют. Знают, видишь, что всем им от этого
большая выгода.
    На другой день Шпиль как ни в чем не бывало пришел в завод и
говорит Власычу:
    - Фчера глядель тфой игральки. Ошень сапафни штук. Ошень
сапафни. Сфари такой шталь польни тигель. Я расрешай. Сафтра.
    А Власычу все ведомо. Копиист, который бумагу перебелял, себе
копийку снял и кому надо показал. И Власычу о том сказали. Только он
виду не подает, говорит немцу:
    - То и горе, Устав Уставыч, не могу добиться такой стали.
    У немца, конечно, дальше хитрости нехватило. Всполошился, ногами
затопал, закричал:
    - Какой ти смель шутка нашальник кафарийть?
    - Какие, - отвечает, - шутки. Рад бы всей душой, да не могу.
Спички-то, поди, из той стали деланы, кою, помнишь, сам пособлял мне
варить. Еще из бумажки чего-то подсыпал, как главное начальство из сам-
Петербургу наезжало.
    И верно, был такой случай. Приезжало начальство, и Шпиль в ту
пору сильно суетился при варке стали, а Власычу в тигель подсыпал что-то
из бумажки, будто он тайность какую знает. Мастера смеялись потом:
"Понимает, пес, кому подсыпать, знает, что у Власыча оплошки не
случится". Теперь Власыч этим случаем и закрылся. Шпиль, как он и в
немцах дураком считался, поверил тому разговору. Обрадовался сперва,
потом образумился маленько: как быть? Помнит, - точно подсыпал какой-то
аптечный порошок. Так, для видимости, а он, оказывается, вон какую силу
имеет. Только как этот порошочек узнать? Сейчас же побежал домой, собрал
все порошки, какие в доме нашлись, и давай их разглядывать. Мерекал-
мерекал, на том решил, - буду пробовать по порядку. Так и сделал.
Заставил Власыча варить, а сам тут же толкошится и каждый раз какой-
нибудь порошок в варку подсыпает. Ну, скажем, от колотья в грудях, от
рвоты либо удушья, от почечуя там, от кашлю. Да мало ли всякого
снадобья. Власыч свое ведет: одно сварит покрепче, другое нисколько на
сталь не походит, да и судит:
    - Диво, порошочки будто одинаковые были, а в варке такая
различка. Мудреный ты человек, Устав Уставыч!
    Такими разговорами сбил Шпиля с последнего умишка. Окончательно
тот уверился в силе аптечных порошков. Думает, - найду все-таки. Тем
временем из Петербургу новая бумага пришла. Управителю одобрение, Шпилю
- награждение, а заводу - заказ сварить столько-то пудов стали и всю ее
пустить в передел для самого наследника. Сделать саблю, кинжал, столовый
прибор, линейки да треугольники. Одним словом, разное. И все с рисовкой
да с позолотой. И ведено всякую поделку опробовать, чтоб она стекло
резала.
    Управитель обрадовался, собрал всех перед господским домом и
вычитал бумагу. Пусть, дескать, русские знают, как привозной мастер
отличился. Немцы, ясное дело, радуются да похваляются, а русские
посмеиваются, потому знают, как Шпиль свою дурость с порошками
показывает.
    Сталь по тем временам малым весом варилась. Заказ да еще с
переделом большим считался. Поторапливаться приходилось. Передельщики и
заговорили: подавай сталь поскорее. Шпиль, понятно, в поту бьется.
Порошки-то, которые от поносу, давно ему в нутро понадобились. Сам
управитель рысью забегал. Этот, видать, посмышленее был: сразу понял,
что тут Власыч водит, а что поделаешь, коли принародно объявлено, что
алмазная сталь Шпилем придумана и сварена. Велел только управитель Шпилю
одному варить, близко никого не подпускать. А что Шпиль один сделает,
если по-настоящему у рук не бывало? Смех только вышел. Передельщики меж
тем прямо наступать стали:
    - Заказ царский. За канитель в таком деле к ответу потянут.
Подавай сталь, либо пиши бумагу, что все это зряшная хвастня была.
Никакой алмазной стали Шпиль не варивал и сварить не может.
    Управитель видит, круто поворачивается, нашел-таки лазейку.
Велел Шпилю нездоровым прикинуться и написал по начальству: "Прошу
отсрочки по заказу, потому обер-мастер, который сталь варит, крепко
занедужил". А сам за Власыча принялся. Грозил, конечно, улещал тоже, да
Власыч уперся.
    - Не показал мне Устав Уставыч своей тайности. Не умею.
    Тогда управитель другое придумал.
    У Власыча, видишь, все ребята уж выросли, всяк по своей
семейственности жил. При отце один последний остался, а он некудыка -
парень вышел. От матери-то вовсе маленьким остался и рос без догляду.
Старшие братья-сестры, известно, матери не замена, а отец с утра до
вечера на заводе. Парнишко с молодым-то умишком и пошел по кривым
дорожкам. К картишкам пристрастился, винишко до поры похватывать стал.
Колачивал его Власыч, да не поправишь ведь, коли время пропущено. А так
из себя парень приглядный. Что называется, и броваст, и глазаст, и
волосом кудряв. Власыч про него говаривал:
    - На моего Микешку поглядеть - сокол соколом, а до работы
коснись - хуже кривой вороны. Сам дела не видит, а натолкнешь, так его
куда-то в сторону отбросит.
    Ну, все-таки своя кровь, куда денешь? Власыч и пристроил Микешку
себе подручным. Тайности со сталью такому, понятно, не показывал. Женить
даже его опасался: загубит чужой век, да и в доме содом пойдет.
    Этого Микешку управитель и велел перевести в садовые работники
при господском саду. Микешке поначалу это поглянулось: дела нет, а
кормят вдосталь. Одно плохо - винишко добыть трудно, и сомнительно тоже,
зачем его тут поставили, коли все другие из немцев. Сторожится, понятно,
отмалчивается, когда с ним разговаривают. Тут видит: шпилева девка -
Мамальей ли Манильей ее звали - часто в сад бегать стала. Вертится около
Микешки, заговаривает тоже. По-русскому-то она хоть смешненько, а бойко
лопотала, как в нашем заводе выросла. Микешка видит, - заигрывает немка,
сам вид делает - все бы отдал за один погляд на такую красоту. Девка,
понягно, красоты немецкой: сытая, да белобрысая, да в господской одеже.
Манилье, видно, любо, что парень голову потерял, а он, знай, глазом
играет да ус подкручивает. Вот и стали сбегаться по уголкам, где никто
разговору, не помешает.
    Шпилева девка умом-то в отца издалась, сразу выболтала, что ей
надо. Микешка на себя важность накинул, да и говорит:
    - Очень даже хорошо всю тайность со сталью знаю. И время теперь
самое подходящее. Как по болотам пуховые палки кудрявиться станут, так
по Таганаю можно алмазные палки найти. Если такую в порошок стереть да
по рюмке на пуд подсыпать при варке, то беспременно алмазная сталь
выйдет.
    Манилья спрашивает: где такие палки искать?
    - Места, - отвечает, - знаю. Для тебя могу постараться, только
чтоб без постороннего глазу. Да еще уговор. Ходьбы будет много, так
чтобы всякий раз брать по бутылке простого да по бутылке наливки какой,
послаще да покрепче. И закусить тоже было бы чем.
    - Что же, - говорит, - это можно. Наливок-то у мамаши полон
чулан, а простого добыть и того легче.
    Вот и стали они на Таганай похаживать. Чуть не все лето
путались, да, видно, не по тем местам. Шпилям тут что-то крепко не
взлюбилось. Слышно, Манилью-то в две руки своими любезными палками
дубасили да наговаривали:
    - Мы тебе наказывали: себя не потеряй, а ты что? Хвалилась всю
тайность выведать, а до чего себя допустила?
    Управитель опять Микешку под суд подвел, как за провинку по
садовому делу. К палкам же его присудили и так отхлестали, что смотреть
страшно. Еле живого домой приволокли.
    Наши мастера тоже не дремали. В завод как раз пришел тот самый
стекольщик, через которого алмазная спичка большому начальнику попала.
Мастера и пошли разузнать, как оно вышло. Тот рассказал, а мастера и
решили от себя написать тому начальнику. Только ведь грамотеев по тому
времени в рабочих не было, так пошли с этим к иконнику. Тот хоть из бар
был, а против немцев не побоялся. Написал самую полную бумагу. Отдали
бумагу стекольщику, а он говорит:
    - Вижу - дело сурьезное. Ног жалеть не буду, а только вы мне
одолжите спичечек-то. Хоть с десяток.
    Власыч, понятно, отсыпал ему, не поскупился. С тем стекольщик и
ушел, а вот оно и сказалось. В сам-то Петербурге, видно, разобрались и
послали нового управителя. Приехал новый управитель и первым делом
заставил Власыча алмазную сталь сварить. Власыч без отговорки сделал,
как нельзя лучше. Опробовал новый управитель сталь и сразу всех
привозных мастеров к выгонке определил. Чтоб на другой же день и духу их
не было.
    Алмазная-то спичка им вроде рыбьей кости в горло пришлась. Всю
дорогу, небось, перхали да поминали:
    - Хорош рыбный пирожок, да подавиться им можно, - ноги
протянешь.
    А Микешка по времени в дяди Никифоры вышел. Ну, помаялся-
соседские ребятишки сперва-то его образумили. Как он прочухался после
битья да стал по улицам ходить, они и принялись его дразнить. Вслед ему
кричат: "Немкин мужик, немкин мужик", а то песенку запоют: "Немка по
лесу ходила, да подвязки обронила", или еще что. Парень и думает про
себя:
    "Маленькие говорят, - от больших слышат. Хороводился с Мамальей
из баловства да из-за хороших харчей, а оно вон куда загнулось. Вроде за
чужого меня считают".
    Пожаловался старшим, а они отвечают:
    - Так ведь это правильно. Ты вроде привозного немца за чужой
спиной пожить хочешь. Смотри-ко, до густой бороды вырос, а на отцовых
хлебах сидишь.
    Парню эти укоры вовсе непереносны стали. Тут у него поворот
жизни и вышел. Старые свои повадки забросил. За работу принялся, - знай
держись. Случалось, когда и попирует, так не укорено: на свои, трудовые.
    Жениться вот только долго не мог. К которой девушке ни подойдет,
та и в сторону. Иная даже и пожалеет:
    - Кабы ты, Микешка, не немкин был.
    - Не прилипло, поди, ко мне немецкое, - урезонивает Микешка, а
девушка на своем стоит: - Может, и не прилипло, да зазорно мне за
"немкиного мужика" выходить.
    Потом уж женился на какой-то приезжей. И ничего, ладно с ней
жили. Доброго сына да сколько-то дочерей вырастили. Никифор-то частенько
сыну наказывал:
    - Со всяким народом, милый сын, попросту живи, а лодырей
остерегайся. Иной больно высоко себя ставит, а сам об одном заботится,
как бы на чужой спине прокатиться. Ты его и опасайся. А того лучше, гони
от себя куда подальше.


        ЧУГУННАЯ БАБУШКА

    Против наших каслинских мастеров по фигурному литью никто
выстоять не мог. Сколько заводов кругом, а ни один вровень не поставишь.
    Другим заводчикам это не вовсе по нраву приходилось. Многие
охотились своим литьем каслинцев обогнать, да не вышло.
    Демидовы тагильские сильно косились. Ну как- первый, можно
сказать, по здешним местам завод считался, а тут на-ко - по литью
оплошка. Связываться все-таки не стали, отговорку придумали:
    - Мы бы легонько каслинцев перешагнули, да заниматься не стоит:
выгоды мало.
    С Шуваловыми лысьвенскими смешнее вышло. Те, понимаешь,
врезались в это дело. У себя, на Кусье-Александровском заводе,
сказывают, придумали тоже фигурный литьем заняться. Мастеров с разных
мест понавезли, художников наняли. Не один год этак-то пыжились и денег,
говорят, не жалели, а только видят - в ряд с каслинским это литье не
поставишь. Махнули рукой, да и говорят, как Демидовы:
    - Пускай они своими игрушками тешатся, у нас дело посурьезнее
найдется.
    Наши мастера меж собой пересмеиваются:
    - То-то! Займитесь-ко чем посподручнее, а с нами не спорьте.
Наше литье, поди-ко, по всему свету на отличку идет. Однем словом,
каслинское.
    В чем тут главная точка была, сказать не умею. Кто говорил -
чугун здешний особенный, только, на мой глаз, чугун - чугуном, а руки -
руками. Про это ни в каком деле забывать не след.
    В Каслях, видишь, это фигурное литье с давних годов укоренилось.
Еще при бытности Зотовых, когда они тут рад народом изгальничали,
художники в Каслях живали. Народ, значит, и приобык.
    Тоже ведь фигурка, сколь хорошо ее ни слепит художник, сама в
чугун не заскочит. Умелыми да ловкими руками ее переводить доводится.
    Формовщик хоть и по готовому ведет, а его рука много значит.
Чуть оплошал - уродец родится.
    Дальше чеканка пойдет. Тоже не всякому глазу да руке впору. При
отливке, известно, всегда какой ни на есть изъян случится. Ну, наплывчик
выбежит, шадринки высыплит, вмятины тоже бывают, а чаще всего путцы под
рукой путаются. Это пленочки так по нашему зовутся. Чеканщику и
приходится все эти изъяны подправить: наплывчики загладить, шадринки
сбить, путцы срубить. Со стороны глядя, и то видишь - вовсе тонкое это
дело, не всякой руке доступно.
    Бронзировка да покраска проще кажутся, а изведай - узнаешь, что
и тут всяких хитростей-тонкостей многонько.
    А ведь все это к одному шло. Оно и выходит, что около
каслинского фигурного литья, кроме художников, немало народу ходило. И
набирался этот народ из того десятка, какой не от всякой сотни
поставишь. Многие, конечно, по тем временам вовсе неграмотные были, а
дарованье к этому делу имели.
    Фигурки, по коим литье велось, не все заводские художники
готовили. Больше того их со стороны привозили. Которое, как говорится,
из столицы, которое - из-за границы, а то и просто с толчка. Ну, мало
ли, - приглянется заводским барам какая вещичка, они и посылают ее в
Касли с наказом:
    - Отлейте по этому образцу, к такому-то сроку. Заводские мастера
отольют, а сами про всякую отливку посудачат.
    - Это, не иначе, француз придумал. У них, знаешь, всегда так:
либо веселенький узорчик пустят, либо выдумку почудней. Вроде вон парня
с крылышками на пятках. Кузьмич из красильной еще его торгованом
Меркушкой зовет.
    - Немецкую работу, друг, тоже без ошибки узнать можно. Как
лошадка поглаже да посытее, либо бык пудов этак на сорок, а то барыня
погрузнее, в полном снаряде да еще с собакой, так и знай - без немецкой
руки тут не обошлось. Потому - немец первым делом о сытости думает.
    Ну вот. В числе прочих литейщиков был в те годы Торокин Василий
Федорыч. В пожилых считался. Дядей Васей в литейном его звали.
    Этот дядя Вася с малых лет на формовке работал и, видно, талан к
этому делу имел. Даром что неграмотный, а лучше всех доводил. Самые
тонкие работы ему доверяли.
    За свою-то жизнь дядя Вася не одну тысячу отливок сделал, а сам
дивится:
    - Придумывают тоже! Все какие-то Еркулесы да Лукавоны! А нет
того, чтобы понятное показать.
    С этой думкой стал захаживать по вечерам в мастерскую, где
главный заводский художник учил молодых ребят рисунку и лепке тоже.
    Формовочное дело, известно, с лепкой-то по соседству живет: тоже
приметливого глаза да ловких пальцев требует.
    Поглядел дядя Вася на занятия, да и думает про себя:
    "А ну-ко, попробую сам".
    Только человек возрастной, свои ребята уж большенькие стают -
ему и стыдно в таких годах ученьем заниматься. Так он что придумал?
Вкрадче от своих-то семейных этим делом занялся. Как уснут все, он и
садится за работу. Одна жена знала. От нее, понятно, не ухоронишься.
Углядела, что мужик засиживаться стал, спрашивает;
    - Ты что, отец, полуночничаешь?
    Он сперва отговаривался:
    - Работа, дескать, больно тонкая пришлась, а пальцы одубели, вот
и разминаю их.
    Жена все-таки доспрашивает, да его и самого тянет сказать про
свою затею. Не зря, поди-ко, сказано; сперва подумай с подушкой, потом с
женой. Ну, он и
    рассказал.
    - Так и так... Придумал свой образец для отливки сготовить.
    Жена посомневалась:
    - Барское, поди-ко, это дело. Они к тому ученые, а ты что?
    - Вот то-то, - отвечает, - и горе, что бары придумывают
непонятное, а мне охота простое показать. Самое, значит, житейское.
Скажем, бабку Анисью вылепить, как она прядет. Видела?
    - Как, - отвечает, - не видела, коли чуть не каждый день к ним
забегаю.
    А по соседству с ними Безкресновы жили. У них в семье бабушка
была, вовсе преклонных лет. Внучата у ней выросли, работы по дому сама
хозяйка справляла, и у этой бабки досуг был. Только она - рабочая
косточка - разве может без дела? Она и сидела день-деньской за пряжей, и
все, понимаешь, на одном месте, у кадушки с водой. Дядя Вася эту бабку и
заприметил. Нет-нет и зайдет к соседям будто за делом, а сам на бабку
смотрит. Жене, видно, поглянулась мужнина затея.
    - Что ж, - говорит, - старушка стоющая. Век прожила, худого о
ней никто не скажет. Работящая, характером уветливая, на разговор не
скупая. Только примут ли на заводе?
    - Это, - отвечает, - полбеды, потому - глина некупленная и руки
свои.
    Вот и стал дядя Вася лепить бабку Анисью, со всем, сказать по-
нонешнему, рабочим местом. Тут тебе и кадушка, и ковшичек сбоку
привешен, и бабка сидит, сухонькими пальцами нитку подкручивает, а сама
маленько на улыбе, вот-вот ласковое слово скажет.
    Лепил, конечно, по памяти. Старуха об этом и не знала, а васина
жена сильно любопытствовала. Каждую ночь подойдет и свою заметочку
скажет:
    - Потуже ровно надо ее подвязать. Не любит бабка распустихой
ходить, да и не по-старушечьи этак-то платок носить.
    - Ковшик у них будет поменьше. Нарочно давеча поглядела.
    Ну, и прочее такое. Дядя Вася о котором поспорит, которое на
приметку берет.
    Ну, вылепил фигурку. Тут на него раздумье нашло,- показывать ли?
Еще насмех подымут!
    Все-таки решился, пошел сразу к управляющему. На счастье дяди
Васи, управляющий тогда из добрых пришелся, неплохую память о себе в
заводе оставил. Поглядел он торокинскую работу, понял, видно, да и
говорит:
    - Подожди маленько - придется мне посоветоваться.
    Ну, прошло сколько-то времени, пришел дядя Вася домой, подает
жене деньги.
    - Гляди-ко, мать, деньги за модельку выдали! Да еще бумажку
написали, чтоб вперед выдумывал, только никому, кроме своего завода, не
продавал.
    Так и пошла торокинская бабка по свету гулять. Сам же дядя Вася
ее формовал и отливал. И, понимаешь, оказалась ходким товаром. Против
других-то заводских поделок ее вовсе бойко разбирать стали. Дядя Вася
перестал в работе таиться. Придет из литейной и при всех с глиной
вожгается. Придумал на этот раз углевоза слепить, с коробом, с лошадью,
все как на деле бывает.
    На дядю Васю глядя, другие заводские мастера осмелели - тоже
принялись лепить да резать, кому что любо. Подставку, скажем, для
карандашей вроде рабочего бахила, пепельницу на манер капустного листка.
Кто опять придумал вырезать девушку с корзинкой груздей, кто свою
собачонку Шарика лепит-старается. Однем словом, пошло-поехало, живым
потянуло.
    Радуются все. Торокинскую бабку добром поминают.
    - Это она всем нам дорожку показала.
    Только недолго так-то было. Вдруг полный поворот вышел. Вызвал
управляющий дядю Васю и говорит:
    - Вот что, Торокин... Считаю я тебя самолучшим мастером, потому
от работы в заводе не отказываю. Только больше лепить не смей. Оконфузил
ты меня своей моделькой.
    А прочих, которые по торокинской дорожке пошли - лепить да
резать стали, - тех всех до одного с завода прогнал.
    Люди, понятно, как очумелые стали: за что, про что такая
напасть? Кинулись к дяде Васе:
    - Что такое? О чем с тобой управляющий разговаривал?
    Дядя Вася не потаил, рассказал, как было. На другой день его
опять к управляющему потянули. Не в себе вышел, в глаза не глядит,
говорит срыву:
    - Ты, Торокин, лишних слов не говори! Ведено мне тебя в первую
голову с завода вышвырнуть. Так и в бумаге написано. Только семью твою
жалеючи оставляю.
    - Коли так, - отвечает дядя Вася, - могу и сам уйти. Прокормлюсь
как-нибудь на стороне. Управляющему, видно, вовсе стыдно стало.
    - Не могу, - говорит, - этого допустить, потому как сам тебя,
можно сказать, в это дело втравил. Подожди, может, еще переменится.
Только об этом разговоре никому не сказывай.
    Управляющий-то, видишь, сам в этом деле по-другому думал.
    Которые поближе к нему стояли, те сказывали, - за большую себе
обиду этот барский приказ принял, при других жаловался:
    - Кабы не старость, дня бы тут лишнего не прожил.
    Он - управляющий этот - с характером мужик был, вовсе ержистый.
Чуть не по нему, сейчас:
    - Живите, не тужите, обо мне не скучайте! Я по вам и подавно
тосковать не стану, потому владельцев много, а настояще знающих по
заводскому делу нехватка. Найду место, где дураков поменьше, толку
побольше.
    Скажет так и вскорости на другое место уедет. По многим заводам
хорошо знали его. Рабочие везде одобряли, да и владельцы хватались.
Сманивали даже.
    Все, понятно, знали - человек неспокойный, не любит, чтоб его
под локоть толкали, зато умеет много лишних рублей находить на таких
местах, где другие ровным счетом ничего не видят.
    Владельцев заводских это и приманивало.
    Перед Каслями-то этот управляющий на Омутинских заводах служил,
у купцов Пастуховых. Разругался из-за купецкой прижимки в копейках.
Думал - в Каслях попроще с этим будет, а вон что вышло: управляющий
целым округом не может на свой глаз модельку выбрать. Кому это по нраву
придется?
    Управляющий и обижался, а уж, видно, остарел, посмяк характером-
то, побаиваться стал. Вот он и наказывал дяде Васе, чтоб тот помалкивал.
    Дяде Васе как быть? Передал все-таки потихоньку эти слова
товарищам. Те видят - не тут началось, не тут и кончится. Стали
доискиваться, да и разузнали все до тонкости.
    Каслинские заводы, видишь, за наследниками купцов Расторгуевых
значились. А это уж так повелось - где богатое купецкое наследство, там
непременно какой-нибудь немец пристроился. К Расторгуевскому подобрался
фон-барон Меллер да еще Закомельский. Чуешь, - какой коршун? После
пятого году на все государство прославился палачом да вешателем.
    В ту пору этот Меллер-Закомельский еще молодым жеребчиком ходил.
Только что на Расторгуевой женился и вроде как главным хозяином стал.
    Их ведь - наследников-то расторгуевских - не один десяток
считался, а весили они по-разному. У кого частей мало, тот мало и
значил. Меллер больше всех частей получил, - вот и вышел в главного.
    У этого Меллера была в родне какая-то тетка Каролина. Она будто
Меллера и воспитала. Вырастила, значит, дубину на рабочую спину. Тоже,
сказывают, важная барыня - баронша. Приезжала она к нам на завод. Кто
видел, говорили - сильно сытая, вроде стоячей перины, ежели сдаля
поглядеть.
    И почему-то эта тетка Каролина считалась понимающей в фигурном
литье. Как новую модель выбирать, так Меллер завсегда с этой теткой
совет держал. Случалось, она и одна выбирала. В литейном подсмеивались:
    - Подобрано на немецкой тетки глаз - нашему брату не понять.
    Ну, так вот... Уехала эта тетка Каролина куда-то за границу.
Долго там ползала. Кто говорит - лечилась, кто говорит - забавлялась на
старости лет. Это ее дело. Только в ту пору как раз торокинская чугунная
бабушка и выскочила, а за ней и другие такие штучки воробушками вылетать
стали а ходко по рукам пошли.
    Меллеру, видно, не до этого было, либо он на барыши позарился,
только облегчение нашим мастерам и случилось. А как приехала немецкая
тетка домой, так сразу перемена дела вышла.
    Визгом да слюной чуть не изошлась, как увидела чугунную бабушку.
На племянничка своего поднялась, корит его всяко в том смысле: скоро,
дескать, до того дойдешь, что своего кучера либо дворника себе на стол
поставишь. Позор на весь свет!
    Меллер, видно, умишком небогат был, забеспокоился:
    - Простите-извините, любезная тетушка, - не доглядел. Сейчас
дело поправим.
    И пишет выговор управляющему со строгим предписаньем - всех
нововыявленных заводских художников немедленно с завода долой, а модели
их навсегда запретить.
    Так вот и плюнула немецкая тетка Каролинка со своим дорогим
племянничком нашим каслинским мастерам в самую душу. Ну, только чугунная
бабушка за все отплатила.
    Пришла раз Каролинка к важному начальнику, с которым ей
говорить-то с поклоном надо. И видит - на столе у этого начальника, на
самом видном месте, торокинская работа стоит. Каролинка, понятно,
смолчала бы, да хозяин сам спросил:
    - Ваших заводов литье?
    - Наших, - отвечает.
    - Хорошая, - говорит, - вещица. Живым от нее пахнет.
    Пришлось Каролинке поддакивать:
    - О, та! Ошень превосходный рапот.
    Другой раз случай за границей вышел. Чуть ли не в Париже.
Увидела Каролинка торокинскую работу и давай всякую пустяковину молоть:
    - По недогляду, дескать, эта отливка прошла. Ничем эта старушка
не замечательна.
    Каролинке на это вежливенько и говорят:
    - Видать, вы, мадама, без понятия в этом деле. Тут живое
мастерство ценится, а оно всякому понимающему сразу видно.
    Пришлось Каролинке и это проглотить. Приехала домой, а там
любезный племянничек пеняет:
    - Что же вы, дорогая тетушка, меня конфузите да в убыток
вводите. Отливки-то, которые по вашему  выбору, вовсе никто не берет.
Совладельцы даже обижаются, да и в газетах нехорошо пишут.
    И подает ей газетку, а там прописано про наше каслинское
фигурное литье. Отливка, дескать, лучше нельзя, а модели выбраны -
никуда. К тому подведено, что выбор доверен не тому, кому надо.
    - Либо, - говорит, - в Каслях на этом деле сидит какой чудак с
чугунными мозгами, либо оно доверено старой барыне немецких кровей.
    Кто-то, видно, прямо метил в немецкую Каролинку. Может,
заводские художники дотолкали.
    Меллер-Закомельский сильно старался узнать, кто написал, да не
добился. А Каролинку после того случаю пришлось все-таки отстранить от
заводского дела. Другие владельцы настояли. Так она, эта Каролинка, с
той поры прямо тряслась от злости, как случится где увидеть торокинскую
работу.
    Да еще что? Стала эта чугунная бабушка мерещиться Каролинке.
    Как останется в комнате одна, так в дверях и появится эта
фигурка и сразу начнет расти. Жаром от нее несет, как от неостывшего
литья, а она еще упреждает:
    - Ну-ко, ты, перекисло тесто, поберегись, кабы не изжарить.
    Каролинка в угол забьется, визг на весь дом подымет, а прибегут
- никого нет.
    От этого перепугу будто и убралась к чертовой бабушке немецкая
тетушка. Памятник-то ей в нашем заводе отливали. Немецкой, понятно,
выдумки: крылья большие, а легкости нет. Старый Кузьмич перед
бронзировкой поглядел на памятник, поразбирал мудреную надпись, да и
говорит:
    - Ангел яичко снес, да и думает: то ли садиться, то ли
подождать?
    После революции в ту же чортову дыру замели каролинкину родню -
всех Меллеров-Закомельских, которые убежать не успели.
    Полсотни годов прошло, как ушел из жизни с большой обидой
неграмотный художник Василий Федорыч Торокин, а работа его и теперь
живет.
    В разных странах на письменных столах и музейных полках сидит
себе чугунная бабушка, сухонькими пальцами нитку подкручивает, а сама
маленько на улыбе- вот-вот ласковое слово скажет:
    - Погляди-ко, погляди, дружок, на бабку Анисью. Давно жила.
Косточки мои, поди, в пыль рассыпались, а нитка моя, может, и посейчас
внукам-правнукам служит. Глядишь, кто и помянет добрым словом. Честно,
дескать, жизнь прожила, и по старости сложа руки не сидела. Али взять
хоть Васю Торокина. С пеленок его знала, потому в родстве мы да и по
суседству. Мальчонком стал в литейную бегать. Добрый мастер вышел. С
дорогим глазом, с золотой рукой. Изобидели его немцы, хотели его
мастерство испоганить, а что вышло? Как живая, поди-ко, сижу, с тобой
разговариваю, памятку о мастере даю - о Василье Федорыче Торокине.
      Так-то, милачок! Работа - она штука долговекая. Человек умрет,
а дело его останется. Вот ты и смекай, как жить-то.


        ХРУСТАЛЬНЫЙ ЛАК

    Наши старики по Тагилу да по Невьянску тайность одну знали. Не
то чтоб сильно по важному делу, а так, для домашности да для веселья
глазу они рисовку в железо вгоняли.
    Ремесло занятное и себе не в убыток, а вовсе напротив.
Прибыльное, можно сказать, мастерство. Поделка, видишь, из дешевых,
спрос на нее большой, а знающих ту хитрость мало. Семей, поди, с десяток
по Тагилу да столько же, может, по Невьянску. Они и кормились от этого
ремесла. И неплохо, сказать, кормились.
    Дело по видимости простое. Нарисуют кому что любо на железном
подносе, либо того проще - вырежут с печатного картинку какую, наклеят
ее и покроют лаком. А лак такой, что через него все до капельки видно, и
станет та рисовка либо картинка как влитая в железо. Глядишь и не
поймешь, как она туда попала. И держится крепко. Ни жаром, ни морозом ее
не берет. Коли случится какую домашнюю кислоту на поднос пролить либо
вино сплеснуть - вреда подносу нет. На что едучие настойки в старину
бывали, от тех даже пятна не оставалось. Паяльную кислоту, коей железо к
железу крепят, и ту, сказывают, доброго мастерства подносы выдерживали.
Ну, конечно, ежели царской водкой либо купоросным маслом капнуть - дырка
будет. Тут не заспоришь, потому как против них не то что лак, а чугун и
железо выстоять не могут.
    Сила мастерства, значит, в этом лаке и состояла.
    Такой лачок, понятно, не в лавках покупали, а сама варили. А как
да из чего, про то одни главные мастера знали и тайность эту крепко
держали.
    Назывался этот лак, глядя по месту, либо тагильским, либо
невьянским, а больше того - хрустальным.
    Слух об этом хрустальном лаке далеко прошел и до чужих краев,
видно, докатился. И вот объявился в здешних местах вроде, сказать,
проезжающий барин из немцев. Птаха, видать, из больших. От заводского
начальства ему все устроено, а урядник да стражники чуть не стелют
солому под ноги тому немцу.
    Стал этот проезжающий будто заводы да рудники осматривать.
Глядит легонько, с пятого на десятое, а мастерские, в коих подносы
делали, небось, ни одну не пропустил. Да еще та заметка вышла, что в
провожатых в этом разе завсегда урядник ходил.
    В мастерских покупал немец поделку, всяко ее нахваливал, а
больше того допытывался, как такой лак варят.
    Мастера, как на подбор, из староверов были. Сердить урядника им
не с руки, потому - он может прижимку по вере подстроить. Мастера,
значит, и старались мяконько отойти: со всяким обхождением плели немцу
околесицу. И так надо понимать, - спозаранку сговорились, потому - в
одно слово у них выходило.
    Дескать, так и так, варим на постном масле шеллак да сандарак.
На ведро берем одного столько-то, другого - столько да еще голландской
сажи с пригоршни подкидываем. Можно и побольше - это делу не помеха. А
время так замечать надо. Как появится на масле первый пузырь, читай от
этого пузыря молитву исусову три раза, да снимай с огня. Коли ловко
угадаешь, выйдет лак слеза-слезой, коли запозднишься либо заторопишься -
станет сажа-сажей.
    Немец все составы записал, а про время мало любопытствовал.
Рассудил, видно, про себя: были бы составы ведомы, а время по минутам
подогнать можно.
    С тем и уехал. Какой хрусталь у него вышел, про то не сказывал.
Только вскорости объявился в Тагиле опять приезжий. Этот вовсе другой
статьи. Вроде как из лавочных сидельцев, кои навыкли всякого покупателя
оболгать да облапошить. Смолоду, видно, на нашей земле топчется.
    Потому - говорит четко. Из себя пухлявый, а ходу легкого: как
порховка по заводу летает. На немца будто и не походит, и прозванье ему
самое простое - Федор Федорыч. Только глаза у этого Двоефеди белесые,
вовсе бесстыжие, и руки короткопалые. Самая, значит, та примета, которая
вора кажет. Да еще приметливые люди углядели: на правой руке рванинка.
Накосо через всю ладонь прошла. Похоже, либо за нож хватался, либо
рубанули по этому месту, да скользом пришлось. Однем словом, из таких
бывальцев, с коими один на один спать остерегайся.
    Вот живет этот короткопалый Двоефедя в заводе неделю, другую.
Живет месяц. Со всеми торгашами снюхался, к начальству вхож, с
заводскими служаками знакомство свел. Попить-погулять в кабаке не
чурается и денег, видать, не жалеет: не столь у других угощается,
сколько сам угощает. Одно слово, простягу из себя строит. Только и то
замечают люди. Дела у него никакого нет, а разговор к одному клонит: про
подносных мастеров расспрашивает, кто чем дышит, у кого какая
семейственность да какой норов. Ну, все до тонкости. И то, как
говорится, ему скажи, у кого, в котором месте спина свербит, у кого ноги
мокнут.
    Расспрашивает этак-то, а сам по мастерским не ходит, будто к
этому без интересу. Ну, заводские, понятно, видят, о чем немец хлопочет,
меж собой пересмеиваются.
    - Ходит кошка, воробья не видит, а тот близенько поскакивает, да
сам зорко поглядывает.
    Любопытствуют, что дальше будет. Через какую подворотню
короткопалый за хрустальным лаком подлезать станет.
    Дело, конечно, не из легоньких. Староверы, известно, народ
трудный. Без уставной молитвы к ним и в избы не попадешь. На чужое
угощенье не больно зарны. Когда, случается, винишком забавляются, так
своим кругом. С чужаками в таком разе не якшаются, за грех даже такое
почитают. Вот и подойди к ним!
    За деньги тоже никого купить невозможно, - потому - видать, что
за эту тайность у всех мастеров головы позаложены. В случае чего
остальные артелью убить могут.
    Ну, все-таки немец нашел подход.
    В числе прочих мастеров по подносному делу был в Тагиле Артюха
Сергач. Он, конечно, тоже из староверов вышел, да от веры давно
откачнулся. С молодых лет, сказывают, слюбился с одной девчонкой.
Старики давай его усовещать: негоже дело, потому она из церковных, а он
уперся: хочу с этой девахой в закон вступить. Тут, понятно, всего было.
Только Артюха на своем устоял и от старой веры отшатился. А как мужик
задорный, он еще придумал сережку себе в ухо пристроить. Нате-ко, мол,
поглядите! За это Артюху и прозвали Сергачом.
    К той поре Артюха уж в пожилых ходил. Вовсе густобородый мужик,
а задору не потерял. Нет-нет и придумает что-нибудь новенькое либо какую
негодную начальству картинку в поднос вгонит. Из-за этого артюхина
поделка на большой славе была.
    Тайность с лаком он, конечно, не хуже других мастеров знал.
    Вот к этому Артюхе Сергачу и стал немецкий Двоефедя подъезжать с
разговорами, а тот, можно сказать, сам навстречу идет. Не хуже немца на
пустом месте разводы разводит.
    Кто настояще понимал Артюху, те переговариваются:
    - Мужик с выдумкой - покажет он короткопалому коку с сокой.
    А мастера, кои тайность с лаком знали, забеспокоились, грозятся:
    - Гляди, Артемий! Выболтаешь - худо будет. Сергач на это и
говорит по-хорошему:
    - Что вы, старики. Неуж у меня совесть подымется свое родное
немцу продать. Другой, поди-ко, интерес имею. Того немца обманно
тележным лаком спровадили, а этого мне охота в таком виде домой пустить,
чтоб в башке угар, а в кошельке хрусталь. Тогда, небось, другим
неповадно будет своим нюхтилом в наши дела соваться.
    Мастера все-таки свое твердят:
    - Дело твое, а в случае - не пощадим!
    - Какая, - отвечает, - может быть пощада за такие дела! Только
будьте в надежде - не прошибусь. И о деньгах не беспокойтесь. Сколь
выжму из немца, на всех разделю, потому лак не мой, а наш тагильский да
невьянский.
    Мастера недолюбливали Артюху за старое, а все ж таки знали, - в
словах он не верткий: что скажет, то и сделает. Поверили маленько, ушли,
а Сергач после этого разговору в открытую по кабакам с немцем пошел да
еще сам стал о хрустальном лаке заговаривать.
    Немец, понятно, рад-радехонек, словами Артюху всяко
подталкивает. Ну, ясное дело, договорились.
    - Хошь - продам?
    И сразу цену сказал. С большим, конечно, запросом. Немец сперва
хитрил: дескать, раденья к такому делу не имею. Мало погодя рядиться
стал. Столковались за сколько-то там тысяч, только немец уговаривается:
    - За одну словесность ни копейки не дам. Сперва ты мне все
покажи: как варят, как им железо кроют. Когда все своими глазами увижу
да своей рукой опробую, тогда получай сполна.
    Артюха на это смеется.
    - Наша, - говорит, - земля таких дураков не рожает, чтоб сперва
тайность открыть, а лотом расчет выхаживать. Тут, - говорит, - заведено
наоборот: сперва деньги на кон, потом показ будет.
    Немец, понятно, жмется, - боится деньги просадить.
    - Не согласен, - говорит, - на это.
    Тогда Артюха вроде как на уступку пошел.
    - Коли, - говорит, - ты такой боязливый, вот мое последнее
слово. Тысячу рублей задаток отдаешь сейчас, остальные деньги надежному
заручнику. Ежели я что сделаю неправильно - получай эти деньги обратно,
ежели у тебя понятия либо духу не хватит - мои деньги.
    Этот разговор о заручнике пришелся по нраву немцу, он и давай
перебирать своих знакомцев. Этого, дескать, можно бы либо вон того.
Хорошие люди, самостоятельные. И все, понятно, торгашей выставляет.
Послушал Артюха и отрезал прямиком:
    - Не труди-ко язык! Таких мне и близко не надо. Заручником
ставлю дедушку Мирона Саватеича из литейной. Он хоть старой веры, а
правильной тропой ходит. Кого хочешь спроси. Самая подлая душа не
насмелится худое про него сказать. Ему и деньги отдашь. А коли надобно
свидетелей, ставь двоих, каких тебе любо, только с уговором, чтоб при
показе они своих носов не совали.
    К этому не допускаю.
    Немцу делать нечего, - согласился. Вечером сходили к дедушке
Мирону. Он по началу заартачился. Строго так стал доспрашивать Артюху: .
    - Какое твое право тайность продавать, коли ей другие мастера
тоже кормятся? Артюха на это говорит:
    - Наши мастера не без глаз ходят, и я свою голову не в рубле
ставлю. Одна сережка, поди-ко, дороже стоит, потому - золотая да еще с
камнем. А только, знаешь, в игре на каждую сторону заводило полагается.
    Немец, понятно, не уразумел этого разговору, а дедушко Мирон
понял, - мастерам дело известно, с немцем игра на смекалку идет, а
заводилом с нашей стороны поставлен Артюха Сергач.
    Дедушко еще подумал маленько. Перевел, видно, в голове, почему
Артюху заводилом ставят. И то прикинул: мужик с причудой, а надежный, -
говорит твердо:
    - Ладно. Приму деньги при двух свидетелях. А какой уговор будет?
    Артюха и спрашивает:
    - Знаешь наше ремесло?
    - Как, - отвечает, - не знать, коли в этом заводе век живу.
Видал, как подносы выгибают да рисовку на них выводят, либо картинки
наклеивают, а потом в горячих банях ту поделку лаком кроют. А какого
составу тот лак - это ведомо только мастерам.
    - Ну так вот, - говорит Артюха, - берусь я на глазах этого
приезжего сварить лак, и может он мерой и весом записать составы. А
когда лак доспеет, берусь при этом же приезжем покрыть дюжину подносов,
какие он выберет. И может он, коли пожелает и силы хватит, своей рукой
ту работу попробовать. Коли после этого поделка окажется хорошей, отдашь
деньги мне, коли что не выйдет - деньги обратно ему.
    Немец свое выговаривает: сварить лаку не меньше четвертной
бутыли, до дела лак хранить за печатью, и остаток может немец взять с
собой.
    Артюха на это согласен, одно оговорил:
    - Хранить за печатью в стеклянной посуде, чтоб отстой во-время
углядеть.
    Столковались на этом. Дедушко Мирон тогда и говорит немецкому
Двоефеде:
    - Тащи деньги. Зови своих свидетелей. Надо при них уговор
сказать, чтоб потом пустых разговоров не вышло.
    Сбегал немец за деньгами, привел двух своих знакомцев. Артюха
вдругорядь сказал уговор, а немец свое выставляет да еще то выряжает,
чтоб дюжину подносов, кои при пробе выйдут, ему получить бесплатно.
    Артюха усмехнулся и промолвил:
    - Тринадцатый на придачу получишь!
     Немец после этого поежился, похинькал, что денег много
закладывать надо, да дедушко Мирон заворчал:
    - Коли денег жалко, на что тогда людей беспокоишь. Не от
безделья мне с тобой балясничать! Либо отдавай деньги, либо ступай
домой!
    Отдал тогда немец деньги, а Сергач и говорит:
    - С утра приходи, - лак варить буду. На другой день немец
прибежал с весами да какими-то трубочками и четвертную бутыль приволок.
    Артюха, конечно, стал лак варить из тех сортов, про кои
проезжему немецкому барину сказывалось. Короткопалый Двоефедя, видать,
сомневается, а сперва молчал. Ну, как стал Артюха горстями сажу
подкидывать, не утерпел, проговорился:
    - Черный лак из этого выйдет! Артюха прицепился к этому слову:
    - Ты как узнал? Видно, сам варить пробовал?
    Немец отговаривается: по книжкам, дескать, составы знаю, а
самому варить не доводилось. Артюха свое твердит:
    - А я вижу - сам варил!
    Немец тут строгость на себя напустил:
    - Что, дескать, за шутки такие! Собрались по делу, а не для
пустых разговоров!
    Под эти перекоры лак и сварился. Снял Артюха с огня казанок, а
как он чуть поостудился, немец всю варю слил в четвертину и наладился
домой тащить, да Артюха не допустил.
    - Припечатывать, - говорит, - припечатывай, а место лаку в моей
малухе должно быть.
    Немец тут давай улещать Артюху. То да се насказывает, а в конце
концов говорит:
    - По какой причине мне не веришь?
    - А по той, - отвечает, - причине, коя у тебя на ладошке
обозначена.
    Немцу это вроде не по губе пришлось. Сразу ладонь книзу и
говорит:
    - Это делу не касательно.
    Только Артюха не сдает.
    - Человечья рука, - говорит, - ко всякому касательна. По руке о
делах дознаться можно.
    Короткопалый тут вовсе осердился, запыхтел, зафыркал, припечатал
бутыль своей немецкой печатью и погрозил:
    - Перед делом при свидетелях печать огляжу!
    - Это, - отвечает Артюха, - как тебе угодно. Хоть всех своих
знакомцев зови.
    С тем и разошлись. Немец, понятно, каждый день наведывался, - не
пора ли? Только Артюха одно говорил: рано. Мастера тоже приходили лак
поглядеть. Поглядят, ухмыльнутся и уйдут. Дней так через пяток, как в
бутыли отстой обозначаться стал, объявил: можно лакировать.
    На другой день немец свидетелей привел, и дедушко Мирон тоже
пришел. Оглядел печать, подносы немец выбрал, в бане тоже все
досмотрели, нет ли какой фальши.
    Дедушко Мирон для верности спросил немца, дескачь, все ли в
порядке? Немец сперва зафинтил, - может, что не доглядели, а дедушко ему
навстречу:
    - А ты догляди! Не торопим.
    Немец потоптался-потоптался, признал:
    - Фальши не замечаю, а только сильно тут жарко. При работе надо
двери отворить.
    Артюха на это замялся и говорит:
    - Жар еще весь впереди, как на каменку поддавать буду.
    Дедушко Мирон и те, другие-то, свидетели, даром что из торгашей,
это же сказали:
    - Всем, дескать, известно, что лак наводят по баням в самом
горячем пару, - как только может человек выдюжить.
    На этом разговор кончился. Ушли свидетели и дедушко Мирон с
ними. Остался Артюха один на один с немецким Двоефедей и говорит:
    - Давай раэболокаться станем. Без этого на нашей работе не
вытерпеть. И тебе надежнее, что ничего с собой не пронесу.
    А сам посмеивается да бороду поглаживает.
    Баня, и верно, вовсе жарко натоплена была. Дров для такого
случаю Артюха не пожалел, на натурность свою понадеялся. Немец еще в
предбаннике раскис, в баню зашел - вовсе туго стало, а как стал Артюха
полной шайкой на каменку плескать, немец на пол лег и слова вымолвить не
может, только кряхтит да керкает.
    Артюха кричит:
    - Полезай на полок! Там, поди-ко, у нас все наготовлено.
    А куда немец полезет, коли к полу еле жив прижался, головы
поднять не может. Артюха на что привычен, и то чует- перехватил малость.
Усилился все-таки, забрался на полок и давай там подносы перебирать, а
сам покрикивает:
    - Вот гляди! Лаком плесну, кисточкой размахну - и готов поднос.
Понял?
    Немец ползет поближе к дверям да бормочет:
    - Ох, понял.
    Артюха, конечно, живо перебрал подносы, соскочил на пол и давай
окачиваться холодной водой. Баня, известно, не вовсе раздольное место:
брызги на немца летят. Поросенком завизжал и выскочил из бани. Следом
Артюха выбежал, баню на замок запер и говорит:
    - Шесть часов для просушки.
    Немец, как отдышался, припечатал двери своей печатью. Как время
пришло, опять при дедушке Мироне и обоих свидетелях стал Артюха поделку
сдавать. Все, конечно, оказалось в полной исправности, и лаку издержано
самая малость. Дедушко Мирон тогда и говорит:
    - Ну, дело кончено. Получай, Артемий, деньги.
    И подает ему пачку.  Свидетели тоже помалкивают, а немец еще придирку
строит.
    - Тринадцатый, - говорит, - поднос где?
    Артюха отвечает:
    - За этим дело не станет. В уговоре не было, чтоб на этот поднос
в той же партии лак заводить. Я и сделал его особо. Сейчас принесу.
Сразу узнаешь, что для тебя готовлено.
    И вот, понимаешь, приносит поднос, а на нем короткопалая рука
ладонью вверх. На ладони рванинка обозначена. И лежит на этой ладошке
семишник, а сверху четкими буковками надписано:
    "Испить кваску после баньки".
    Покрыт поднос самым первосортным хрустальным лаком. Как влита
рука-то в железо.
    Немец, понятно, зафыркал, заругался, судом грозил да так ни с
чем и отъехал.
    А Сергач после того собрал всех мастеров по подносному делу,
которые в Тагиле жили, и невьянских тоже. Дедушко Мирон к этому случаю
подошел. Артюха тогда и рассказал все по порядку, - как он с немцем
хороводился и что из этого вышло. Потом выложил на стол деньги, которые
через дедушку Мирона получил, и свою тысячу, какую в задаток от Двоефеди
выморщил, туда же прибавил да и говорит:
    - Вот разделите без обиды.
    Мастерам стыдно ни за что, ни про что деньги брать,
отговариваются, - мы, дескать, к этому не причастны, а сами на пачку
поглядывают. Потом разговор к тому клонить стали, чтоб Артюхе двойную
долю выделить, только он наотрез отказался.
    - С меня, - говорит, - и того хватит, что позабавился над этим
немецким Двоефедей.
    Пузырек с хрустальным лаком Артюха, конечно, в бороде тогда
прятал.


        ТАРАКАНЬЕ МЫЛО

    В наших-то правителях дураков все-таки многонько было. Иной
удумает, так сразу голова заболит, как услышишь. А хуже всего с немцами
приходилось. Другого хоть урезонить можно, а этих - никак. Свое твердят;
    - О! Я ошень понималь!
    Одному такому - не то он в министрах служил, не то еще выше - и
пришло в башку наших горщиков уму-разуму учить. По немецкому положению,
первым делом ученого немца в здешние места привез. Он, дескать, новые
места покажет, где какой камень искать, да еще такие камни отыщет, про
которые никто и не слыхивал.
    Вот приехал этот немец. Из себя худощавый, а видный. Ходит
форсисто, говорит с растяжкой. В очках.
    Стал этот приезжий по нашим горочкам расхаживать. По старым,
конечно, разработкам норовит. Так-то, видно, ему сподручнее показалось.
    Подберет какой камешок, оглядит, подымет руку вверх и скажет с
важностью:
    - Это есть желесный рута!
    - Это есть метный рута!
    Или еще там что.
    Скажет так-то и на всех свысока поглядывает: вот, дескать, я
какой понимающий. Когда с полчаса долдонит,  а сам головой мотает,
руками размахивает. Прямо сказать, до поту старался. Известно, деньги
плачены - он, значит, видимость и оказывал.
    Горное начальство, может, половину того пустоговорья не
понимало, а только про себя смекало: раз этот немец от вышнего
начальства присланный, не прекословить же ему. Начальство, значит,
слушает немца, спины гнет да приговаривает:
    - Так точно, ваше немецкое- благородие. Истинную правду изволите
говорить. Такой камешок тут и добывался.
    Старым горщикам это немцево похождение за обиду пришлось.
    - Как так? Все горы-ложки исходили, исползали, всякий следок-
поводок к камню понимать можем, а тут на-ко - привезли незнамого
человека, и будто он больше нашего в наших местах понимает. Зря деньги
бросили.
    Ну, нашлись и такие, кто на немецкую руку потянул. Известно,
начальству угодить желают. Разговор повели: он-де шибко ученый, в
генеральских чинах да еще из самой середки немецкой земли, а там,
сказывают, народ вовсе дошлый: с тараканов сало сымают да мыло варят.
    За спор у стариков дело пошло, а тут на это время случился Афоня
Хрусталек. Мужичонка еще не старый, а на славе. Он из гранильщиков был.
Места, где дорогой камешок родится, до пятнышка знал. И Хрустальком его
недаром прозвали. Он, видишь, из горных хрусталей, а то и вовсе из
стекла дорогие камешки выгонял. И так ловко сделает, что кто и
понимающий не сразу в этой афониной поделке разберется. Вот за это и
прозвали его Хрустальком.
    Ну, Афоня на то не обижался.
    - Что ж, - говорит, - хрусталек не простая галька: рядом с
дорогим камнем растет, а когда солнышко ловко придется, так и вовсе
заиграет, не хуже настоящего.
    Послушал это Афоня насчет тараканьего мыла, да и говорит:
    - Пущай немец сам тем мылом моется. У нас лучше того придумано.
    - Как так? - спрашивают.
    - Очень, - отвечает, - просто: выпарился в бане докрасна, да
окатился полной шайкой, и ходи всю неделю, как новенький.
    Старики, которые на немца обнадеживались, слышат, к чему Афоня
клонит, говорят ему:
    - Ты, Афоня, заграничную науку не опровергай.
    - Я, - отвечает, - и не опровергаю, а про то говорю, что и мы не
без науки живем, и еще никто не смерил, чья наука выше. В том хитрости
мало, что на старых отвалах руду узнать. А ты попробуй новое место
показать, либо в огранке разобраться, тогда видно будет, сколько ты в
деле понятия имеешь. Пусть-ко твой немец ко мне зайдет. Погляжу я, как
он в камнях разбирается.
    Про этот афонин разговор потом вспомнили, как немец захотел на
память про здешние места топазову печатку заказать. Кто-то возьми и
надоумь:
    - Лучше Афони Хрусталька ни у кого теперь печаточных камней не
найдешь.
    Старики, которые на немецку руку, стали отговаривать:
    - Не было бы тут подделки!
    А немец хвалится:
    - О, мой это карошо знайт! Натураль-камень лютше всех объяснять
могу.
    Раз так выхваляется, что сделаешь - свели к Афоне, а тот и
показал немцу камешки своей чистой работы. Не разобрал ведь немец! Две
топазовые печатки в свою немецкую сторону увез да там и показывает: вот,
дескать, какой настоящий топаз бывает. А Хрусталек все-таки написал ему
письмецо.
    - Так и так, ваше немецкое благородие. Надо бы тебе сперва очки
тараканьим мылом промыть, а то плохо видишь. Печатки-то из жареного
стекла тобой куплены.
    Горный начальник, как прослышал про это письмецо, накинулся на
Афоню:
    - Как ты смел, такой-сякой, ученого немца конфузить!
    Ну, Хрусталек не из пужливых был. На эти слова и говорит:
    - Он сам себя, поди-ко, сконфузил. Взялся здешним горщикам камни
показывать, а у самого толку нет, чтобы натурный камень от бутылочного
стекла отличить.
    Загнали все-таки Афоню в каталажку. Посидел он сколько-то, а
немец-то так и не откликнулся. Тоже, видно, стыд поимел. А наши прозвали
этого немца - Тараканье Мыло.


        ШЕЛКОВАЯ ГОРКА

    Наше семейство из коренных невьянских будет. На этом самом
заводе начало получило.
    Теперь, конечно, людей нашей фамилии по разным местам можно
встретить, только вот эта усадьба, на которой мы с тобой разговариваем,
наша початочная. До большого невьянского пожару тут, помню, избушечка
стояла. Она покойному родителю от дедушки досталась, а тот не сам ее
строил, - тоже по наследству получил. Небольшая избушка. Ну, рублена из
кондового лесу. Такого по нынешним временам близко жилья не найдешь.
Дивиться надо, как старики такие бревна ворочали. Что ни венец, то и
аршин. На сотни годов ставили.
    Вот и посчитай, сколько времени наше семейство на этом месте
проживает, коли большой невьянский пожар пришелся на голодный 91-й год.
С той поры близко шести десятков прошло, а от начала-то сколько?
    Тоже, поди, за эти годы наши семейные что-нибудь видели. И
глухонемых в роду не бывало. Одни, значит, рассказывали, другие слушали,
а потом сами рассказывали. Если такое собрать, много занятного окажется.
    Это я вот к чему.
    Наш Невьянский завод считается самым старым в здешнем краю. К
двумстам пятидесяти подвигается, как тут выпущен был первый чугун, а
мастера Семен Тумаков да Аверкий Петров проковали первое железо и за
своими мастерскими клеймами отправили на воеводский двор в Верхотурье.
Строитель завода Семен Куприяныч Вакулин - спасибо ему - не забыл об
этом записать, а то мы бы и не знали, кто починал наше железко, коим
весь край живет столько годов.
    Понятно, что всякий, кому понадобится о заводской старине
рассказать, непременно с нашего завода начинает. Случалось мне, читывал.
Не одна книжка про это составлена. Одно плохо, - все больше про хозяев
заводских Демидовых пишут. Сперва побасенку расскажут, как Никита
Демидов царю Петру пистолет починил и за это будто бы в подарок получил
только что отстроенный первый завод, а потом примутся расписывать про
демидовскую жизнь. Кому охота, может по этим книжкам и то узнать, где
какой Демидов женился, каких родов жену взял и какое приданое за ней
получил, в котором месте умер и какой ему памятник поставили: то ли из
итальянского мрамора, то ли из здешнего чугуна. Известно, хозяева
старались высоко себя поставить.
    Не стану хаять первых Демидовых: Никиту да Акинфия. Конечно,
трудно от них народу приходилось, и большие деньги они себе
заграбастали, только и дело большое поставили и умели не то что в
большом, а и в самом маленьком полезную выдумку поймать и в ход пустить.
И за то этих двух Демидовых похвалить можно, что за иноземцев не
хватались, на свой народ надеялись. Ну, все-таки не сами Демидовы руду
искали, не сами плавили да до дела доводили. А ведь тут много зорких
глаз да умелых рук требовалось. Немало и смекалки и выдумки приложено,
чтоб демидовское железо наславу вышло и за границу поехало. Знаменитые,
надо думать, мастера были, да в запись не попали. Думал, - в этих годах
про них по архивам раскопают, да не дождался пока. В книжках, какие в
недавних годах вышли, перебирают старое на новый лад, а толк один: все
Демидовы да Демидовы, будто, и не было тех людей, кои самих Демидовых
столь высоко, подняли, что их стало видно на сотни годов.
    Старину, конечно, зря ворошить не к чему, а бывает, что она
вроде и понадобится. Недавно вот такой случай вышел.
    Моей старшей дочери с вешней Авдотьи, с Плющихи-то, пятидесятый
пошел. Сама давно бабушкой стала. Так вот ее-то внучонок, мой, стало
быть, правнучек, прибежал ко мне. Полакомиться, видно, медком
захотелось, потому как я всегда к пчелкам приверженность имел. Раньше,
как на заводе работал, улей-два держал, а теперь на старости лет одно у
меня занятие - за пчелками ходить. Прибежал Алексейко и говорит:
    - Дедушко, я пособлять тебе пришел, - мед выкачивать.
    Лето нынешнее не больно удалось для пчелиного сбору. Ну, для
такого пособника как не найти кусочка. Вырезал ему сотового медку.
    - Ешь на здоровье! А качать будем, когда время придет.
    Поедает Алексейко медок, а сам старается рассказать все свои
ребячьи новости. Шустрый он у нас мальчонка, разговорчивый и книжку
почитать любит. В этом разговоре вдруг и спрашивает меня:
    - Дедушко, ты слыхал про камень-асбест?
    - Как, - отвечаю, - не слыхал, коли в наших местах его сперва
раскопали и в дело произвели. Алексейко и говорит:
    - Неправильно ты, дедушко, судишь. В Итальянской земле это дело
началось. Там одна женщина Елена, по фамилии Перпенти, самая первая
научилась из асбеста нитки прясть, и Наполеону, когда он был в
Итальянской земле, поднесла, говорят, неопалимый воротник. За эту
выдумку, что она научилась с асбестом обходиться, эту женщину наградили,
медаль особенную выбили для почету. А было это в тысяча восемьсот шестом
году. В книжке так напечатано, а ты говоришь, - в нашем заводе!
    Ребенок, конечно. Чужие слова говорит, а все-таки обидно
слушать. Печатают, а того не сообразят, что Акинфий Демидов чуть не
сотней годов раньше Наполеона жил, а про этого Акинфия рассказывают, что
поделками из каменной кудели он весь дворец царский удивлял. Значит,
тогда уж в нашем заводе научились из асбеста прясть и ткать, плести-
вязать. А как это случилось, мне не раз доводилось слыхать в своем
родстве. Вот и говорю Алексейку:
    - Ты про итальянскую Елену вычитал, а теперь послушай про нашу
невьянскую Марфушу. Она, ежели разобраться, тебе и в родстве придется.
Этакая же, сказывают, курносенькая да рябенькая была и посмеяться
любила. По этой примете ей кличку дали - Марфуша Зубомойка.
    Жила эта Марфуша Зубомойка в давних годах. Тогда еще не то что
Наполеона, а и бабушки его на свете не было. Заводскими делами управлял
тогда в наших местах Акинфий Демидов. Он, конечно, сам рудниками да
заводами занимался, только и мелкое хозяйство на примете держал. В числе
прочего была при барском доме обширная рукодельня. Пряли да ткали там,
шитье тоже, вязанье да плетенье и разное такое рукоделье. В эту
рукодельню брали больше сироток, а когда и девчонок из многодетных
домов. Держали их в рукодельне до выданья замуж, а кои посмышленее
окажутся, тех и вовсе не отпускали. Девчонки знали про это и старались
раденья не оказывать. Ну, их строгостью донимали. Управляла рукодельней
какая-то демидовская сродственница Фетинья Давыдовна. Вовсе еще не
старая, а до того выкомура да придира, что и в старухах редко такую
найдешь. Одно слово, мучительница.
    Меж рукодельниц были и такие, кои себя с малых лет показали.
Этих Фетинья больше всех допекала. Как хорошо ни сделают, она найдет
изъян, уроку надбавит да еще и наколотит. На это у нее больно проста
рука была. Ясное дело, от такого-то житья добрым мастерицам хоть в воду.
Случалось, и в бега пускались, да удачи не выходило: поймают, на конюшне
выпорют да той же Фетинье сдадут, а хозяин еще накажет:
    - Ты гляди за девками-то! Не разевай рот. В случае и самой
плетей отпущу. Не жалко мне.
    После такого хозяйского наказу Фетинья того пуще лютует. Прямо
всем житья не стало, а Марфуше Зубомойке на особицу.
    Эта девушка, говорят, из себя не больно казиста была, а
характеру легкого, веселая и до того на работу ловкая, что любой урок ей
нипочем. Будто играючи его делала. Ну, а давно примечено, что люди вроде
Фетиньи сильно веселых не любят: все им охота прижать до слезы, а
Марфуша не поддавалась да еще своим мастерством маленько загораживалась.
Хозяйка и сам хозяин знали ее за самолучшую мастерицу и, чуть что
похитрее понадобится, говорили Фетинье:
    - Пошли Марфутку. Заказ ей будет. Да, гляди, не путай девку.
Сама пусть нитку сготовит и узор на свой глаз выберет.
    Фетинье эти хозяйские заказы, как окалина в глаз: все время
покою не дает и со слезой не выкатывается, потому - с зазубринками. Тут
еще добавок получился. В демидовской дворне появился новый пришлый. Как
его по-настоящему звали, никто не знал. Он, видишь, из беглых с казенных
заводов был, в руде да каменьях толк понимал. Демидов такого с охотой
принял, велел его кормить в одном застолье с самыми близкими своими
слугами, а насчет старого сказал:
    - Как тебя раньше звали, про то забудь. По моим бумагам будешь
называться Юрко Шмель из Рязанской земли, а годов себе считай с Егорьева
дня тридцать пять.
    Тут еще вычитал по бумаге, что куплен у помещика такого-то, из
такой-то деревни и шуткой добавил:
    - А какой он, этот помещик, - старый ли молодой, лысый ли
кудрявый, большой ли маленький, - это уж как тебе приснится. Ни я, ни ты
его не видывали, а на случай, если спрашивать станут, придумай и этого
держись.
    В ту пору этакое бывало. Демидовские прислужники по разным
местам у помещиков покупали беглых крепостных с условием, - если
поймают, на завод навсегда забрать. На деле вовсе и не думали ловить, а
по этим бумагам всяких пришлых принимали. Старались, конечно, подгонять
по годам, но бывало и так, что молодого зачисляли по стариковским
бумагам. Если заживется, несуразно выходило: считает себе человек чуть
не сотню годов, а на деле и полсотни нет.
    Так вот... Этот Юрко Шмель приглянулся Фетинье, а он давай на
Марфушу заглядываться. Фетинья это приметила и только о том и думала,
как бы девку со свету сжить. Ну, тут случай подошел, что Марфуше удалось
из-под фетиньиной руки выскользнуть. В семье, из которой она в
рукодельню попала, беда приключилась: большие все на одном году померли,
остались одни малолетки. Старшему восьмой годок, младшему - два. Демидов
и велел приказчику:
    - Переведи Марфутку домой. Пускай за ребятами ходит, пока для
заводского дела не подрастут.
    Фетинье это столь не любо показалось, что сунулась к Демидову с
разговором, а тот сразу брови свел.
    - Что за речи? Какое твое в этом деле разуменье? Там, поди-ка,
пятеро парнишек остались. Вырастут- железо ковать станут, не твои дырки
из ниток выплетать. И того не забывай, с хозяином разговаривают, когда
он спрашивает, а не то и Митроху крикнуть можно. Вон он, и кнут при нем!
    А приказчику наказал:
    - Ты им месячину выдавай, как полагается, и вели девке, чтоб
обиходила избу да за ребятами ходила как следует. Своих-то работников
ростить все-таки дешевле обойдется, чем покупать на стороне.
    Фетинья, понятно, язык прикусила, а сама думает: не я буду, коли
эту девку не изведу. И верно, по прошествии малого времени добилась
через хозяйку, чтоб опять Марфуше тонкую работу давать. Что, дескать, ей
вечерами делать, как ребятишки улягутся спать. Чем песни петь да лясы с
соседками точить, пусть-ка на господ маленько поработает. Про себя,
конечно, другое думала. В маленькой избушке да при пятерке малолетков
непременно она работу испортит, тогда и потешусь над ней: подведу под
митрохин кнут да суну этому псу полтину, так он эту девку до смерти
забьет, будто ненароком.
    Хозяйка все-таки спросила у мужа, а тот ухмыльнулся:
    - Это тебя Фетинья за уши водит, - на своем поставить хочет.
Сказал ведь, - работники мне нужнее всякого вашего тонкого рукоделья.
    Потом, мало погодя, говорит:
    - Коли надобность есть, попытай, только сама заказы давай, сама
и принимай.
    Вышло не так, как Фетинья хотела, а все-таки она надежды не
потеряла, по-своему думала: испортит Марфуша припас, так по-другому
хозяин заговорит, потому привык за каждый грош зубами держаться. Только
Марфуша, видно, удачливая была, все у нее гладко проходило. Правду
сказать, эти хозяйские заказы ей к руке пришлись. Сколь ни тяжело
доводилось в новом житье, а по привычной работе Марфуша маленько
тосковала, а тут она, как говорится, сама пришла. Намотается за день с
ребятами, а вечером, глядишь, и посидит часок-другой. Вместо отдыха ей,
а при ее-то руках столько сделает, что другая и за день не одолеет.
Хозяйка ей даже поблажку дала.
    - При лучине-то, - говорит, - одной неспособно, так ты лампадку
зажигай. Масла велю давать безотказно.
    Да еще и пособник у Марфуши оказался. Юрко Шмель нет-нет и
зайдет навестить, как сиротская семья живет. Вечерами, конечно, Марфуша
его не пускала, чтоб зряшного разговору не вышло, а днем - милости
просим. Он прибежит и всю мужичью работу, какая накопилась, живо
справит. Ну, и разговоры всякие меж ними бывали, а про работу в первую
очередь. Известно, чем человек живет, о том и думает. Раз как-то Марфуша
и спросила:
    - На Шелковой горке это какой камень сзелена и мягкий? Если его
поколотить чем тяжелым, так он распушится, как куделя.
    - Не знаю, - говорит, - не случалось видать такой, камень и про
Шелковую горку не слыхал.
    Марфуша и объяснила:
    - За прудом. Вовсе недалеко. Летом по ягоды туда ходят.
Небольшая горка, а заметная. Сдаля поглядеть, так на ней ровно шелковые
платки разбросаны. А все это тот камень действует: на солнышке-то
блестит и зеленым отливает.
    Юрко говорит:
    - Надо поглядеть. По рассказу на слюду похоже, только зеленое
тут ни к чему. Завтра же сбегаю на твою Шелковую горку, благо день
воскресный.
    Марфуша рассказала, как Шелковую горку найти, и на другой день
Юрко приволок целый мешок камней.
    - Видать, - говорит, - камень любопытный. Хозяину про него
сперва не скажу, сам испытывать буду и у других поспрошаю, не знают ли
насчет этого.
    Стал тут перебирать камешки, а Марфуша подошла. Занятно
показалось. Поколотишь с уголка, а он и распушится - куделя куделей.
Марфуша, как она с малых лет привыкла с нитками обходиться, попробовала
прясть, да не скручиваются эти волоконца. Ребятишки, кои побольше, тоже
потянулись из камешков куделю делать. Насорили, понятно, по полу, по
лавкам, по всей середе. Потом, как Юрко ушел, Марфуша подмела пол и сор
в печку бросила, а сама еще подумала:
    "Нет худа без добра: сору много, зато растопки завтра не надо".
    Утром, как водится, затопила печку. Протопилась она, а сор как
был, так и остался. Марфуша сказала Юрку:
    - Не горит ведь эта каменная куделя!
    - И по моему испытанию это же выходит, - отвечает Юрко. - На
огонь пробовал, на кислоту пробовал, одно понял, - какой-то вовсе
незнакомый камень. Буду дальше его испытывать.
    У Марфуши свое на уме: научиться бы прясть эту каменную куделю.
Вот бы диво, кабы из таких ниток что-нибудь связать, либо кружева
сплести.
    Что ни делает, а эта думка покою не дает. Истолкла в ступке
сколько-то камешков, мелочь отобрала, пыль отсеяла, - стала у нее куделя
вроде настоящей, а не скручивается в нитку. Так и сяк перепробовала: с
хлебным клеем, овчинным, с рыбьей кишкой, с кровью - нет, не выходит. С
простой куделей идет, да нитка толста и не то выходит, что надо. Ну,
все-таки дошла, что с деревянным маслом прясть можно. Не больно крепкая
нитка, а для вязанья да плетенья годится. Сказала Юрку. Тот рад-
радехонек.
    - Свяжи, - говорит, - хозяину кошелек да хозяйке сколько-нибудь
кружев сплети, тогда, может, нам жениться дозволят.
    Юрко об этом уж спрашивал у Демидова, да не в час попал, буркнул
только в ответ:
    - Выбирай какую из спелых девок, эта у меня к другому делу
поставлена. Ты туда и дорожку забудь.
    Юрко, понятно, дорогу не забыл, а все-таки таиться пришлось,
заходить с оглядкой, чтоб кто из барских наушников не увидел. Фетинья,
конечно, это разнюхала и побежала сказать хозяину, да тоже, видно, не в
час попала. Строго поглядел:
    - Без тебя знаю. Срок придет, сделаю, что надо, а ты за
рукодельней своей доглядывай.
    Демидов, видишь, и то знал через своих доглядчиков, что Юрко
Шмель испытывает какой-то новый камень. Мешать этому не велел, а только
приказал:
    - Глядите, чтоб оба в бега не кинулись. Прозеваете, худо будет.
    Фетинья из хозяйского разговору поняла, что Юрку кнута не
миновать. Обрадовалась этому, потом эабеспокоилась, как бы Марфуша от
расправы не ускользнула. До того себя этим растравила, что решила подвод
сделать. Выждала время, когда Марфуше надо было за месячиной в
господские амбары итти, и прибежала к ней в избушку. На то рассчитывала,
чтоб хозяйский заказ испортить, либо унести. А у Марфуши такой порядок
велся: когда случалось ребятишек одних оставлять, она хозяйский заказ в
сундучок запирала, а свою работу из негорючей-то нитки поднимала на
полатный брус, чтоб ребята не достали. Фетинья огляделась, видит, - на
брусу коклюшечная подушка, и кружев на ней готовых много наколото. Того
не смекнула, что из какой-то небывалой пряжи плетенье. Думала, -
хозяйский заказ. Сорвала готовое, сунула под шаль и убежала. Прибежала в
рукодельню - а зимой дело было, и печи топились - и сразу к печке, будто
погреться, да незаметно и бросила что-то в огонь из-под шали. Девчонки,
которые поближе сидели, заметили, конечно, только виду не показали, а
Фетинья отошла от печки и говорит:
    - Теперь пусть-ка вывернется, удачливая.
     Пришла Марфуша домой. Старшие ребятишки ей рассказали, что была
тетенька из рукодельни и с брусу подушку брала. Марфуше обидно: столько
билась над пряжей, а ее нет. Побежала хозяйке жаловаться, да против
самой рукодельни и набежала на хозяина. Тот в молотовую шел, и палач
Митроха, как привычно, поблизости от хозяина. Марфуша насмелилась, да и
говорит:
    - Батюшка Акинфий Никитич, заступись за сироту.
    Демидов остановился:
    - Ну, что у тебя?
    Марфуша стала рассказывать. Демидов, как услышал, что разговор о
кружевах, зверем заревел:
    - Что? Ты ополоумела, девка? Стану я ваши бабьи дела разбирать.
Митроха!
    Палач по своей собачьей должности тут как тут;
    - Что прикажете?
    - Волоки эту девку в рукодельню. Дай ей плетью половину
начальной бабьей меры, чтоб запомнила, как с хозяином о пустяках
говорить, и прочим для острастка!
    С Митрохой какой разговор? За шиворот взял да пробурчал:
    - Пойдем, девка!
    Пришла в рукодельню. Фетинья радуется, что так скоро по ее
желанию сбылось. Велела скамейку на средину вытащить. Марфуша, как
увидела Фетинью, закричала:
    - А все-таки мы с Юрком негорючую пряжу придумали. Тебе и сейчас
не дознаться, как она сделана,
    Марфуша, видишь, подумала, что Фетинья хочет чужую выдумку за
свою выдать. Демидов опять, как про Юрка она помянула, другое подумал:
не про тот ли камень разговор, что Юрко тайком от хозяина испытывает?
Махнул рукой Митрохе: - погоди! - и спрашивает:
    - Какая негорючая пряжа? О чем бормочешь? Юрко тут с которой
стороны пристегнулся?
    Марфуша и рассказала все по порядку, только того не сказала, как
прясть каменную куделю. Демидов тогда и - спрашивает Фетинью:
    - Была у нее?
    Фетинья зачастила:
    - Была, батюшка Акинфий Никитич, была. Узнать хотела, скоро ли
заказ сготовит... Да разве ее застанешь. Шатается где-то, а ребята одни-
одинехоньки. Не мыты, не прибраны. Глядеть тошно, плюнула да скорей из
избы.
    - Кто посылал?
    Фетинья тут замялась. Тогда Демидов и говорит:
    - Подавай кружева!
    Фетинья заклялась - забожилась, - не ведаю, а Демидов еще
строже:
    - Подавай, говорю!
    Та опять клянется-божится, а Демидов мотнул головой Митрохе:
    - Полысай кнутом с полной руки, пока не признается.
     Фетинья видит, - не миновать беды, озлилась и завизжала:
    - Ее-то негорючие кружева вон в той печке сгорели.
     Девчонка, которая видела, как Фетинья что-то в печку бросила,
живо отпахнула заслонку и говорит:
    - Тут они. Сверху лежат.
    Демидов велел вытащить. Оказалось, целехоньки кружева. Демидов
тогда и вовсе залюбопытствовал.
    - Пойдем, Марфутка. Кажи, из какого камня и как делала. Юрка
Шмеля туда же позвать. Без промедления! Митрохе велел:
    - Ты доведи Фетинью до полного разума, чтоб навек забыла совать
свой нос в большое дело!
    Митроха и порадел хозяйской родне: так употчевал, что едва жива
осталась. Потом Демидов ворчал на Митроху:
    - Вовсе без разума хлещешь. Баба при деле была, а теперь куда
ее.
    Митроха своим обычаем отговаривался:
    - Разум - дело хозяйское. Сколь он укажет, столько и отпущу.
    А дело - и верно - с каменной куделей большое оказалось.
    Демидов, как разузнал все до тонкости, свою рукодельню повернул
на поделку из каменной кудели и накрепко заказал, чтоб на сторону это не
выносить.
    В рукодельне и пряли, и ткали, плели и вязали из каменной
кудели, а как случится Демидову в столицу ехать, он всю эту поделку с
собой увозил. Мужик, конечно, хитрый был: знал, кому и зачем подарить
диковину, коя в огне не горит. Большую, сказывают, выгоду себе от этих
подарков получил.
    Марфуше только то и досталось, что свою долю с Юрком Шмелем они
получили. Дозволил им Демидов пожениться, усадьбу отвел да сказал:
    - Старая изба за ребятами останется, а на этом месте можете
строиться.
    По времени они и поставили тут избушку. От этого вот Юрка Шмеля
да Марфуши Зубомойки и пошла наша фамилия Шмелевых.
    Демидовское подаренье, видишь, не больно дорого ему обошлось.
Только и разорился, что велел жене:
    - Выдай Марфутке полушалок с узорными концами. Пускай все видят
барскую награду за старанье.
    Нынешнюю награду с демидовской, небось, не сравнишь, потому как
только теперь старинная работа в полную силу оценена. Всяк разумеет, что
с маленькой Шелковой горки большую видать, и эта самая Марфуша по-
другому кажется.
    Заводские владельцы да царские чиновники, видишь, любили себя
выхвалять, про мастеров да мастериц им и заботушки не было. Про
иноземцев и говорить не остается. Эти по самохвальству первые мастера.
Их послушать, так всегда они вперед других все придумали, а стань
раскапывать, и выйдет - придумала итальянская Елена то, что твоя дальняя
прабабка крепостная Марфуша умела делать на восемьдесят годов раньше.
    Ты эту Шелковую горку и попомни, как случится про старину
читать, особенно про нашу заводскую. Она, наша-то заводская старина,
черным демидовским тулупом прикрыта да сверх того еще перевязана
иноземными шнурками. Кто проходом идет, тот одно увидит, - лежит
демидовское наследство в иноземной обвязке. А развяжи да раскрой - и
выйдет наша Марфуша. Такая же, как ты, курносенькая да рябенькая, с
белыми зубами да веселыми глазами. До того живая, что вот-вот придет на
завод, по-старинному низенько поклонится и скажет:
    - Здоровенько живете, мои дорогие. Вижу, - на высокую гору
поднялись. Желаю еще выше взобраться. При случае и нас с малых горок
вспоминайте. Демидовской крепостной девкой звалась, а ведь не так это.
Демидов, правда, от моей выдумки поживился, так от того я свое имя-
прозванье не потеряла. Хоть Демидов и не подумал в мое имя медаль
выбивать, и в запись я не попала, а по сей день мои-то пра-правнуки
поминают Марфушу Зубомойку да ее муженька Юрка Шмеля. Выходит, не
демидовские мы, а ваши. По всем статьям: по крови, по работе, по
выдумке.


        ЖИВИНКА В ДЕЛЕ

    Это еще мои старики сказывали. Годков-то, значит, порядком
прошло. Ну, все-таки после крепости было.
    Жил в те годы в нашем заводе Тимоха Малоручко. Прозванье такое
ему на старости лет дали.
    На деле руки у него в полной исправности были. Как говорится,
дай бог всякому. При таких руках на медведя с ножом ходить можно. И в
остальном изъяну не замечалось: плечо широкое, грудь крутая, ноги дюжие,
шею оглоблей не сразу согнешь. Таких людей по старине, как праздничным
делом стенка на стенку ходили, звали стукачами: где стукнет, там и
пролом. Самолучшие бойцы от этого Тимохи сторонились, - как бы он в
азарт не вошел. Хорошо, что он на эти штуки не зарный был. Недаром,
видно, слово молвлено: который силен, тот драчлив не живет.
    По работе Тимоха вовсе емкий был, много поднимал и смекалку имел
большую. Только покажи, живо переймет и не хуже тебя сделает.
    По нашим местам ремесло, известно, разное.
    Кто руду добывает, кто ее до дела доводит. Золото моют,
платинешку выковыривают, бутовой да горновой камень ломают, цветной
выволакивают. Кто опять веселые галечки выискивает да в огранку пускает.
Лесу валить да плавить приходится немалое число. Уголь тоже для
заводского дела жгут, зверем промышляют, рыбой занимаются. Случалось и
так, что в одной избе у печки ножи да вилки в узор разделывают, у окошка
камень точат да шлифуют, а под полатями рогожи ткут. От хлебушка да
скотинки тоже не отворачивались. Где гора дозволяла, там непременно либо
покос, либо пашня. Одним словом, пестренькое дело, и ко всякому сноровка
требуется, да еще и своя живинка полагается.
    Про эту живинку и посейчас не все толком разумеют, а с Тимохой
занятный случай в житье вышел. На примету людям.
    Он, этот Тимоха, - то ли от молодого ума, то ли червоточина
какая в мозгах завелась, - придумал всякое здешнее мастерство своей
рукой опробовать да еще похваляется:
    - В каждом до точки дойду.
    Семейные и свои дружки-ровня стали отговаривать:
    - Ни к чему это. Лучше одно знать до тонкости. Да и житья не
хватит, чтобы всякое мастерство своей рукой изведать.
    Тимоха на своем стоит, спорит да по-своему считает.
    - На лесовала - две зимы, на сплавщика - две весны, на старателя
- два лета, на рудобоя - год, на фабричное дело - годов десяток. А там
пойдут углежоги да пахари, охотники да рыбаки. Это вроде забавы одолеть.
К пожилым годам камешками заняться можно, али модельщиком каким
поступить, либо в шорники на пожарной пристроиться. Сиди в тепле да
крути колеско, фуганочком пофуркивай, либо шильцем колупайся.
    Старики, понятно, смеются:
    - Не хвастай, голенастый! Сперва тело изведи.
    Тимохе неймется.
    - На всякое, - кричит, - дерево влезу и за вершинку подержусь.
    Старики еще хотели его урезонить:
    - Вершинка, дескать, мера не надежная: была вершинкой, а станет
серединкой, да и разные они бывают - одна ниже, другая выше.
    Только видят, - не понимает парень. Отступились:
    - Твое дело. Чур, на нас не пенять, что во-время не отговорили.
    Вот и стал Тимоха ремесла здешние своей рукой пробовать.
    Парень ядреный, к работе усерден - кто такому откажет. Хоть лес
валить, хоть руду дробить - милости просим. И к тонкому делу пропуск без
отказу, потому-  парень со смекалкой и пальцы у него не деревянные, а с
большим понятием.
    Много Тимоха перепробовал заводского мастерства и нигде,
понимаешь, не оплошал. Не хуже людей у него выходило.
    Женатый уж был, ребятишек полон угол с женой накопили, а своему
обычаю не попускался. Дойдет до мастера по одному делу и сейчас же
поступит в выученики по другому. Убыточно это, а терпел, будто так и
надо. По заводу к этому привыкли, при встречах подшучивали:
    - Ну, как Тимофей Иванович, все еще в слесарях при механической
ходишь али в шорники на пожарную подался?
    Тимоха к этому без обиды. Отшучивается:
    - Придет срок - ни одно ремесло наших рук не минует.
    В эти вот годы Тимоха и объявил жене: хочу в углежоги податься.
Жена чуть не в голос взвыла:
    - Что ты, мужик! Неуж ничего хуже придумать не мог? Всю избу
прокоптишь! Рубах у тебя не достираешься. Да и какое это дело! Чему тут
учиться?
    Это она, конечно, без понятия говорила. По нонешним временам,
при печах-то, с этим попроще стало, а раньше, как уголь в кучах томили,
вовсе мудреное это дело было. Иной всю жизнь колотится, а до настоящего
сорта уголь довести не может. Домашние поварчивают:
    - Наш тятенька всех на работе замордовал, передышки не дает, а
все у него трухляк да мертвяк выходит. У соседей вон песенки попевают, а
уголь звон-звоном. Ни недогару, ни перегару у них нет и квелого самая
малость.
    Сколько ни причитала тимохина жена, уговорить не могла. В одном
обнадежил:
    - Недолго, поди-ко, замазанным ходить буду.
     Тимоха, конечно, цену себе знал. И как случится ремесло менять,
первым делом о том заботился, чтоб было у кого поучиться. Выбирал,
значит, мастера.
    По угольному делу тогда на большой славе считался дедушко Нефед.
Лучше всех уголь доводил. Так и назывался - нефедовский уголь. В сараях
этот уголек отдельно ссыпали. На самую тонкую работу выдача была.
    К этому дедушке Нефеду Тимоха и заявился. Тот, конечно, про
тимохино чудачество слыхал и говорит:
    - Принять в выученики могу, без утайки все показывать стану,
только с уговором. От меня тогда уйдешь, как лучше моего уголь доводить
навыкнешь.
    Тимоха понадеялся на свою удачливость и говорит:
    - Даю в том крепкое слово.
    На этом, значит, порешили и вскорости в курень поехали.
    Дедушко Нефед- он, видишь, из таких был... обо всяком деле
думал, как его лучше сделать. На что просто чурак на плахи расколоть, а
у него и тут разговор.
    - Гляди-ко! Сила у меня стариковская, совсем на исходе, а колю
не хуже твоего. Почему, думаешь, так-то?
    Тимоха отвечает: топор направлен и рука привычная.
    - Не в одном, - отвечает, - топоре да привычке тут дело, а я
ловкие точечки выискиваю.
    Тимоха тоже стал эти ловкие точечки искать. Дедушко Нефед все
объясняет по совести, да и то видит - правда в Нефедовых словах есть да
и самому забавно. Иной чурак так разлетится, что любо станет, а думка
все же останется: может, еще бы лучше по другой точечке стукнуть.
    Так Тимоха сперва на эти ловкие точечки и поймался. Как стали
плахи в кучи устанавливать, дело вовсе хитрое пошло. Мало того, что
всякое дерево по-своему ставить доводится, а и с одним деревом случаев
не сосчитаешь. С мокрого места сосна - один наклон, с сухого - другой.
Раньше рублена - так, позже - иначе. Потолще плахи - продухи такие,
пожиже - другие, жердовому расколу -особо. Вот и разбирайся. И в засыпке
землей тоже.
    Дедушко Нефед все это объясняет по совести, - да и то
вспоминает, у кого чему научился.
    - Охотник один научил к дымку принюхиваться. Они - охотники-то -
на это дошлые. А польза сказалась. Как учую - кислым потянуло, сейчас
тягу посильнее пущу. Оно и ладно.
    Набеглая женщина надоумила. Остановилась как-то около кучи
погреться, да и говорит: "С этого боку жарче горит".
    - Как, - спрашиваю, - узнала?
    - А вот обойди, - говорит, - кругом, - сам почуешь. Обошел я,
чую - верно сказала. Ну, подсыпку сделал, поправил дело. С той поры
этого бабьего совету никогда не забываю. Она, по бабьему положению, весь
век у печки толкошится, привычку имеет жар разбирать.
    Рассказывает так-то, а сам нет-нет про живинку напомнит:
    - По этим вот ходочкам в полных потемочках наша живинка-
паленушка и поскакивает, а ты угадывай, чтоб она огневкой не
перекинулась, либо пустодымкой не обернулась. Чуть не доглядел, - либо
перегар, либо недогар будет. А коли все дорожки ловко улажены, уголь
выйдет звон звоном.
    Тимохе все это любопытно. Видит - дело не простое, попотеть
придется, а про живинку все-таки не думает.
    Уголь у них с дедушкой Нефедом, конечно, первосортный выходил, а
все же, как станут разбирать угольные кучи, одна в одну никогда не
придется.
    - А почему так? - спрашивает дедушко Нефед, а Тимоха и сам это
же думает: в каком месте оплошку сделал?
    Научился Тимоха и один всю работу доводить. Не раз случалось,
что уголь у него и лучше Нефедова бывал, а все-таки это ремесло не
бросил. Старик посмеивается:
    - Теперь, брат, никуда не уйдешь: поймала тебя живинка, до
смерти не отпустит.
    Тимоха и сам дивился - почему раньше такого с ним никогда не
случалось.
    - А потому, - объясняет дедушко Нефед, - что ты книзу глядел, -
на то, значит, что сделано; а как кверху поглядел - как лучше делать
надо, тут живинка тебя и подцепила. Она, понимаешь, во всяком деле есть,
впереди мастерства бежит и человека за собой тянет. Так-то, друг!
    По этому слову и вышло. Остался Тимоха углежогом, да еще и
прозвище себе придумал. Он, видишь, любил молодых наставлять и все про
себя рассказывал, как он хотел смолоду все ремесла одолеть, да в
углежогах застрял.
    - Никак, - говорит, - не могу в своем деле живинку поймать.
Шустрая она у нас. Руки, понимаешь, малы.
    А сам ручинами-то своими разводит. Людям, понятно, смех. Вот
Тимоху и прозвали Малоручком. В шутку, конечно, а так мужик вовсе на
доброй славе по заводу был.
    Как дедушко Нефед умер, так малоручков уголь в первых стал. Тоже
его отдельно в сараях ссыпали. Прямо сказать, мастер в своем деле был.
    Его-то внуки-правнуки посейчас в наших местах живут... Тоже
которые живинку - всяк на своем деле - ищут, только на руки не жалуются.
Понимают, поди-ко, что наукой можно человечьи руки наростить выше
облака.


        ВАСИНА ГОРА

    Ровным-то местом мы тут не больно богаты. Все у нас горы да
ложки, ложки да горы. Не обойдешь их, не объедешь. Гора, конечно, горе
рознь. Иную никто и в примету не берет, а другую не то что в своей
округе, а и дальние люди знают: на слуху она, на славе.
    Одна такая гора у самого нашего завода пришлась. Сперва с
версту, а то и больше такой тянигуж, что и крепкая лошадка налегке идет,
и та в мыле, а дальше еще надо взлобышек одолеть, вроде гребешка самого
трудного подъему. Что говорить, приметная горка. Раз пройдешь, либо
проедешь, надолго запомнишь и другим сказывать станешь.
    По самому гребню этой горы проходила грань: кончался наш
заводский выгон, и начиналась казенная лесная дача. Тут, ясное дело,
загородка была поставлена и проездные ворота имелись. Только эти ворота
- одна видимость. По старому трактовому положению их и на минуту
запереть было нельзя. Железных дорог в ту пору по здешним краям не было,
и по главному Сибирскому тракту шли и ехали, можно сказать, без
передышки днем и ночью.
    Скотину в ту сторону пропустить хуже всего, потому - сразу от
загородки шел вековой ельник, самое глухое место. Какая коровенка либо
овечка проберется, - не найдешь ее, а скаты горы не зря звались Волчьими
падями. Зимами и люди мимо них с опаской ходили, даром что рядом
Сибирский тракт гудел.
    Сторожить у проездных ворот в таком месте не всякому доверишь.
Надежный человек требуется. Наши общественники долго такого искали. Ну,
нашли все-таки. Из служилых был, Василием звали, а как по отчеству да по
прозванью, - не знаю. Из здешних родом. В молодых годах его на военную
службу взяли, да он скоро отвоевался: пришел домой на деревяшке.
    Близких родных, видно, у этого Василия не было. Свою семью не
завел. Так и жил бобылем в своей избушке, а она как раз в той стороне,
где эта самая гора. Пенсион солдатский по старому положению в копейках
на год считался, на хлеб не хватало, а кормиться чем-то надо. Василий и
приспособился, по-нашему говорится, к сидячему ремеслу: чеботарил по
малости, хомуты тоже поправлял, корзинки на продажу плел, разную мелочь
ко кроснам налаживал. Работа все копеечная, не разживешься с такой.
Василий хоть не жаловался, а все видели, - бьется мужик. Тогда
общественники и говорят:
    - Чем тебе тут сидеть, переходи-ка в избушку при проездных
воротах на горе. Приплачивать будем за караул.
    - Почему, - отвечает, - миру не послужить? Только мне на
деревяге не больно способно скотину отгонять. Коли какого мальчонку в
подручные ставить будете, так и разговору конец.
    Общественники согласились, и вскоре этот служивый перебрался в
избушку при проездных воротах. Избушка, понятно, маленькая, полевая, да
много ли бобылю надо: печурку, чтоб похлебку либо кашу сварить, нары для
спанья да место под окошком, где чеботарскую седулку поставить. Василий
и прижился тут на долгие годы. Сперва его дядей Васей звали, потом стал
дед Василий. И за горой его имя укоренилось. Не то что наши заводские, а
и чужедальние, кому часто приходилось ездить либо с обозами ходить по
Сибирскому тракту, знали Васину гору. Многие проезжающие знали и самого
старика. Иной раз покупали у него разную мелочь, подшучивали:
    - Ты бы, дед, хоть по вершку в год гору снимал, все-таки легче
бы стало. Дед на это одно говорил:
    - Не снимать, а наращивать бы надо, потому эта гора человеку на
пользу.
    Проезжающие начинают допрашиваться, почему так, а дед Василий
эти разговоры отводил:
    - Поедешь дальше, дела-то в дороге немного, ты и подумай.
    Подручных ребятишек у деда Василия перебывало много. Поставят
какого-нибудь мальчонку десятилетка из сироток, он и ходит при этом деле
год либо два, пока не подрастет для другой работы, а дальше к деду Васе
другого нарядят. А ведь годы-то наши, как вешний ручей с горы, бегут,
крутятся, что и глазом не уследишь. Через десяток годов, глядишь, первый
подручный сам семьей обзавелся, а через другой десяток у него свои
парнишки в подручные к деду Василию поспели. Так и накопилось в нашем
заводе этаких выучеников Васиной горы не один десяток. Разных, понятно,
лет. Одни еще вовсе молодые, другие настоящие взрослые, в самой поре, а
были и такие, что до седых волос уж дотянулись, а примета у всех у них
одна: на работу не боязливы и при трудном случае руками не разводят. Да
еще приметили, что эти люди норовят своих ребятишек хоть на один год к
деду Василию в подручные определить, и не от сиротства либо каких
недостатков, а при полной даже хозяйственности. Случалось, перекорялись
из-за этого один с другим: моя очередь, твой-то парнишка годик и
подождать может, а моему самая пора.
    Люди, конечно, любопытствовали, в чем тут штука, а эти выученики
Васиной горы и не таились. В досужий час сами любили порассказать, как
они в подручных у деда Василия ходили и чему научились.
    Всяк, понятно, говорил своим словом, а на одно выходило.
    Место у проездных ворот на Васиной горе вовсе хлопотливое было.
Не то что за скотом, а и за обозниками доглядывать требовалось: на
большой дороге, известно, без баловства не проходит. Иной обозник где-
нибудь на выезде из завода прихватит барашка, да и ведет его потихоньку
за своим возом. Забивать, конечно, опасались, потому тогда и до
смертного случаю достукаться можно. Наши заводские тоже ведь на большой
дороге выросли, им в таком разе обозников щадить не доводилось. С живым
бараном куда легче. Всегда отговориться было можно: подобрали
приблудного, сам увязался за хлебушком, видно, - отогнать не можем. А
отдашь, и вовсе люди вязаться не станут, поругаются только вдогонку да
погрозят. Караулу, выходит, крепко посматривать надо было.
    Ну, все-таки сколь ни беспокойно было при этих проездных
воротах, а досуг тоже был. Старик в такие часы за работой своей сидел, а
подручному мальчонке что делать? Отлучаться в лес, либо на сторону
старик не дозволял. Известно, солдатская косточка, приучен к службе. С
караула разве можно? Строго на этот счет у него было. Парнишке, значит,
в такие досужие часы одна забава оставалась- на прохожих да на проезжих
глядеть. А тракт в том месте как по линейке вытянулся. С вершины в ту и
другую сторону далеко видно, кто подымается, кто спускается. Поглядит
этак, поглядит мальчонка, да и спрашивает у старика:
    - Дедо, я вот что приметил. Подымется человек на нашу гору хоть
с этой стороны и непременно оглянется, а дальше разница выходит. Один
будто и силы небольшой, и на возрасте, пойдет вперед веселехонек, как в
живой воде искупался, а другой - случается, по виду могутный - вдруг
голову повесит и под гору плетется, как ушиб его кто. Почему такое?
    Дед Василий и говорит:
    - А ты сам спроси у них, чего они позади себя ищут, тогда и
узнаешь.
    Мальчонка так и делает, начинает у прохожих спрашивать, зачем
они на перевале горы оглядываются. Иной, понятно, и цыкнет, а другие
отвечали честь-честью. Только вот диво - ответы тоже на два конца. Те,
кто идет дальше веселым, говорят:
    - Ну, как не поглядеть. Экую гору одолел, дальше и бояться
нечего. Все одолею. Потому и весело мне.
    Другие опять стонут:
    - Вон на какую гору взобрался, самая бы пора отдохнуть, а еще
итти надо.
    Эти вот и плетутся, как связанные, смотреть на них тошно.
    Расскажет мальчонка про эти разговоры старику, а тот и
объясняет:
    - Вот видишь, - гора-то на дороге силу людскую показывает. Иной
по ровному месту, может, весь свой век пройдет, а так своей силы и не
узнает. А как случится ему на гору подняться вроде нашей, с гребешком,
да поглядит он назад, тогда и поймет, что он сделать может. От этого,
глядишь, такому человеку в работе подмога и жить веселее. Ну, и слабого
человека гора в полную меру показывает: трухляк, дескать, кислая кошма,
на подметки не годится.
    Мальчонке, понятно, неохота в трухляки попасть, он и хвалится:
    - Дедо, я на эту гору ежедень бегом подыматься стану. Вот
погляди.
    Старик посмеивается:
    - Ну, что ж, худого в этом нет. Может, и пригодится когда.
Только то помни, что не всякая гора наружу выходит. Главная гора -
работа. Коли ее пугаться не станешь, то вовсе ладно будет.
    Так вот и учил дедушко Василий своих подручных, а те своим
ребятишкам это передали. И до того это в наших местах укоренилось, что
Васина гора силу человека показывает, что парни нарочно туда бегали,
подкарауливали своих невест. Узнают, скажем, что девки ушли за гору по
ягоды либо по грибы, ну, и ждут, чтобы посмотреть на свою невесту на
самом гребешке: то ли она голову повесит, то ли песню запоет.
    Невесты тоже в долгу не оставались. Каждая при ловком случае
старалась поглядеть, как ее суженый себя покажет на гребешке Васиной
горы.
    И посейчас у нас эта гора не забыта. Частенько ее поминают и не
для рассказа про старое, а прямо к теперешнему прикладывают:
    - Вот война-то была. Это такая гора, что и поглядеть страшно, а
ведь одолели. Сами не знали, что в народе столько силы найдется, а гора
показала. Все равно, как новый широкий путь народу открыла. Коли такое
сделал, так и много больше того сделать можешь.


        ДАЛЕВОЕ ГЛЯДЕЛЬЦЕ

    Знаменитых горщиков по нашим местам немало бывало. Случались и
такие, что по-настоящему ученые люди, академики их профессорами величали
и не в шутку дивились, как они тонко горы узнали, даром что неграмотные.
    Дело, понятно, не простое, - не ягодку с куста сорвать. Не зря
одного такого прозвали Тяжелой Котомкой. Немало он всякого камня на
своей спине перетаскал. А сколько было похожено, сколь породы
перекайлено да переворочено, - это и сосчитать нельзя.
    Только и то сказать, этот горщик - Тяжелая-то Котомка, - не из
первых был. Сам у кого-то учился, кто-то его натолкнул и на дорогу
поставил. В Мурзинке будто эта зацепка случилась.
    По нынешним временам про Мурзинку мало слышно, а раньше не так
было. Слободой она считалась. От нее и другие селенья пошли, а сама она,
сказывают, в Ермакову пору обосновалась, - вроде крепости по тем
временам. Не раз ее сжигали да разоряли. Да ведь русский корень! Разве
его кто вырвать может, коли он за землю ухватился. Мало того, что
отстроится слобода, а еще во все стороны деревни выдвинет, вроде,
сказать, заслонов.
    Другая отличка Мурзинской слободы в том, что около нее нашли
первое в нашем государстве цветное каменье. Нашел-то камни Тумашев, в
государеву казну представил и награду получил. Так по письменности
значится, а на деле, может, кто из слободских Тумашеву место показал.
Ну, это дело давнее, никому толком не ведомо, одно ясно, что с Мурзинки
у нас и началась охота за веселыми галечками, - каменное горе али
каменная радость. Это уж кому как любо называй.
    Ремесло-то это поисковое совсем особое. Конечно, каждый норовит
на камешках кусок хлеба заработать. Только есть меж поисковиков и такие,
что ни за какие деньги не отдадут камешок, который им полюбится. Вроде и
ни к чему им, а до смерти хранят.
    - С ним, - говорят, - жить веселее.
    Ну, а корысти тут и вовсе без числа. Потому около камешков в
одночасье человек разбогатеть может. Таких скоробогатиков и набралось
порядком в самой Мурзинке и по деревням, близ коих добыча велась. На
перекупке больше наживались. Главное тут было угадать в сыром камне его
настоящую цену.
    Горщик, которого потом Тяжелой Котомкой прозвали, в те годы
парнишкой был. Родом он то ли из Колташей, то ли из Черемисской,
неподалеку от Мурзинки. Рос в сиротстве со своей бабушкой. Старушка
старательная, без дела не сидела, только ведь старушечьим ремеслом -
пряжей да вязаньем - не больно прокормишься. Парнишке и пришлось с малых
лет кусок добывать. По сиротскому положению, ясное дело, не приходится
работу выбирать: что случится, то и делал. Подпаском бывал, у богатых
мужиков в работниках жил, на поденные работы хаживал. И звали его в ту
пору Трошей Легоньким.
    Раз Троша попал на каменные работы в горе, и оказалось, что
парнишка на редкость приметливый на породу. Увидит где пласты и говорит:
"А я этакое же видал в том-то месте". Проверят - правильно. И в сыром
камне живо наловчился разбираться. Через малое число годов старые
старатели стали спрашивать:
    - Погляди, Троша, камешок. Сколько, по-твоему, он стоит?
    Так этот Троша Легонький и прижился в артели по каменному делу,
только в Мурзинке ему ни разу бывать не приходилось. А там тоже
приметили Трошу. Приметил самоглавный тамошний богатей. Он, видишь,
больше всех на перекупке раздулся, а остарел, плохо видеть стал -
оплошка в покупке дошла. Он и придумал:
    - Возьму-ка я этого Легонького к себе в дом да для верности женю
на Аниске, а то вовсе изболталась девка, сладу с ней нет.
    Дочь-то у него, и верно, полудурье была, да и не вовсе. В
порядке себя держала. Ни один добрый парень из своих мурзинских никогда
бы на такой не женился. Вот и стали подманивать со стороны.
    У богатых, известно, пособников всегда много. Эти поддужные и
давай напевать Троше про невесту:
    - Краля писаная! С одного боку тепло, с другого того лучше.
Характеру веселого, и одна разъединая дочь... По времени полным хозяином
станешь. А ведь дом-то какой? По всей округе на славе!
    Бабушке трошиной, видно, надоело всю жизнь в бедности
колотиться, она и поддакнула:
    - Коли люди с добром, почему нам отворачиваться?
     У Троши по этой части настоящей думки не было, он и говорит:
    - Раз пришла пора жениться, надо невест глядеть.
     Поддужные радехоньки, что парень этак легонько на приманку
пошел, поторапливают:
    - Тогда и тянуть с этим нечего. В воскресенье приезжай с
бабушкой. Смотрины устроим, как полагается. Об одежде да справе не
беспокой себя. Там знают, что из сиротского положения ты. Взыску не
будет.
    Уговорились так-то. Сказали Троше, в котором доме ему сперва
остановиться надо, и уехали. Как пришло воскресенье, Троша оделся почище
да утречком пораньше и пошел в Мурзинку, а бабушка отказалась:
    - Еще испугаются меня, старухи, и тебе доли не будет! В
самоцветах разбирать научился, неуж невесту не разглядишь?
    Трошу в те годы не зря Легоньким звали. Он живо дошагал до
Мурзинки. Нашел там дом, в котором ему остановиться велели. Там,
конечно, приветили, чайком попоили и говорят:
    - Отдохни покамест, потому смотрины вечером будут. Парень про то
не подумал, что тут какая уловка есть, а только отдыхать ему не
захотелось. "Пойду, - думает,- погляжу Мурзинку".
    Камешки тогда по многим деревням добывали. В Южаковой там, в
Сизиковой, по всей речке Амбарке, а все-таки Мурзинка заглавное место
была. Тут и самые большие каменные богатеи жили и старателей много
считалось.
    В числе прочих старателей был Яша Кочеток. Груздок, как
говорится, из маленьких, а ядреный, глядел весело, говорил бойко и при
случае постоять за себя мог. От выпивки тоже не чурался. Прямо сказать,
этим боком хоть и не поворачивай, не тем будь помянут покойна головушка.
В одном у него строгая мера была: ни пьяный, ни трезвый своего заветного
из рук не выпустит. А повадку имел такую: все камешки, какие добудет, на
три доли делил: едовую, гулевую и душевную. В душевную, конечно, самая
малость попадала, зато камень редкостный. Деньги, которые за едовую долю
получал, все до копейки жене отдавал и больше в них не вязался:
"Хозяйствуй, как умеешь!" Гулевые деньги себе забирал, а душевную долю
никому не продавал и показывать не любил.
    - Душа - не рубаха, что ее выворачивать! Под худой глаз попадет,
так еще пятно останется, а мне охота ее в чистоте держать. Да и по делу
это требуется.
    Начнут спрашивать, какое такое дело, а он в отворот:
    - Душевное дело - каменному родня. Тоже в крепком занорыше
сидит. К нему подобраться не столь просто,  как табаку на трубочку
попросить.
    Одним словом, чудаковатый мужичок.
    Про него Троша дома слыхал, и про то ему было ведомо, что в
Мурзинке чуть не через дом старатели жили. Троша и залюбопытствовал: не
удастся ли с кем поговорить, как у них тут с камешками, не нашли ли чего
новенького. Троша и пошел разгуляться, людей поглядеть, себя показать.
Видит, в одном месте на бревнах народу многонько сидит, о чем-то
разговаривают. Он и подошел послушать.
    Как раз оказались старатели и разговаривали о своем деле.
Жаловались больше, что время скупое подошло: на Ватихе давно доброго
занорыша не находили, на Тальяне да и по другим ямам тоже большой удачи
не было. Разговор не бойко шел. Все к тому клонился - выпить бы по
случаю праздника, да денег нет.
    Тут видит Троша: подходит еще какой-то новый человек. Один из
старателей и говорит:
    - Вон Яша Кочеток идет. Поднести, поди, не поднесет, а всех
расшевелит да еще спор заведет.
    - Без того не обойдется, - поддакнул другой, а сам навстречу
Якову давай наговаривать: - Как, Яков Кирьяныч, живешь-поживаешь со
вчерашнего дня? Что по хозяйству? Не окривел ли петушок, здорова ли
кошечка? Как сам спал-почивал, какой легкий сон видел?
    - Да ничего, - отвечает, - все по-хорошему. Петух заказывал тебе
по-суседски поклончик, а кошка жалуется: больно много сосед мышей развел
- справиться сил нет. А сон, и точно, занятный видел. Будто в Сизиковой
бог по дворам с казной ходил, всех уговаривал: "Берите, мужики, кому
сколько надо. Без отдачи! Лучше, поди-ка, это, чем полтинничные
аметистишки по одному из горы выковыривать".
    - Ну и что? - засмеялись старатели.
    - Отказались мужики. "Что ты, - говорят, - боже, куда это гоже,
чтоб незаробленяое брать! Непривычны мы к этому". Так и не сошлось у
них.
    - Ты скажешь!
    - Сказать просто, коли язык не присох. Тут который сперва-то с
Кочетком заговорил, -он, видно, маленько в обиде за петуший поклон
оказался, - он и ввернул словцо в задор:
    - И понять не хитро, что у тебя всегда одно пустобайство.
    Кочеток к этому и привязался:
    - По себе, видно, судишь! Неуж все на даровщину польстятся? За
кого ты людей считаешь? К барышникам приравнял! Совесть-то, поди, не у
всякого застыла.
    Другие старатели ввязались, и пошло-поехало, спор поднялся,
потому - дело близкое. Бог хоть ни к кому с казной не придет, а богатый
камешок под руку попасть может. Стали перебирать богатеев, кто от какого
случая разъелся. Выходило, что у всех не без фальши богатство пришло:
кто от артели утаил, кто чужое захватил, а больше того на перекупке
нажился. Купит за пятерку, а продаст за сотню, а то и за тысячу. Эти
каменные барышники тошней всего приходились старателям. И про то
посудачили, есть ли кому позавидовать из богатеев. Тоже вышло - некому.
У одного сын дурак-дураком вырос, у другого бабенка на стороне
поигрывает, того и гляди усоборует своего мужика и сама каторги не
минует, потому дело явное и давно на примете. Этот опять с перепою опух,
на человека не походит. Про невесту хваленую Троша такого наслушался,
что хоть уши затыкай. Потом, как за ним прибежали: пора, дескать, на
смотрины итти, - он отмахнулся:
    - Не пойду! Пускай свой самоцвет кому другому сбывает, а мне с
любой придачей не надо!
    Поспорили этак старатели, посудачили, к тому пришли: нет копейки
надежнее той, коя потом полита. Кабы только этих копеек побольше да без
барышников! Известно, трудовики по трудовому и вывели. Меж тем темненько
уж стало. Спор давно на мирную беседу повернул. Один Кочеток не
унимается.
    - Это, - кричит, - разговор один! А помани кого боговой казной
либо камешком в тысчонку-две ростом, всяк руки протянет!
    - Ты откажешься? Сам, небось, заветное хранишь, продешевить
боишься!
    Кочеток от этого слова весь задор потерял и говорит совсем по-
другому:
    - Насчет моего заветного ты напрасное слово молвил. Берегу не
для корысти, а для душевной радости. Поглядишь на эту красоту - и ровно
весной запахнет. А что правда, то правда: подвернись случай с богатым
камешком - не откажусь. Крышу вон мне давно перекрыть надо, ребятишки
разуты-раздеты. Да мало ли забот!
    Другой старатель подхватил:
    - А я бы лошадку завел. Гнеденькую! Как у Самохина. Пускай не
задается!
    -Мне баню поставить - первое дело, - отозвался еще один.
    За ним остальные про свое сказали. Оказалось, у каждого думка к
большому фарту припасена.
    Кочеток на это и говорит:
    - Вот видите: у каждого своя корысть есть. Это- и мешает нам
найти дорогу к далевому глядельцу.
    Старатели на это руками замахали и один по одному расходиться
стали, а сами ворчат:
    - Заладила сорока Якова одно про всякого! Далось ему это далевое
глядельце!
    - Слыхали мы эту стариковскую побаску, да ни к чему она!
    - Что ее, гору-то, насквозь проглядывать! Тамошнего богатства
все едино себе не заберешь. Только себя растравишь!
    - Куда нам на даля глядеть! Хоть бы под ногами видеть, чтоб нос
не разбить.
    Разошлись все. Пошел и Кочеток домой, а Троша с ним рядом.
Дорогой Яша спрашивает у парня: чей да откуда, каким случаем в Мурзинку
попал, какие камешки находить случалось, по каким местам да приметам.
Троша все отвечает толково и без утайки, потом и сам спрашивает:
    - Дядя Яков, о каком ты далевом глядельце поминал и почему это
старателям не любо показалось?
    Яков видит: парень молодой, к камешкам приверженность имеет и
спрашивает не для пустого разговору, доверился ему и рассказал:
    - Сказывали наши старики, что в здешних горах глядельце есть.
Там все пласты горы сходятся. А далевым оно потому зовется, что каждый
пласт, будь то железная руда али золото, уголь али медь, дикарь-камень
али дорогой самоцвет, насквозь видно. Все спуски, подъемы, все выходы и
веточки заприметить можно на многие версты. Глядельце это не снаружи, а
в самой горе. Добраться до него человеку нельзя, а видеть можно.
    - Как так?
    - А через терпеливый камешок.
    - Это еще какой? - спрашивает Троша
    - Тут, видишь, штука какая, - объясняет Кочеток, - глядельце
открывается только тому, кто себе выгоды не ждет, а хочет посмотреть
красоту горы и народу сказать, что где полезное лежит. А как узнаешь,
что человек о своем не думает? Вот и положено испытание: найдешь
камешок, который тебе больше других приглянется, и храни его. Не
продавай, не меняй и даже в мыслях не прикидывай, сколько за него
получить можно. Через такой камешок и увидишь далевое глядельце. Как к
глазу тебе его поднесут. Не сразу, понятно, такой камешок тебе в руки
придет. Не один, может, десяток накопить придется, Терпенье тут
требуется. Потому камень и зовется терпеливым. А какой он, этот камешок,
цветом - голубой ли, зеленый, малиновый ли красный - это неведомо. Одно
помнить надо, чтоб его какой своей корыстью не замутить.
    - Почему старателям не любо слышать разговор об этом? По моему
понятию, тут вот что выходит: трудовому человеку, ежели он не хитник, не
барышник, охота, поди, поглядеть на красоту горы, а всяк лезет в яму с
какой-нибудь своей думкой. Слышал вон разговор: кому лошадь нужна, кому
баня, кого другая нужда одолевает. Ну, и досадуют, что им даже думка о
далевом глядельце заказана.
    Тут Кочеток вовсе доверился парню и рассказал:
     - У меня вон есть терпеливые камешки, да не действуют. Замутил,
видно, их своими заботами о том, о другом. Ты парень молодой и камешкам
приверженный, вот и запомни этот разговор. Может, тебе и посчастливит -
увидишь далевое глядельце.
    - Ладно, - отвечает, - не забуду твои слова.
    В этих разговорах они подошли к кочетковой избушке. Троша тогда
и попросил:
    - Нельзя ли, дядя Яков, у тебя переночевать? Больно мне неохота
к этим богатеевым хвостам ворочаться, а итти домой в потемках
несподручно.
    - Что ж, - говорит Яков, - время летнее, в сенцах места хватит,
а помягче хочешь, ступай на сеновал. Сена хоть и нелишка, а все-таки
есть.
    Так и остался Троша у Кочетка ночевать. Забрался он на сеновал,
а уснуть не может. День-то у него неспокойный выдался. Растревожило
парня, что чуть оплошку не сделал с хваленой-то невестой. Ну, и этот
разговор с Кочетком сильно задел. Так и проворочался до свету. Хотел уж
домой пойти, да подумал: "Нехорошо выйдет, надо подождать, как хозяева
проснутся". Стал поджидать, да и уснул крепко-накрепко. Пробудился
близко к полудню. Спустился с сеновала, а во двор заходит девчонка с
ведрами. Ростом невеличка, а ладная. Ведра полнехоньки, а несет не
сплеснет. Привычна, видать, и силу имеет. Троше тут поворот судьбы и
обозначился. Это ведь и самый добрый лекарь не скажет, отчего такое
бывает: поглядит парень на девушку, она на него взглянет, и оба покой
потеряют. Только о том и думают, как бы еще ненароком встретиться, друг
на дружку поглядеть, словом перемолвиться, и оба краснеют, так что
всякому видно, кто о ком думает.
    Это вот самое тут и случилось: приглянулась Троите Легонькому
кочеткова дочь Доня, а он ей ясным соколом на сердце пал.
    Такое дело, конечно, не сразу делается. Троша и придумал
заделье, стал спрашивать у девчонки, в каком месте отец старается. Та
обсказала все честь-честью. Троша и пошел будто поглядеть. Нашел по
приметам яму, где Кочеток старался, и объяснил, зачем он пришел, и сам
за каелку взялся. Потом как зашабашили, спрашивает у артельщиков, нельзя
ли ему тут остаться на работах. Артельщики сразу приметили, что парень
старательный и сноровку по каменной работе имеет, говорят:
    - Милости просим, коли уговор наш тебе подойдет, - и рассказали,
с каким уговором они принимают в артель.
    Парень, понятно, согласился и стал работать в этой артели, а по
субботам уходил в Мурзинку вместе с Кочетком. У него как постой имел.
Сколько там прошло, не знаю, а кончилось свадьбой. Гладенько у них это
сладилось. Как свататься Троша стал, Кочеток с женой в одно слово
сказали, что лучше такого жениха для своей Донюшки не ждали. И вся
артель попировала на свадьбе. К тому времени как раз яма их позабавила:
нашли хороший занорыш, и у всех на гулевые маленько осталось.
    Трошина бабушка уж в обиде была, что внучек с богатой женой
забыл старуху. Хотела сама в Мурзинку итти, а Троша и объявился с
молодой женой, только не с той, за которой пошел. Рассказал бабушке про
свою оплошку с богатой невестой, а старуха посмеивается.
    - Вижу, - говорит, - что и эта не бесприданница. Жемчугов полон
рот, шелку до пояса и глазок веселый, а это всего дороже. В семейном
положении главная хитрость в том, чтобы головы не вешать, коли тебя
стукнет.
    С той поры много годов прошло. Стал Троша Легонький знаменитым
горщиком, и звали его уж по-другому - Тяжелой Котомкой. Немало он новых
мест открыл. Работал честно, не хитничал, не барышничал. Терпеливых
камешков целый мешок накопил, а далевого глядельца так увидеть ему и не
пришлось.
    Бывало, жаловался на свою неудачу Донюшке, а та не привыкла
унывать, говорит:
    - Ну, ты не увидел, - может, внуки наши увидят.
    Теперь Трофим Тяжелая Котомка - глубокий старик. Давно по своему
делу не работает, глазами ослабел, а как услышит, что новое в наших
горах открыли, всегда дивится:
    - Сколь ходко ныне горное дело пошло!
    Его внук, горный инженер, объясняет:
    - Наука теперь, дедушка, не та, и, главное, ищем по-другому.
Раньше каждый искал, что ему надо, а ныне смотрят, что где лежит и на
что понадобиться может. Видишь, вон на карте раскраска разная. Это глина
для кирпичного завода, тут- руда для домны, здесь- место для золотого
запаса, тут - уголек хороший для паровозных топок, а это твоя жила,
которую на Адуе открыл, вынырнула. Дорогое место!
    Старик смотрит на карту и кивает головой: так, так. Потом,
хитренько улыбнувшись, спрашивает шопотом:
    - Скажи по совести: далевое глядельце нашли? В котором месте?
    Внук тоже улыбается:
    - Эх, дед, не понимаешь ты этого. Тридцатый уж год пошел, как
твое далевое глядельце открыто всякому, кто смотрит не через свои очки.
Зоркому глазу через это глядельце не то что горы, а будущие годы видно.
    - Вот-вот, - соглашается старик. - Правильно мне покойный
тестюшка Яков Кирьяныч сказывал: в дадевом глядельце главная сила.


        РУДЯНОЙ ПЕРЕВАЛ

    Будто и недавно было, а стань считать, набежит близко шести
десятков, как привелось мне в первый раз услышать про этот рудяной
перевал. Разговор вроде и маловажный, а запомнился накрепко. А теперь
вот, как подольше на земле потоптался, вижу: не вовсе зря говорилось.
Пожалуй, и нынешним молодым послушать это не в забаву.
    Родитель мой из забойщиков был. На казенном руднике с молодых
лет руду долбил. Неподалеку от нашего завода тот рудник. Не больше семи
верст по старой мере считалось. Тятя на неделе не по одному разу домой
ночевать прибегал, а в субботу вечером и весь воскресный день непременно
дома.
    Жили мы в ту пору, не похвалюсь, что вовсе хорошо, а все-таки
лучше многих соседей. Так подошлось, что в нашей семье работники с
едоками чуть не выравнялись. Отец еще не старый, мать в его же годах.
Тоже в полной силе. А старший брат уж женился и в листобойном работу
имел. Братова жена - не любил я ее за ехидство, не тем будь помянута
покойница - без дела сидеть не умела. Работница - не похаешь. Не в
полных годах мы с сестренкой были. Ей четырнадцать стукнуло. Самая та
пора, чтоб с малыми ребятами водиться. Ее в семье так нянькой и звали.
Мне двенадцатый шел. Таких парнишек в нашей бытности величали малой
подмогой. Невелика, понятно, подмога, а все-таки не один рот, сколько-то
и руки значили: то, другое сделать могли, а ноги на посылках лучше, чем
у больших. Голых-то едоков у нас было только двое братовых ребятишек.
Один грудной, а другой уж ходить стал.
    При таком-то положении, ясное дело, семья отдышку получила, да
не больно надолго. Мамоньке нашей нежданная боль прикинулась. Кто
говорил, ногу она наколола, кто опять сказывал, будто какой-то конский
волос впился, как она на пруду рубахи полоскала, а только нога сразу
посинела, и мамоньку в жар бросило прямо до беспамятства. Фельдшер
заводский говорил, отнять надо ногу, а то смерть неминучая. По-
теперешнему, может, так бы и сделали, а тогда ведь в потемках жили.
Соседские старушонки в один голос твердили:
    - Не слушай-ка, Парфеновна, фельдшера. Им ведь за то и деньги
платят, чтоб резать. Рады человека изувечить. А ты подумай, как без ноги
жить. Пошли лучше за Бабанихой. Она тебе в пять либо десять бань всякую
боль выгонит. С большим понятием старуха.
    Герасим с Авдотьей - это большак-то с женой-хоть молодые, а к
этому старушечьему разговору склонились. Нас с сестренкой никто и
спрашивать не подумал, да и что бы мы сказали, когда оба не в полных
годах были.
    Ну, пришла эта Бабаниха, занялась лечить, а через сутки мамонька
умерла. И так это вкруте обернулось, что отец прибежал с рудника, как
она уж часовать стала. В большой обиде на нас родитель остался, что за
ним раньше не прибежали.
    Похоронили мы мамоньку, и вся наша жизнь вразвал пошла. Тятя, не
в пример прочим рудничным, на вино воздержанный был и тут себе ослабы не
дал, только домой стал ходить редко. В субботу когда прибежит, а в
воскресенье, как еще все спят, утянется на рудник. Раз вот так пришел,
попарился в бане и говорит брату:
    - Вот что, Герасим! Тоскливо мне в своей избе стало. В рудничной
казарме будто повеселее маленько, потому- там на людях. Правьтесь уж вы
с Авдотьей, как умеете, а мне домой ходить - только себя расстраивать.
Из своих получек буду вам помогать, а вы здесь моих ребят не обижайте.
    Тут надо сказать, что Авдотья после маменькиной смерти частенько
на меня взъедаться стала: то ей неладно, другим не угодил. Да еще - на
меня же и жалуется, а тятя меня строжит.
    Мне такое слушать надоело. Я, как этот разговор при мне был, и
говорю:
    - Возьми меня, тятя, с собой на рудник!
    Родитель оглядел меня, будто давно не видывал, подумал маленько
и говорит:
    - Ладное слово сказал. Так-то, может, и лучше. Парнишка уж не
маленький. Чем по улице собак гонять да с Авдотьей ссориться, там хоть к
рудничному делу приобыкнешь.
    Так я по двенадцатому году и попал на рудник, да и приобык к
этому делу, надо думать, до могилы. Седьмой десяток вот доходит, а я,
сам видишь, хоть на стариковской работе, а при руднике. Смолоду сходил
только в военную, отсчитал восемь годочков на персидской границе,
погрелся на тамошнем солнышке и опять под землю прохлаждаться пошел. В
гражданскую тоже года два под ружьем был, пока колчаковцев из наших мест
не вытурили, а остальные годы все на рудниках. В разных, понятно,
местах, а ремесло тятино - забойщик. По-старому умею и по-новому знаю.
Как перфораторные молотки пошли, так мне первому директор эту машину
доверил:
    - Получай, Иваныч! Покажи, что старые забойщики от нового не
чураются.
    И что ты думаешь? Доказал! В газете про меня печатали. Да я
теперь, хоть по старости от забоя отстранен, все новенькое, не
беспокойся, понимаю: как, скажем, с врубовкой обходиться, как кровлю
обрушить по-новому, чтобы сразу руду вагонами добывать. Да и как без
этого, коли тут мое коренное ремесло, по наследству от родителя
досталось. Одна у нас с тятей забота была: как бы побольше из горы
добыть - себе заработать и людям полезное дать. А насчет того, что наши
горы оскудеть могут, у меня и думки не бывало. С первых годов, как в
рудничную казарму попал, понял это. По-ребячьи будто, а подумаешь, так
тут и от правды немалая часть найдется.
    Чтобы это понятнее было, сперва о старых порядках маленько
расскажу.
    Про нынешних шахтеров вон говорят, что чище их никто не ходит,
потому- каждый день, как из шахты, так в баню. А раньше не так велось.
На три казармы была одна банешка, но топили ее только по субботам да
накануне больших праздников. В будни, дескать, и без этого проживут. Да
и банешка была вроде тех, какие при каждом хозяйстве по огородам
ставили. Чуть разве побольше. Человек тридцать, от силы пятьдесят, в
вечер перемыться могут. Поневоле людям приходилось на стороне где-то
баню искать.
    Об еде для рудничных у начальства тоже заботушки не было.
Кормитесь сами, как кому причтется. Не то что столовой, а и
провиянтского амбара сами не держали и торгашей не допускали. Даже
кабатчикам дороги не было. Боялись, надо думать, что тогда золото больше
будет утекать к тайным купцам.
    В рудничной казарме тоже сладкого немного было. С нынешними
общежитиями, небось, не сравнишь. Кроватей либо там тумбочек да
цветочков никто тебе не наготовил, плакатов да портретов тоже не
развешали и об уборке не заботились. Казарменный дедко на этот счет так
говорил:
    - Мое дело печи зимами топить, баню по субботам готовить да
присматривать, чтоб кто вашим чем не покорыстовался, а чистоту
самосильно наводите.
    Ну, самосильно и наводили: свой сор соседям отгребали, а те
наоборот. Как вовсе невтерпеж станет, примутся все казарму подметать.
Чистоты от этого мало прибавлялось, а пыли густо. Казарма, видишь, вроде
большого сарая. Из бревен все-таки, и пол деревянный, потому - места у
нас лесные, недорого дерево стоит. В сарае нары в два ряда и три больших
печи с очагами. Над очагами веревки, чтоб онучи сушить. Как все-то
развешают, столь ядреный душок пойдет, что теперь вспомнишь, и то мутит.
Ну, зимами тепло было. Дедка казарменный не ленился печи топить, а в
случае и сами подбрасывали. На дрова рудничное начальство не скупилось.
Всегда запас дров был. Теплом-то, может, они людей и держали. По моей
примете, немалое это дело - тепло-то. Придут вечером с работы - смотреть
тошно. Что измазаны да промокли до нитки - это еще полгоря. Хуже, что за
день всяк измотался на крепкой породе до краю. Того и гляди, свалится. А
разуются, разболокутся, сполоснут руки у рукомойника - сразу повеселеют,
а похлебают горяченького либо хоть всухомятку пожуются - и вовсе
отойдут. Без шуток-прибауток да разговоров разных спать не лягут.
Конечно, и пустяковины всякой нагородят, что малолеткам и слушать не
годится. Только и занятного много бывало. Если бы все это записать, так
не одна бы, я думаю, книга вышла. А любопытнее всего приходилось
вечерами по субботам да по воскресеньям с утра, пока из завода не
прибегут с кабацким зельем.
    Тут, видишь, в чем разница была. В каждой казарме жило человек
по сту, а то и больше. Добрая половина из них заводские. Эти не то что
на праздники да воскресные дни, а и по будням, случалось, домой бегали.
Пришлые, которые из дальних мест, тоже не привязаны сидели. Каждому надо
было себе провиянту на неделю запасти, кому, может, надобность была
золотишко смотнуть да испировать, дружков навестить. В субботу, глядишь,
как подымутся из шахты, все и разбегутся. В казарме останется человек
десяток-полтора. Эти в баню сходят, попарятся и займутся всяк своим
делом. Накопится за неделю-то. Кому надо рубахи в корыте перебрать, кому
подметку подбить, латку поставить, пуговку пришить. Да мало ли найдется!
Вот и сидят в казарме либо, когда погода дозволяет, кучатся у крылечка.
Без разговору в таком разе не обходилось. Судили, о чем придется: про
рудничные дела, про свое житейское. Иной раскошелится, так всю свою
жизнь расскажет, а кто и сказку разведет. Вечерами, как из завода
винишка притащат, шумовато бывало. Порой и до драки доходило, а до того
все трезвые и разговор спокойный. Малолетков оберегали: за зряшные слова
оговаривали.
    Один вот такой разговор мне и запомнился. В нашей казарме в
числе прочих был рудобой Оноха. Работник из самых средственных. Как
говорится, ни похвалить, ни похаять. Одна у него отличка была,
заботился, чем внуки-правнуки жить будут, как тут леса повырубят, рыбу
повыловят, дикого зверя перебьют и все богатство из земли добудут. Сам
еще вовсе молодой, а вот привязалась к нему эта забота. Его, понятно,
уговаривали, а ему все неймется. По такой дурнинке ему кличку дали Оноха
Пустоглазко. Он из наших заводских был и на праздники всегда домой
бегал, а тут каким-то случаем остался. Ногу, должно, зашиб. Без того
Оноха не мог, чтоб про свое не поговорить. Он и принялся скулить:
старики, дескать, комьями золото собирали, нам крупинки оставили, а что
будет, как мы это остатнее выберем.
    При разговоре случился старичок из соседней казармы. Забыл его
прозванье. Не то Квасков, не то Бражкин. От питейного как-то. Оно ему и
подходило, потому как слабость имел. Из-за этого и в рудничную казарму
попал. Раньше-то, сказывали, штегарем был, сам другим указывал, да
сплоховал в чем-то перед хозяевами, его и перевели в простые рудобой.
При крепостной поре это было - не откажешься, что велели, то и делай.
Только и потом, как крепость отпала, он в том же званье остался. Видно,
что мое же дело - привык к одному. Куда от него уйдешь? Рудничное
начальство не больно старика жаловало, а все-таки от работы не
отказывало, видело: практикованный человек, полезный. А рудничные
рабочие уважали, первым человеком по жильному золоту считали и в случае
какой заминки - нежданный пласт, скажем, подойдет, либо жила завихляет -
всегда советовались со стариком.
    Этот дедушко Квасков долго слушал онохино плетенье, потом и
говорит:
    - Эх, Оноха, Оноха, пустое твое око! Правильное тебе прозванье
дали. Видишь, как дерево валят, а того не замечаешь, что на его месте
десяток молоденьких подымается. Из них ведь и шест, и жердь, и бревно
будет. Про рыбу и говорить не надо. Кабы ее не ловить, так она от
тесноты задыхаться бы в наших прудах стала. А дикого зверя выбьют, кому
от того горе? Больше скота сохранится.
    Оноха, понятно, не сдает.
    - Ты, - спрашивает, - лучше скажи: откуда земельное богатство
возьмется, когда мы это все выберем? Тоже вырастет?
    - На это, - отвечает, - скажу, что понятие твое о земельном
богатстве хуже, чем у малого ребенка. Да еще выдумываешь, чего сроду не
бывало.
    Оноха в задор пошел:
    - А ты докажи, что я выдумал! Ну-ка, докажи!
    - Что, - отвечает, - тут доказывать, коли просто рассказать могу
и свидетелей поставить. Говоришь вот, что старики комьями золото
добывали, а я на сорок годов раньше твоего к этому делу пришел, так сам
видел эту добычу. Комышки в верховых пластах, верно, бывали, а на месяц
все-таки сдача фунтами считалась, а мы теперь пудами сдаем. Про нынешнюю
сдачу все вы сами знаете, а про старую спросите у любого старика,
который к этому делу касался. Всяк скажет, что и я: фунтами сдачу
считали. Редкость, когда за пуд выбежит.
    Онохе податься некуда, а все за свое держится:
    - Нет, ты скажи, что добывать будут, как мы эта твои пуды
выберем.
    - Сотнями, может, пудов месячную добычу считать станут.
    - В котором это месте?
    - Может, в этом самом. Видал, главная жила вглубь пошла? Мы за
ней спуститься боимся: с водой и теперь не пособились. Ну, а придумают
водоотлив половчей, тогда и подойдут вглубь, как по большой дороге.
    - Когда еще такое будет! -посомневался Оноха.
    - Это, - отвечает, - сказать не берусь, а только на моих памятях
в рудничном деле большая перемена случилась. Вспомнишь, так себе не
веришь. Застал еще то время, как породу черемухой долбили. Лом такой
был. Пудов на пятнадцать весом. Чтоб не одному браться, у него в ручке
развилки были. Вот этакой штукой и долбили. Потом порохом рвать стали, а
теперь, сам знаешь, динамитом расшибаем. Несравнимо с черемухой-то.
Велика ли штука насос-подергуша, а и тот не везде был. На малых работах
бадьей воду откачивали. Вот и сообрази, сколь податно у стариков работа
шла. Только тем и выкрывались, что когда комышек найдут. Не столь
работой, сколь удачей брали. Да и много ли они мест знали!
    Тут дед Квасков стал рассказывать, сколько на его памятях
открыли новых приисков и рудников, потом и говорит:
    - И то помнить надо, что земельное богатство по-разному
считается: что человеку больше надобно, то и дороже. Давно ли платину ни
за что считали, а ныне за нее в первую голову ловятся. Такое же может и
с другим слупиться. Если дедовские отвалы перебрать, так много полезного
найдем, а внуки станут наши перебирать и подивятся, что мы самое дорогое
в отброс пускали.
    - Сказал тоже! - ворчит Оноха.
    - Сказал, да не зря. Про платину я уж тебе говорил, а про
порошок, какой знающие при варке стали подсыпают, как думаешь? На мое
понятие, он много дороже золота и платины, потому - для большого дела
идет, и редко кто знает, где его искать, а он может, вот в этом
голубеньком камешке. Вот и выходит, что земельное богатство не от горы,
а от человека считать надо: до чего люди дойдут, то л в горе найдут. И
не в одном каком месте, а в разных да в каждом с особинкой, потому -
рудяной перевал не одной силы бывает и по-разному закручивает.
    Оноха и привязался к этому слову:
    - Какой-такой рудяной перевал? Не малые дети мы, чтоб твои
сказки слушать. Выдумываешь вовсе несуразное!
    - Нет, - отвечает, - не выдумка, а могу на деле тебе показать.
Возьмем, скажем, наши отвалы. Думаешь, так они навек голым камнем и
останутся? Как бы не так! Забрось-ка их на много лет, так и места не
признаешь. В ту вон субботу зашел я к сестре - за покойным Афоней
Макаровым была, по Новой улице у них избушка. Сидим, разговариваем с
сестрой... В это время прибежали из лесу две ее внучки, девчонки-
подлетки, и хвалятся:
    - Гляди, бабушка, полнехонька корзинка княженики!
     Потом у меня спрашивают:
    - Что это за место такое? В густом лесу набежали мы на горущку.
Тоже вся лесом заросла, только лес помоложе. И до того эта горушка
крутая, что подняться трудно. Стали обходить и видим: в одном месте как
проход сделан и там полянка круглая. Горушкой она, как кольцом, опоясана
и вся усеяна княженикой.
    По приметам я хоть понял, в котором это месте, а все-таки на
другой день сходил, не поленился поглядеть эту горушку. Так и оказалось,
как думал, - Климовский это рудник. Когда я еще парнишкой - был, там
тоже жильное золото добывали, шахта глубокая считалась, а отвалы -
чистая галька. А тут, гляжу, откуда-то на отвалах земля взялась, и лег
вырос. Ровнячок сосна. Жердник уж перешла, до полного бревна не
дотянулась, а на мелкую постройку рубить можно. Шахта, конечно, сверху
забросана была жердником да чащей, чтобы какая скотина не завалилась, а
никакого завала не видно. Все накрепко задернело, только в том месте,
где шахта, бугорок маленький. Кто не знал про старый рудник, тот не
подумает, что под полянкой шахта глубиной сажен на тридцать. И на всей
этой полянке княженика, а кругом нигде этой ягоды не найдешь. Вот и
отгадай загадку, кто ее тут посеял и почему она на этом месте привилась?
А по-моему, земля тут оказалась не такая, как за горушкой. Ну, а стань
копаться в этих отвалах, наверняка найдешь такое, чего раньше в помине
не бывало. Известно, в одном месте водой вымыло, ветром выдуло, в другом
опять комом намыло да нанесло, где песок в камень сжало, где, наоборот,
камень в песок раздавило. Выходит, было одно, стало другое, а которое
дороже, об этом те рассудят, кому после нас это место перебирать
доведется.
    Только это верховой перевал. Его всякому, кто поохотится, можно
поглядеть. А есть низовой перевал...
    Тут Оноха руками замахал: "Что еще скажешь! Слушать не охота!" -
и убежал.
    Все, которые тут сидели, посмеялись:
    - Беги-ка, беги, раз в угол тебя дедко загнал! А ты, дедушка,
рассказывай. Любопытно.
    - Да тут, - говорит, - и рассказывать-то мало осталось. Слыхали,
небось, про сады хозяйки горы, как там деревья меняются. Было синее,
стало красное; было желтое, стало зеленое. Это хоть сказка, да не зря
сложена. Пустоглазко, может, этого не разберет, а кто правильно глядит,
тот и сам заметит, если ему случилось в горе немало годов поворочать.
Скажем, на нашем руднике жила идет большим ручьем, а вдруг на ней
пересечка. Откуда она взялась? И почему в пересечках разное находят? По
этим пересечкам и видно, что земля не вовсе угомонилась. В ней
передвижка бывает. Рудяной перевал называется. После такого перевала,
сказывают, в горе такое окажется, чего раньше не добывали. На старом вон
руднике про такой случай старики рассказывали. Обвалилась штольня, а в
конце-то люди были по забоям. Три человека. При крепостном положении,
известно, не больно о человеке тужили. Воля, дескать, божья, и
откапывать не стали, а эти люди на другой день сами вышли и вовсе не
там, где рудничные работы велись. Так вот эти люди рассказывали, что
видели этот рудяной перевал.
    Сперва, как обвал случился, кинулись откапываться. Им ведь
неизвестно было, что вся штольня завалилась. Ну, намахались и чуют,
дыханье спирать стало. Тут они поняли, что дело вовсе плохо, конец
пришел. Пригорюнились, конечно: всякому ведь умирать неохота. Сидят,
руки опустили, а дыханье вовсе спирать стало. Вдруг видят, в одной
стороне запосверкивало, и огоньки разные: желтый, зеленый, красный,
синий. Потом все они смешались, как радуга стала, только не дугой, а
вроде прямой просеки в гору. С час они на эту подземную работу глядели,
а как стемнело, сразу почуяли, что дыханье облегчило. Рудобои привычные
были, смекнули, что щель на волю открылась. Дай, думают, попытаем,
нельзя ли и самим выбраться. Пошли. Щель вовсе широкая оказалась и много
выше человеческого роста. Дорожка, конечно, не больно гладкая, а все-
таки вышли по ней в лес, почитай, в версте от рудника.
    Рудничное начальство, как узнало об этом, первым делом занялось
посмотреть, нет ли чего нового в этой щели. Оказалось, в тех же породах
много сурьмяной руды, а ее до той поры на рудниках никогда не добывали.
Вот и смекай, к чему подземная радуга привела.
    На этом разговор и кончился.
    Из завода трое выпивших пришли, вина с собой притащили, угощать
старика стали:
    - Дедко, уважь! Выкушай от меня стаканчик!
    Старик на это слабость имел, и речи другие пошли. Оноха и после
этого разговора вздыхать не перестал. В ненастье, видно, родился, - не
проняло его.
    Только теперь, как начнет своим обычаем пристанывать, ему кто-
нибудь непременно напомнит:
    - Ты лучше скажи, как от дедушки Кваскова бегом убежал.
    Оноха сердился, кричал:
    - Нашли кого слушать! Самые пустые его речи! Ну, а мне и другим
этот разговор дедушки Кваскова в наученье пошел. Теперь, как погляжу да
послушаю, что у нас добывать стали, вспоминаю об этом разговоре. Насчет
подземной радуги сомневаюсь. Может, она померещилась людям, как они
задыхаться стали. А насчет остального правильно старик говорил. Сам
вижу, что внукам и то понадобилось, на что мы вовсе не глядели.
    Недавно вон мой дружок-горщик хвалился кварцевой галькой со
слабым просветом. Пьезо-кварц называется. Дорогой, говорит, камешок, для
радио требуется. А я помню, тачками такую гальку на отвалы возил, потому
- в огранку не шла и никому не требовалась.
    А того правильнее - наши горы все дадут, что человеку
понадобится. Смотри-ка ты, что вышло! За войну у нас как молодильные
годы по рудникам прошли - столько нового открыли, что и не сосчитаешь. И
не крошки какие, а запасы на большие годы. Как видно, рудяной перевал
прошел.
    Не столь, может, в горе, сколько в людях: светлее жить стали,
многое узнали, о чем нам, старикам, и не снилось. Ну, и орудия другая -
не обушок с лопатой, а много способнее.
    В этом, надо полагать, и есть главный перевал, после коего жизнь
по-новому пошла.


        ЗОЛОТОЦВЕТЕНЬ ГОРЫ

    По нашим заводам исстари такой порядок велся, чтоб дети
родительским ремеслом кормились. Так и в нашей семье было. Все мои
старшие братья по отцовской дороге пошли, один я на отшибе оказался,
стал свою долю в горе искать, да и задержался на этом деле до старости.
    Не больно гладко она началась, да и потом косогором с ухабами
шла. Теперь вот подшучиваю над своею старухой. Каждый месяц, как деньги
ей передаю, непременно скажу:
    - Получите, Анисья Петровна, на домашние расходы пенсию, какая
по заслугам мужа назначена.
    Она, понятно, берет. Ни разу не отказалась и тоже с полным
обхождением отвечает:
    - Покорно благодарю, Сидор Васильич. Премного довольны.
    А когда еще ласковенько этак спросит:
    - Табачку-то тебе купить или еще тот не искурил?
    - Это, - отвечаю, - какое участие ваше. Ну, старуха у меня не
привычна долго-то с обхождением поступать, заершится:
    - А такое участие, чтоб того проклятого табачищу вовсе не было.
Всю избу прокоптил. До старости дожил, а ума не нажил!
    Только мне эта воркотня вроде забавы, для домашнего развлечения.
А ведь раньше не то было. Не одно, поди, ведро слез моя женушка пролила,
а попреков да покоров в самый большой углевозный короб не вобьешь. Не
раз грозилась вовсе уйти от меня. Все, видишь, образумить да усовестить
меня хотела, чтоб по-людски жил, работал бы на фабрике либо при каком
другом заводском деле находился.
    А сколь мы сладко с ней жили, по тому суди, что ни один из моих
сыновей и зятьев на мое ремесло не позарился.
    Ну, все-таки старуха от меня не ушла, а теперь и грозиться этим
перестала. Пятерых ребят мы с ней вырастили и к делу приставили. Пенсию
вот получаю. В двух местах по моему показу рудники есть. Один
Талышмановский, а другой по моей фамилии произвели. Чуешь? Не зря,
выходит, я с малых лет да женатым столько муки от семейных своих принял.
    И тем могу похвалиться, что двое моих внучат по моей части
пошли. Один еще учится в институте, а другой уж три года как все курсы
окончил. Инженер! Со всяким прибором обходиться умеет. Теперь за
Благодатью разведки ведет. Недавно приезжал домой, так сказывал, много
чего они там нашли.
    Известно, грамотные, с приборами идут и целой партией. В день
узнают больше, чем мы за годы высмотрим в одиночку-то. И шли мы,
почитай, вслепую. Одна надежда на глазок, на слушок да приметы разные.
Стариковские сказы тоже не отвергали. От иного и польза бывала. Да вот
лучше я сначала расскажу про все это.
    В малолетстве я пристрастился рыбешку ловить. Рыболовной снасти
в нашем доме не было, а удочку всяк смастерит. Я и занялся с удочкой в
те годы, как в школу учиться бегал. Тятя этому не препятствовал: все-
таки парнишка не баклуши бьет, а за школу одобрял: "Учись". Потом, как я
три класса кончил и похвальный лист принес, тятя этот лист на стенку
повесил и другим показывал:
    - Сидша наш, гляди-ко, отличился. Бумагу с золотыми каемками ему
выдали!
    Как прошло с той поры еще года два, родитель стал поварчивать на
мое рыболовство:
    - Пора к делу приучаться, а ты все со своей удочкой балуешься!
    Ну, мамонька меня заслонила:
    - Что ты, отец, зря парня беспокоишь? Не сидим без рыбы-то. Вас
вон трое на заводе, а получка какая? Кабы Сидша рыбу не носил, сплошь бы
всухомятку хлеб жевали. А то приварок есть. Пускай еще сколько
порыбачит. На завод успеется.
    Так и застояла меня себе на голову. Потом сколько ее отец корил:
"Лентяка вырастила". А мне тогда отсрочка вышла, с год еще без покору
рыболовил. Большенький стал. Кое-что понял. Жерлицы завел, морды плести
и ставить научился. Зимой тоже ловить навык. Рыба у нас всегда была.
Случалось, какую рыбку побогаче мать и продавала.
    Раз летом забрался я по Полдневской дороге к Чусовой. Река там
мелкая, с перекатами, а мне это и надо было, потому на таких перекатах
хариус ловится. Постоял долгонько, а толку мало. Вижу, идет какой-то
пожилой человек. Одет попросту, походка легкая. Высокий такой и на лицо
приметный. Усы реденькие, подбородок тоже чуть волосками прострочен, а
под подбородком густой клин седых волос. Брови тоже седые и как-то
вразмет пошли. Ровно вот две маленькие птички сидят и крылышки подняли.
Одним словом, приметные. Раз увидишь, никогда  не забудешь.
    Идет этот человек и говорит:
    - Ты, парень, не ладно примостился. Тень-то твоя на - воду
падает, а хариус - рыбка сторожкая. Увидит - отойдет. Ты лучше на ту вон
излучину ступай. Там тебе солнышко чуть не в лоб придется, тень на
кусты, да и кусты там поближе к берегу, а перекат такой же.
    Сказал - и прошел. Мне, по ребячьему делу, дивом показалось: ни
о чем не спросил, а посоветовал, будто наперед все узнал. Все-таки
послушался этого совета, перешел к перекату, про который он говорил, и
живехонько наловил хариусов полную корзинку. Еле до дому донес: тяжело
оказалось. Мамонька обрадовалась: "Самая-то господская рыбка. Уважают
такую. Побегу-ка, не купят ли".
    И, верно, целковый ей за корзину дали. Перед отцом мамонька даже
похвалилась моей удачей. Показала полученный рубль и говорит:
    - Тебе за это два дня у печки жариться, а Сидша в один день
столько получил.
    - Моя полтина надежная, она на всяк день есть, а эти рубли,
которые с водой плывут, - одна заманка для дураков.
    После этой удачи повадился я ходить по Полдневской дороге на
Чусовую. Хариус всегда на том месте ловился, только все меньше и меньше.
Раз опять подошел ко мне этот человек. При ружье, в руке лопата, за
поясом каелка. Легонькая, для верхового бою. Подошел, сел покурить. Я
ему спасибо за хорошее место сказал, а он советует:
    - Не надо на одном перекате ловить. Приметливая эта рыбка. Учует
свою убыль, вовсе тут держаться не станет. Ты переходи с переката - на
перекат, не жалей ног-то. Одно помни - к солнышку применяться надо, чтоб
тень на воду не падала.
    - Ты, видно, рыболов? - спрашиваю.
    - Рыбачу, когда на ушку понадобится. Больше-то мне не к чему.
Одиночкой живу, а летом редко и в избу захожу. В лесу больше.
    - Охотничаешь?
    - Какая охота с кайлой да лопатой. Ружье это так, для провиянту.
По нехоженым дорогам топчусь. Птица там спокойная. Когда и подстрелю на
еду. Другое мое дело.
    - Старатель, значит? - догадался я.
    - Тоже не угадал. Старатель, он к своей дудке пришитый, а я,
видишь, брожу да в землю гляжу.
    - Что ищешь?
    Он усмехнулся и говорит:
    - Подожди. Не все сразу. Чей хоть ты, любопытный такой?
    Я сказался. Он опять спрашивает:
    - Грамотный?
    - Школу, - отвечаю, - с похвальным листом окончил.
    Он поглядел этак  раздумчиво и тоже сказался:
    - Мало я ваших фабричных знаю. Старатели да охотники мне
знакомее. Эти про Кирила Талышманова знают, только, поди, позаочь-то
мало доброго говорят.
    Сказал это - у меня, как говорится, глаза на лоб полезли. Он это
видит и говорит с усмешкой:
    - Слыхал, видно, про полдневского чертозная? - Он самый и есть.
Не испугался?
    - Зачем, - говорю, - пугаться. Не маленький, поди-ка.
    - Ладно, коли так, а теперь беги-ка на тот перекат да понадергай
хариусков. Господская рыбка, уважительная... Мать похвалит.
    Я тут прямо спросил:
    - Ты, дяденька, как узнал... насчет господской рыбки и что мать
похвалила?
    Он ласково так на меня уставился и говорит:
    - Глазеньки-то у тебя худым еще не замутились, - все через них
видно.
    И вот, понимаешь, как пришил меня к себе этими словами. Так бы
никуда бы от него не ушел, а Кирило Федотыч, наоборот, подгоняет:
    - Беги-ка, беги скорей. А то мало рыбы носить станешь, на другую
работу тебя пошлют. Большенький ведь... Не увидимся тогда.
    С той поры и началась перемена моей жизни. В то лето много раз
видел я Кирила Федотыча. Показал он мне свои поисковые ямы. В избе тоже
у него побывал. Там у него во всех углах груды руды да камней. Иные
камешки в запертом сундуке хранились. Их тоже показал. Мне все это
любопытно показалось, а особенно ямы. Одна большая была. Тут у Кирила
Федотыча под навислым камнем инструмент всякий был.
    - Это, - объяснил Кирило Федотыч, - у меня яма едовая. Камешки
на продажу из нее выбираю. Хоть одиночкой живу, а на одежду да обувь
надо, на дрова тоже. Зима-то ведь у нас, сам знаешь, долгая. Вот и
сбываю из этой ямы камешки, а те у меня поисковые, - узнать только, нет
ли там чего полезного человеку. У меня их много нарыто. Которые уж и сам
не помню. По записи искать надо. Сказываю о своих находках заводскому
начальству, да плохо оно слушает. Когда на золотишко набежишь, за это
хватаются. Пустой народ. Об одном у них забота, как бы одночасьем
разбогатеть.
    - Кому, - спрашиваю, - камешки сдаешь?
    - На них, - отвечает, - в городе охотников много. Только я
одному сдаю. Старичок один есть. Первейший мастер по огранке и с
понятием. Он, видишь, всякие камни берет и после огранки продает, а эти
камешки у себя оставляет. Огранит - и в сохранное место. Они, - говорит,
- золотоцветню горы родня, их нельзя на пустяковые подвески держать.
Хризолитовая особь для большого дела пригодиться может.
    - А какой золотоцветень горы?
    - Когда-нибудь расскажу и об этом, - пообещал Кирило Федотыч.
    Так вот рассказами да показом и приклеил он меня к своему
поисковому делу, а когда я сказал дома, что хочу поступить в ученики к
Кирилу Федотычу, тятя на меня закричал:
    - Из головы выбрось эту дурость! Ты коренного фабричного роду и
никуда в другое место не пойдешь. Твой-то Кирило, сказывают, умом
повихнулся, а ты к нему в ученики захотел! Чтоб я этого больше не
слышал! Завтра же сведу на завод.
    А я уперся: - "Не пойду!" Тятя меня с крутого плеча и давай
ремнем потчевать. Я как-то вырвался и убежал из дому. Мамонька, понятно,
растревожилась. Свара в доме пошла. Кончилось тем, что Кирило Федотыч
сам пришел и уговорил как-то отца. Тятя только этак сердито поглядел на
меня и укорил мамоньку:
    - Любуйся, какого самовольного балука вырастила.
     А мне сказал:
    - Смотри, Сидко, на меня потом не пеняй, что вовремя не
образумил.
    С таким родительским наказом я и стал выучеником по поисковому
делу.
    Кирило Федотыч маленько грамотный был. Книжки у него были. Особо
он дорожил одной.
    - Это, - говорит, - старинного академика Севергина сочинение.
Тут все о камнях и земле, о горючих и металлических существах по правде
сказано.
    За этой книгой он частенько подолгу сидел, только иной раз
жаловался: непонятное есть, и нерусскими буквами иные слова напечатаны.
По этой же книге он вел испытание руды и земель.
    Учил меня Кирило Федотыч не по книге, а на деле. Собирается где
поиски делать, сейчас же расскажет, по каким признакам и приметам он это
место выбрал, что думает тут увидеть в первом пласте, во втором, откуда
он разглядел эти пласты, пока ямы нет. Когда работу ведем, тоже по
порядку рассказывает. За таким, дескать, камешком должны встретиться
другие, а за этими - третьи. Первые - следок, вторые - поводок, а
третьи-те самые, которые искать задумали.
    Летом мы с Кирилом Федотычем по всей заводской даче бродили. Раз
как-то сидим на самой вершине горы. Кругом на многие версты видно Кирило
Федотыч тут и рассказал мне о золотоцветне горы:
    - В иных местах горы под облака ушли, снег на верхушке и летом
не тает. Сразу видишь, где вершина, где скат, где подошва. А в нашем
краю, видишь, горы мелконькие и все лесом заросли. Те, что покрупнее,
хоть имена имеют. Азов вон, Волчиха, в той вон стороне Таганай, а там
Благодать, дальше Качканар и другие. Иные опять по выработкам:
Хрустальная, Карандашный увал, Тальков камень. Остальные, если путем
разобрать, без имен ходят. Чтоб не путаться в дорожках, и эти горки,
понятно, называют, только вовсе простенько. Растет сосна - горка
Сосновая, по березе - Березовая, по осине - Осиновая, Липовая там,
Ельничная, Пихтари, Кедровая, Листвяничная. По подъему тоже различают:
    Пологая, Крутая, Остренькая. Перейди в другую заводскую дачу,
там тоже Сосновые да Ельничные, Пологие да Остренькие. Одна путанка, а
не имена. Когда надо запись о находке сделать, примечаю по речке либо,
того лучше, по номерному знаку лесного участка. А все эти горки скопом
зовут одним словом - гора.
    Оно и правильно, потому как по нашим местам гора может оказаться
там, где ее вовсе не ждут. Поселились, к примеру, на ровном будто месте,
жили не один десяток годов, а копнул кто-то поглубже в своем огороде,
оказалась руда. Первый сорт, мартит! Чуть не цельное железо. Стали
добывать и видят: жила не в ту сторону идет, где ближний железный
рудник. От другой, значит, горы эта жила. Не по один год из этих
огородов по двум улицам мартитовую руду добывали да в завод сдавали, а
так и не разобрались, откуда жила пришла. Да что говорить! На что низкое
место - болото, а и под ним гора может оказаться. Сколько раз по таким
местам мне самому приходилось дорогие камешки добывать! Не от болотной
же няши они зародились.
    Это я к тому разговоры веду, что вот все эти вершинки, которые
видишь, они вроде вешек, а гора сплошной грядой прошла. Недаром ее
раньше Поясом земли звали. Пояс и есть. Вишь какой! В длину тысячами
верст считают, а сколь он широк и насколько в землю врезался, этого
никто толком не знает. В поясах по старине, известно, казну держали.
Оттого, может, и нашей горе прозванье досталось. Только, понятно, в
таком поясе богатства не счесть.
    По этому Поясу земли, говорят, широкая лента украшенья прошла из
дорогих камней. Всякие есть, а больше сзелена да ссиня. Изумруды,
александриты, аквамарины, аметистики. А по самой середке этой хребтины
двойной ряд хризолитов. Видал этот камешек? Помнишь? Он и зеленый и
золотистый. Веселый камешек. В сырце, и то любо подержать такой на руке.
Так весной да солнышком от него и отдает. Мы эти камешки
золотоцветняками зовем.
    Только эти камешки мелконькие, а есть большой. Этот зовут
золотоцветнем горы. Такого еще мир не видывал. Перед ним все камни,
какие из земли добыты, не дороже песку, а то и золы.
    Сила этого камня не в том, что за него много денег дадут. Ни у
кого и денег не хватит, чтоб его купить. Перед тем человеком, который
усмотрит этот камень, Пояс земли раскроется.
    Такой камень, понятно, гора крепко держит. Не одну, поди, сотню
лет которые понимающие этот камень подсматривали, - а ничего. Даже
следочков к нему не нашли. И то сказать - в одиночку бьются. Много ли
один в такой горе за всю жизнь увидит. Заводское начальство со счету
сбрось. Эти слепороды дальше своего носа не видят. О том, чтобы раскрыть
Пояс земли, у них и думушки не бывало. Иноземные больше про наше
богатство пронюхали, подсылают своих, а то и здешних нанимают, у кого
стыда нет. Вот хоть северский управитель. На заводской будто службе, а
сам каким-то американцам поиск ведет.
    Ну, этим, ясное дело, золотоцветень горы не дастся, потому
орудуют воровски и жадностью пропитаны насквозь. Чуть что попадется,
сейчас же рвать начнут, не до поисков им. Нет, друг, тут другой глаз
требуется. Мало того, что он должен быть зоркий, надо еще, чтоб он ни
какой корыстью не замутился, не для себя выискивал, а для всего народа.
    Рассказал это Кирило Федотыч и добавил:
    - Может, и тебе не удастся увидеть, либо хоть дожить до той
поры, когда золотоцветень горы увидят, в одном не сомневайся - горы эти
еще послужат народу, да и как послужат!
    Этот сказ своего учителя по поисковому делу я запомнил на всю
жизнь. Сперва, по молодому умишку, сам поглядывал, не откроется ли мне
золотоцветень горы. Потом, как в лета вошел, уразумел, что не про таких
сложено. Поиски, видишь, вел не безрасчетно, чтоб заработать для себя и
для семьи, а когда и вовсе не добывал в ямах старательскую долю. И все-
таки этот сказ мне надежду подавал, что не всегда так будет. Тогда,
видишь, сильно заговорили, что скудеет наша гора, что скоро тут и
добывать нечего будет.
    Может, это нарочно плели, чтоб цену на заводы сбить. Тогда,
годов так за десять до революции, многие здешние заводы от старых
владельцев стали переходить к каким-то обществам, а правители, как на
подбор, оказались чужестранные. Видишь это, и неспокойно станет, а
вспомнишь сказ, повеселеешь.
    В этакую веселую минуту ко мне как-то и подъехал северский
управитель.
    - Покажи, Климин, места, какие у тебя на примете, я тебе хорошо
заплачу.
    Я ему, конечно:
    - В другую контору заявки даю.
    - Это, - говорит, - все едино.
    - Кому, - отвечаю, - как, а я на сторону продавать не согласен.
    Про мошенство этого управителя я слыхал, и так мне неохота стало
заявку сдавать, что не пошел в контору. Так мои разведки впусте и лежали
не по один год. Тут война подошла. Пришлось мне там три года пробыть,
потом столько же на гражданской, а как пришел домой, там вовсе другая
контора. Чермету о своих находках и заявил. Утешно мне это, только все-
таки это дело маленькое, а главное в другом. Дождался-таки я, что старый
поисковый сказ сбылся.
    Сталинский зоркий, заботливый глаз усмотрел среди наших лесов,
увалов да старых разработок золотоцветень горы и указал за него взяться.
    И Великий Пояс земли раскрылся и показал свои бессчетные
богатства на радость трудовому народу, на зависть его врагам.
    Всем видно, что наша старая гора теперь живет новой жизнью.
Бессчетными огнями новых рудников, шахт и заводов горит и переливается
золотоцветень нового Сталинского Урала.


        КРУГОВОЙ ФОНАРЬ

    Цену человеку смаху не поставишь. Мудреное это дело. Недаром
пословица сложена: "Человека узнать - пуд соли с ним съесть".
    Только этак-то, на мое разумение, больно солоно обойдется, в
годах затяжно, да и опаска тут есть. За пудом-то соли ты беспременно с
тем человеком либо приятство заведешь, либо навек поссоришься. Глядишь,
неустойка и выйдет: либо по дружбе скинешь, либо по насердке зубом
натянешь, - такому поверишь, чего и не было.
    Нет, соляная мерка не вовсе к такому делу подходит. Мои старики
по-другому советовали:
    - Обойди, - говорят, - человека не один раз да разузнай, какой
он в работе, какой в гульбе, ловок ли по суседству, каков по хозяйству
да по семейности. Одним словом, огляди кругом, без пропуску.
    Да еще наказывали:
    - Гляди в полный глаз, не смигивай: это, дескать, соринка, то -
пушинка, это - просто так, а то и вовсе пустяк. А ты все прибирай:
соринку в примету, пушинку - на память, так - за пазуху и пустяк в
карман. Помни: не велика зверина комар, а и от него оберучь не
отмашешься.
    И про то старики забывать не велели, чтоб со всякой стороны
человека на полный вершок мерять. Бывает ведь, - иной, как говорится, и
поет и пляшет, а не послушать и не поглядеть. И наоборот случается. По
всем статьям человек в нетунаях, а то и вовсе в дураках ходит, а с
одного боку светит, будто блендочка в рудничных потемках. Навеска ведь
не малая. Против лампешки, которая кверху коптит, а по бокам
подмигивает, такая бленда дорогого стоит. Ну, а та же блендочка -
мизюкалка мизюкалкой против шахтного фонаря.
    Про нонешний рудничный свет моим старикам, понятно, и во сне не
виделось, а все-таки у них на больших подземных работах у главного
подъемного ствола ставился особый фонарь. Круговым назывался. Он был
много больше бленды, светильня у него потолще и какие-то в нем
угольчатые стеклышки круговой лесенкой ставились. Главная сила в этих
стеклышках да лесенке и была. Чуть лесенка прогиб дала, либо какое
стеклышко замутилось, сразу на шахтном дворе темно станет. А когда все в
исправности, фонарь гонит свет ровно и сильно и большой круг
захватывает.
    Силу фонаря разгадать просто оказалось, а вот почему люди по-
разному светятся - это еще понять и понять надо. Стеклышек, поди-ко,
никому не поставлено. У каждого две руки, две ноги, и в голове начинка
не из гнилой соломы, а разница выходит большая. Один от всех печеней
пыхтит-старается, а никому от него ни свету, ни радости. Другой опять к
одному какому делу сроден, а в остальном бревно-бревном. Есть и такие,
что будто играючи живут, и во всем им удача. Лошадь купят - она и воз
везет и в бегу от рысака не отстает. Женится - ребята пойдут мост-
мостом, как груздочки после дождя, один другого ядреней, и жена не
чахнет. Всякая работа у такого удачника спорится, и на праздничном лугу
ни от песенников, ни от плясунов такой не отстанет. Вот и пойми эту
штуку!
    Старики про такой приметный случай рассказывали.
    Не помню, в котором заводе был подмастерье при прокатном стане,
прозваньем Гриньша Рыбка. Парень не то чтоб сильно могутный. Ну, все-
таки здоровый и на работу ловкий. Известно, при прокатке медвежьим
обычаем топтаться не приходится, пошевеливаться надо. Гриньша и
пошевеливался веселенько. Со стороны смотреть любо. Другие, которые на
прокатке, тоже народ складных статей. Были иные и рослее и могутнее
Гриньши, а выстоять против него никому не удавалось. Податнее всех у
него работа шла, и браку никакого.
    При таком положении, понятное дело, без завистников не
обойдешься, а тут еще и поводок был. Чуть ли не в одной смене с Гриньшей
стоял Михалко Гвоздь. Мужик в тех же годах, и по работе его ничем не
похаешь. Тоже в самолучших прокатчиках считался. Лицом чистяк, ус
богатый, глаз с искоркой. Прямо сказать, из таких, на кого девчонки да и
молодые бабенки заглядываются: на мою бы долю такой пришелся.
    Против этого Михалка Гвоздя у Гриньши неустойка случилась по
житейскому делу. Они, видишь, как еще неженатиками ходили, на одну
девушку нацелились. Не то чтоб богатая невеста, а из того девьего слою,
про который говорят: не разберешь, чем взяла, веселым обычаем, густой
бровью али крутым плечом.
    Михалко Гвоздь сперва вроде опередил Гриньшу. Посватался,
рукобитье сделали, насчет дня свадьбы уговорились. А Гриньша все-таки не
отстает, свое нашептывает девушке:
    - Неуж ты, Аганюшка, своей судьбы не чуешь?
    Аганюшка слушала-слушала эту песню, да и учуяла свою судьбу;
убегом за Гриньшу выскочила. Ее родня, понятно, шум подняла. Как так, по
какому праву? Этак станут, так и на свадьбе не погуляешь. Гриньше
грозили:
    - Мы, дескать, этого вьюна-рыбу на поганой сковородке изжарим да
собакам выбросим.
    Гриньше это передавали, а он, знай, посмеивается.
    - Вьюна, - говорит, - изжарить просто, да поймать не легко.
    По времени утихомирились, конечно. Видят, - согласно молодые
живут, себе на радость, соседям на погляденье. В работе друг от дружки
не отстают и веселья не чураются. Чего еще надо? А Гриньша тут и
подвернул:
    - Может, и теперь свадьбу отгулять не опоздали? Мы с женой не
прочь от этого, потому - без свадебной гулянки чего-то не хватает.
    Аганина родня и растаяла от таких слов. Уж не вьюном Гриньшу
зовут, а Рыбкой навеличивают да нахваливают:
    - Рыбка - рыбка и есть. Поглядеть на него весело. Ловкий парень,
что говорить! С таким мужем Аганя не затоскует.
    Близко к первым родинам свадьбу справили. Отгуляли честь-честью,
сколько достатку хватило. Даже и те, кто еще сомневался в Гриньше, после
свадебной гулянки в одно слово заговорили.
    - Такого мужика поискать!
    Ну, а Гвоздь все-таки не забыл своей обиды, он, конечно, тоже
женился. Хорошую девушку взял, а против Гриньши злобу все-таки имел. По
работе не один раз подвести хотел, да Гриньша тоже поглядывал и всякий
подвох слету узнавал.
    С первых годов, случалось, Михалко Гвоздь и драку затевал, на
кулак свой надеялся. Мужик могутный. Со стороны поглядеть - расшибет, а
на деле не то оказывалось. Рыбка, глядишь, сверху сидит да Гвоздю гвозди
заколачивает. На другой день в прокатном сойдутся. Гриньша ничем-ничего,
веселехонек, а у Михалка кругом синяки да шишки понасажены.
    С годами это прошло, конечно. Оба мастерами стали, только
разница между ними большая. У Михалка и ус завял и глаз помутнел, а
Гриньша похаживает, как в молодые годы, будто и не постарел нисколько. И
жена у него - Аганюшка-то - ребенка принесет, ровно цвету себе добавит.
    Михалка завидки берут: почему такое? Вот он и придумал:
    "Неспроста это, беспременно тут какая-нибудь тайность есть! Жив
не буду, а разузнаю все до тонкости".
    Ну, мужик въедливый. Недаром Гвоздем прозвали. Не только сам
этим занялся, многих других подбил, - подглядывать да разузнавать стали.
    Время тогда темное было, пустякам разным верили. Вот и пошел
разговор о каких-то тайных родинках на теле да о счастливой рубашке.
Только бабка, которая Гриньшу принимала, не дала ходу этим разговорам.
    - Никаких, - говорит, - тайных родинок на теле не было и
счастливой рубашки не бывало.
    Потом сплели, будто Гриньша каждое лето, в Иванову ночь, ходит в
лес за тайной травкой. Не по один год в эту ночь подкарауливали, не
пойдет ли куда Гриньша, а он себе спит-похрапывает на холодке, под
навесом.
    Тут еще что-то придумали, только видят, - пустое дело. Живет
мужик в открытую, от людей не таится, худого другим не делает, а кому и
помогает по своей силе-возможности. Тогда и решили: спросим самого.
Выбрали часок, собрались, да и говорят:
    - Скажи, Григорий Зотеич, по какой причине у тебя всегда в делах
удача? В работе спорина, по семейности порядок и по домашности гладенько
катится. Нет ли в том деле тайности?
    А Егорша Задор еще полюбопытствовал:
    - Дело, конечно, прошлое, а только дирался ты не один раз с
Михаилом Гвоздем. Всем нам ведомо, что Гвоздь крепче тебя и в развороте
не уступит, а почему всегда ты долбил Гвоздя, а ему ни разу не довелось
тебя поколотить?
    Гриньша и объяснил по совести.
    - Никакой, - говорит, - тайности в том деле нет, а только я
приметливый и ни одно дело ниже другого не ставлю. По-моему, хоть железо
катать, хоть петли метать, хоть траву косить али бревна возить - все
выучка требуется и не как-нибудь, а по-настоящему. Если какое дело не
знаю, за то не возьмусь, а придется, так сперва поищу, у кого поучиться,
чтоб по-хорошему вышло.
    Простое, скажем, дело литовку отбить, либо пилу наточить. Всяк
будто умеет, а на поверку выходит - из сотни один. Вот я и гляжу, у кого
литовка самоходом идет и мохров не оставляет, у кого пила сама режет,
только наднеси. У тех, значит, и учусь, - и ладно выходит. Ну, кругом
себя тоже смотреть не забываю. Без этого нельзя. Ежели, к примеру, ты
семью завел, так об этом днем и ночью помнить обязан. Последнее дело,
коли себя в исправности содержишь, а ребят балуками да неслухами
вырастишь. Большого догляду да забот это дело требует.
    Рассказал этак-то и говорит:
    - Вот и вся моя тайность: ни одно дело пустяком не считаю и
кругом себя гляжу. И касательно драчишек с Михаилом то же самое. К
дракам у меня охоты не было, ну, знал, - без этого на веку не проживешь,
вот и примечал с малолетства, в какую косточку стукнуть больнее. Этим
Михаилу и брал. Сила у него, конечно, медвежья, а сноровки нет. Думает,
- драться без учебы можно, а оно не так. Не найдешь такого, чтобы без
сноровки обошлось, а где она - там и выучка.
    Рассказал Гриньша по-честному, как сам понимал, а многие все-
таки ему не поверили, при своем остались, - счастливым, дескать,
уродился. Гвоздь, как узнал про этот разговор, только рукой махнул:
    - Слушайте вы его! Он наскажет! Мало ли приметливых людей, да не
у всякого такая удача! Беспременно тут тайность есть, да найти ее не
можем.
    Только и Михаилу слушать не стали: ребячий, дескать, разговор.
Так настояще и не решили, а ведь Гриньша правду говорил.
    По теперешним временам это виднее стало. Недавно вон одного
вальцовщика в книгу почета записывали. Так и сяк поворачивали, а на одно
вышло. По своей работе лучше всех, и ребята у него отличники, свою учебу
не забывает и даже по картошке на первое место среди своих заводских
вышел. Одним словом, круговой фонарь. Только как он в партии состоит,
по-другому его похвалили:
    - С которой стороны ни поверни - все- коммунист.


        ШИРОКОЕ ПЛЕЧО

    Раньше по нашему заводу обычай держался, - праздничным делом
стенка на стенку ходили. По всем концам этим тешились, и так подгоняли,
чтоб остальным поглядеть было можно. Сегодня, скажем, в одном конце
бьются, завтра - в другом, послезавтра - в третьем.
    Иные теперь это за старую дурость считают, - от малого, дескать,
понятия да со скуки колотили друг дружку. Может, оно и так, да ведь не
осудишь человека, что он неграмотным родился и никто ему грамоты не
показал. Забавлялись, как умели. И то сказать, это не драка была, а бой
по правилам. К нему спозаранок подготовку делали. На том месте, где
бойцам сходиться, боевую черту проводили, а от нее шагов так на
двадцать, а когда и больше, прогоняли по ту и другую сторону потылье -
тоже черты, до которых считалось поле. За победу признавали, когда одна
сторона вытеснит другую за потылье, чтоб ни одного человека на ногах в
поле не осталось. Со счетом тоже строго велось. Правило было:
    - Выбирай из своего околодка бойцов, каких тебе любо, а за счет
не выскакивай! Сотня на сотню, полсотни на полсотню.
    Насчет закладок, то есть в руке какую тяжесть зажать, говорить
не приходится. Убьют, коли такой случай окажется, и башлыка, который за
начальника стенки ходил, не пощадят. Недаром перед началом боя каждый
башлык говорит:
    - А ну, молодцы, перекрестись, что в кулаке обману нет!
    Бились концами, кто где живет, а не то что подбирались по работе
либо еще как. Ну, подмена допускалась. Приедет, к примеру сказать, к
кому брат либо какой сродственник из другого места, и можно этого
приезжего вместо себя поставить. Таких, бывало, братцев да сродничков
понавезут, что диву даешься, откуда этаких молодцов откопали.
    Все, понятно, знали, что это подстава. Порой и то сказывали, за
сколько бойца купили, а все-таки будто этого не замечали. На то своя
причина была. Своих бойцов не то что в каждом конце, а и по всему заводу
знали, - кто чего в бою стоит. Если одни-то сойдутся, так наперед
угадать можно, чем бой кончится, а с этими приезжими дело втемную
выходило, потому - никто не знал их силы и повадки. Недолюбливали этих
купленных бойцов, норовили покрепче памятку оставить, а отвергать не
отвергали и к тому не вязались, кто они: точно ли в родстве, али вовсе
со стороны. За одним следили, чтоб подмены было не больше одного на
десяток, а в остальном без препятствий. Те, кто приходил поглядеть,
заклады меж собой ставили на этих приезжих бойцов, а когда и на всю
артель. Заклады, может, в копейках считались, зато азарту на рубли было.
Такие закладчики - будь спокоен - не хуже доброго судьи за порядком
следили, чтоб никакой фальши либо неустойки не случилось.
    Так и велось по заводу. Ни про один бой нельзя вперед угадать,
чем он кончится. Только в одном месте уж сколько годов по-одинаковому
шло. Многие из заводских на этот конец рукой махнули.
    - Глядеть тошно! Всякий год ямщина да прасолы мастеровщину сразу
с копыльев сшибают.
    Тут, видишь, что получилось.
    Недалеко от механической фабрики, за рекой, жило много слесарей
да токарей. Известно, всяк старается поближе к работе поселиться. Так и
называлось это место - слесарский конец.
    Против него, на другом берегу, приходился ямской. Там две
больших гоньбы содержалось от разных подрядчиков. Там же хлебные лавки
стояли да сколько-то постоялых дворов. В ямщики народ дюжий подбирался,
а в молодцы при хлебных лавках и того крепче, чтоб с пятипудовыми
мешками играючи обходились. Дворничать на постоялых дворах тоже слабых
не брали. Мало ли какой случай выйдет, так чтоб мог дворник неспокойного
постояльца и за ворота выставить. Да и купцы тамошние и подрядчики из
таких были, что не прочь самолично в ряду с бойцами выйти. Про подмену и
говорить нечего. При надобности тут половина на половину ставь, скажи
только, что это новые ямщики либо приказчики.
    Ну, а в слесарях, как говорится, святых не бывало, и богатырей
не ищи. Ежели он с малолетства в копоть фабричную попал, так румянцу-то
у него разыграться не от чего. У которого щеки покраснели, так не от
солнышка либо морозу, а от мелкой железной сечки. Впилась она, - не
выскребешь. Конечно, этот народ сноровку имеет и к удару привычен,
только против ямского конца все-таки никак выстоять не может. Разойтись
не успеют, как их за потылье выбросят.
    Нашим заводским обидно было, что ямщина да лабазники этак с
мастеровыми обходятся. Подсобить хотели. Не раз подставу слесарям
давали, а конец тот же: живехонько стенку собьют и за потылье выжмут да
еще стоят, похваляются:
    - Видим ваши хитрости! Только нам это нипочем. Хоть всех
самолучших бойцов с завода поставьте, а быть вам битыми!
    До того дошло, что хоть от бою отказывайся. Опять же перед
народом зазорно, а молодым пуще того неохота неустойку перед женским
полом показать. Побитый, дескать, худо, а который струсил, тот вовсе
никуда. Они, эти девки-бабы, хоть на бойцов заклады не ставили, а
большую силу в этом деле имели. Иной, может, потому только и выходил в
стенке, чтоб перед девками себя не уронить.
    В слесарском конце в числе других был Федя Ножовый Обух. Его в
солдаты не приняли. Ростом не вышел. На ножовый обух не дотянул до самой
низкой мерки. По этой причине ему и кличка такая была. А силой против
других не обижен. На покосах его с литовкой в голове пускали. Начнет
помахивать, так, знай, держись да пошевеливайся, чтоб не больно далеко
отстать. С малых годов Федя в механической работал, да в рекрутчину-то
согрубил тамошнему надзирателю, - Федю потом и не приняли да еще
посмеялись:
    - Раз в солдаты не вышел, так нам такого тоже держать не с руки.
    С той поры Федя и перебивался, как придется. Ведра да замки
починял, кровельной работой не брезговал, когда старателям насос
направит. Одним словом, что под руку попадет. Хорошо еще, что одиночкой
жил. Кормился все-таки с грехом пополам и в одежде себя соблюдал.
Щеголевато даже ходил, - не желал механическому начальству скудость свою
показать. Без вас, дескать, проживу, плакаться не стану.
    К концовским боям этот Ножовый Обух с молодых годов азарт имел.
Сперва-то его башлыки отстраняли.
    - Не путался бы ты, Федя, под ногами! Раз ростом не вышел, так
тебе это дело несподручно. Там вон какие мужики выходят. Тебе, поди,
скоком не дотянуться, чтоб по-доброму стукнуть!
    Федя все-таки правдами-неправдами добьется своего - попадет в
бойцовскую ватагу. По времени увидели, что боец он не хуже других, а
порой его последним с поля выпирают. Да еще одна особина. Другие, как из
боя выйдут, - сразу это заметишь, а этот будто и не бывал: не
растрепался, не завздыхался, без синяков и шишек. Каким пошел, таким и
вышел, даже поясок поправлять не надо. Одна заметка, - ворчит:
    - Все из-за наших богатырей-то! Они себе тешатся, кровь из носу
добывают да синяками на месяц запасаются, а на стенку не оглянутся.
Какое это дело! Говорю, широким плечом надо!
    В ямском конце тоже давно Федюху приметили и всяко измывались
над ним. Как выйдут на поле, первым делом начинают про него выкрикивать:
    - Эй, чернотропы, вы бы Федьку башлыком поставили! Ему ловко.
При малом-то росте на кулак не попадет. Вроде мухи. С таким наверняка
поле бы взяли. Попытайте!
    Федюне эти разговоры про малый рост не больно сладко слушать. С
малых лет это надоело, а тут еще, как на грех, в ямском конце у него
зазноба завелась. Феней звали. Девка, видать, не его судьбы: от парня
нос воротила, а сама на тамошнего самолучшего бойца глаза пялила. В ту
пору у ямщиков на славе был Кирша Глушило. Мужик писаный, а вместо
кулаков у него пудовые гири. Попадешь под такую руку - не встанешь.
Счастье еще, что Кирша не больно развертной был.
    С этим вот Глушилом Ножовый Обух как-то и сошлись. Сперва они в
разных местах были. Кирша в самой середке своего ряда, а Федюня ближе к
правому краю. Потом, как стенка разбилась, он и подскочил к Глушилу. Тот
по своему бычьему норову только промычал:
    - Поминай родителей!
    Махнул своим пудовым кулаком, а Федюня увернулся да раз-раз и
насыпал Глушилу поперек ходовой жилы на правой руке, как гвозди забил.
Кирша и руки поднять не может, как плеть повисла. Тут он разозлился,
взял да и пнул ногой. Федюня опять увернулся, Кирша и плюхнулся во всю
спину, а Федюня тут как тут, хлоп тыльником руки по носу, а сам
приговаривает:
    - Лежачего не бьют, а который пинается, тому памятку дают!
    Все, кто пришел поглядеть, в один голос закричали:
    - Правильно! Так ему и надо! Вперед не лягайся, коли на кулачный
бой пришел.
    Ямщина слышит, о чем кричат, а помалкивает, потому - неустойка
на виду. Не закроешь ее: боец ногой обороняться стал. А Федя той порой
на лабазника насел. Тоже задавалко был не последний: все я да я. Федюня
и сделал ему оборот: сперва по руке, потом под чушку, - лежи, пока не
опамятуешься!
    Ямщина в тот раз все-таки поле унесла, только с конфузом:
самолучший их боец пришел домой, как кровью умытый, а купчину того по
его нежности пришлось на носилках выносить. С той поры он и думать
забыл, чтоб в бойцовском ряду покрасоваться. Понятно, - человек при
капитале, - испужался: вдруг ненароком вовсе оглушат. Злобу на Федю
затаил. Нашел какого-то нового бойца, пострашней Кирши, и наказал ему:
    - За одним гляди, - где Федька. Ты мне эту мокреть разотри, чтоб
глаза мои больше ее на поле не видели.
    Купленный - он купленный и есть.
    - Не беспокойся, - говорит, - ваше степенство. Видел я этого
мужичонка. Будь благонадежен, долбану кулаком, - больше на поле не
сунется. Как бы до смерти не захлестнуть, а то отвечать придется.
    - Бей, - кричит, - в мою голову. Руку не сдерживай, а то он
живучий. В случае отстою, никаких денег не пожалею.
    По заводскому положению всякое дело не больно прикрыто. Феде эти
купецкие речи передали, а он только посмеялся:
    - Не поглянулось, видно, ему. Пусть вперед знает, что в бою ему
кланяться не станут. Не пуд муки пришли в долг просить.
    У слесарей опять свой разговор вышел. Потолковали, потолковали
меж собой, да и объявили:
    - Вот что, Федор. Придумали мы выбрать тебя башлыком на
предбудущее время. Боец ты надежный. Может, и вожак из тебя дельный
выйдет. А что малорослый, так в том беды нет. Не ростом города берут.
    Федюня отнекиваться да канителиться не стал.
    - Почему, - говорит, - не попытать. Хуже того, что у нас есть,
быть не может, а лучше пойдет - всем радость. Только, чур, уговор на
берегу. Раз выбрали, - слушаться меня в бою, как на войне либо в заводе.
Что велено, то и делай, а про то забудь, чтоб перед другими
покрасоваться, себя показать. Наше дело мастеровое. Нам не тройки на
скаку останавливать. Наша сила в том, чтоб в одну точку бить, широким
плечом поворачивать.
    После этого случая, как Федя Киршу да купца сбил, по народу
разговор пошел:
    - Самый раз зареченским слесарям подсобить. Дать им подставу
покрепче, так они, может, ямщину и купчишек пересилят.
    Сказали об этом новому башлыку, а он наотрез:
    - Чужим, - говорит, - хлебом век не проживешь, за чужую спину не
спрячешься. Пусть купцы себе бойцов покупают, а нам это не подходит.
    Его, понятно, уговаривают:
    - Чудак ты! Разве такое сравнить можно. Мы, поди-ко, не за
деньги да и не чужие, а свой брат мастеровой.
    - Понимаю, - отвечает. - Случись мастеровым против кого другого
стоять, сам бы пошел и тут спорить бы не стал, а при концовских боях
этого нельзя. Кто где живет, за то место и стоять должен!
    На прощанье еще пообещал:
    - Да вы не беспокойтесь. Мы этих быков одолеем. Не на этот раз,
так на следующий. Нам главнее силу свою понять да рабочую сноровку в ход
пустить. Без фальши одолеем.
    Те, кто приходил, все-таки это за обиду приняли.
    - Задаваться Ножовый Обух стал. Свалил Киршу да купца и думает,
- сильней его нет. Поглядим вот, как весной башлычить будет. Долго ли
своих на поле удержит.
    От всех этих разговоров большое любопытство родилось, как в
самом деле этот концовский бой пройдет. Со всего заводу народ сбежался
поглядеть. Зимами у них боевая черта была по самой середине реки, а по
вешнему времени бились на Покатом логу. Место обширное, а на этот раз и
тут тесно стало. Пришлось оцепить поле, чтоб помехи не случилось.
    Вот вышли бойцы. Полсотня на полсотню.
    С ямской стороны народ на подбор: рослые да здоровенные. Башлык
у них из лабазников. В пожилых годах, а боец хоть куда, смолоду от этого
не отставал. Неподалеку от него, справа и слева, два саженных дяди:
Кирша Глушило да этот новокупленный-то. Забыл его прозванье. Оба Федюню
глазами зорят, - где он? Глушило, конечно, желает за прошлый раз
рассчитаться, а новокупленному надо хозяйские рубли оправдать. И одеты
на ямской стороне по-богатому. Этот купец, которого Федюня сшиб,
раскошелился: всякому бойцу велел сшить новую рубаху, плисовые шаровары
да пояс выдать пофасонистее. Рубахи, понятно, разные: кому зеленая, кому
красная, кому жаркого цвету. Пестренько вышло. Поглядеть любо.
    Слесарская стенка куда жиже. Там, конечно, тоже кто повыше, кто
пониже, только все народ худощавый, тощой и с лица как задымленный.
Одежонка хоть праздничная, а без видимости. Рубахи больше немаркого
цвету, поясья кожаные. И башлычок у них - Ножовый Обух - за малым ростом
в солдаты не приняли. Ямщина да прасолы над этим башлыком зубы скалят,
всякие обидные слова придумывают, он, знай, свое ведет. Расставил
бойцов, как ему лучше показалось, и наказывает, особенно тем, кои раньше
в корню ходили и за самых надежных слыли.
    - Гляди, без баловства у меня. Нам без надобности, коли ты с
каким Гришкой-Мишкой на потеху девкам да закладчикам станешь силой
меряться. Нам надо, чтоб всем заодно, широким плечом. Действуй, как
сказано. Голову оберегай, руку посвободнее держи, чтоб маленько
пружинила, а сам бей с плеча напересек ходовой жилы в правую руку.
Который обезручеет, хлещи с локтя ребром под самую чушку. Свалишь - не
свалишь, а больше об этом подбитом не беспокойся. Он как очумелый станет
и ежели еще руками машет, так силы в них, как в собачьем хвосте. Ты на
него и не гляди, а пособляй соседу справа. Кто приучился левой бить не
хуже правой, тот этим пользуйся. При случае ловко выходит. Особо, когда
надо чушку рубить. А главное помни, - не одиночный бой, не борьба, а
стенка. Не о себе думай, о широком плече!
    Сделал этак наказ напоследок и встал крайним с левой стороны. С
ямского конца закричали:
    - Куда вы свою муху прячете? Почему башлык не в середке?
    Федя отвечает:
    - Нет такого правила, чтоб башлыку место указывать.
    В народе тоже закричали:
    - О чем разговор? Где захотел, там и встал. На то он и башлык.
При бое волен и с места на место перебегать.. Законно дело. Чем о пустом
спорить, давай зачин. Не до обеда вас ждать.
    Ямскому концу это не по губе, потому как они подстроили, чтоб
Федя оказался против самых что ни есть крепких бойцов и никуда
выскользнуть не мог. Все-таки при народе, видно, постыдились местами
меняться. Ну, вышли обе стороны на свои потылья, покрестились, каждый
руку поднял, показал: нет никакой закладки, - стали сходиться. Федюня,
конечно, не без хитрости себе место выбрал. Против него пришелся прасол
один. Мужик могутный, только грузный и неувертливый. Пока он
замахивался, Федя его левой рукой под чушку и срубил, да так, что он
глаза закатил и дыханье потерял. Федя между тем у следующего руку
пересек, а его сосед тем же манером это дальше передал. Глядишь, трех
бойцов и нестало: один на земле лежит, очухаться не может, два хоть на
ногах, да обезручены. Тут Федя видит, - стенка прогнулась, двоих уж там
оглушили, кинулся туда, с налету сбил тамошнего башлыка, да и сам под
кулак приезжему-то попал. Ну, не больно крепко, потому этому идолу до
того успели насадить на руке зарубок, сила-то и была на исходе. Вскоре
его и вовсе повалили. Кирше на этот раз вовсе не посчастливило. То ли
оступился, то ли промахнулся, только его сразу начисто укомплектовали:
не боец стал, а туша под ногами.
    Так поворот и вышел. Выбили тогда ямщину да прасолов с поля.
Человек с пяток пришлось им лежачими подобрать. Купчишко, который
обряжал бойцов, чуть со злости не уморился.
    - Не допущу, - кричит, - чтоб такое еще когда случилось!
    А на деле наоборот вышло. Всякий раз слесаря стали ямщину
выбивать. Чего только те не делали. Подставу без стыда до половины
довели, башлыков сколько раз меняли, повадку эту, чтоб по руке-то бить
переняли, а все не действует. И то сказать, повадку, перехватить
недолго, да привычку нескоро добудешь, а он, слесарь, по всяк день
молотком играет. Хоть с локтя, хоть с плеча без промаху бьет. На то и
слесарь. К Федюне тоже подсыл делали:
    - Переезжай в наш конец. Избу тебе поставим за мое почтенье.
Живи барином, а у нас в боях башлыком будешь.
    Федя на это и говорит:
    - Ежели бы мне такую подлость сделать, перевертышем стать, так
все едино толку бы не вышло. По другим концам не угадаешь, кто кого
одолеет, а у нас дело открытое. Раньше вы наших били, потому мы вашим же
обычаем шли, а теперь пошли по-своему, - широким плечом, и быть вам
завсегда битыми. Никакой башлык не поможет.
    - Что, - спрашивают, - за плечо такое? Чем расхвастался?
    - А это, - отвечает, - по вашему разумению и не втолкуешь. Народ
вы одиночный: кто на козлах, кто при своей лавке либо постоялом сидит, а
широкое плечо тому вразумительно, который с другими сообща в работе
идет.
    Фенька тоже крючочки закидывать стала. Дескать, Федя да Феня как
нарошно придумано, чтоб в одной избе жить, в одной упряжке ходить.
Только Федя к той поре одумался.
    - Нет, - говорит, - девушка, не сойдется дело, потому - в разные
стороны глядим. Ищи себе кочета с богатым пером, а я свою долю в другом
месте поищу.
    И верно, вскорости женился, да и другая перемена у него в житье
случилась. Старатели, коим он иной раз насос направлял, смекнули:
подходящий мужик, ежели его вожаком пустить. Стали зазывать:
    - Переходи к нам в долю.
    Феде этак-то лучше показалось, чем по мелочам перебиваться, он и
перешел. И что ты думаешь? Загремела ведь артель. Сроду у нас по заводу
такой не бывало. Башлычить в боях Федя с годами перестал.
    - Седых-то, - говорит, - башлыков дураками зовут. Пускай молодые
тешатся, а мы полюбуемся, как мастеровой народ широким плечом орудует.
Ни силой, ни казной его не удержишь, все сшибет!
    Из артели Федя до конца жизни не ушел. В почете его там держали.
Когда, к разговору случится, похвалят артель, старик говаривал:
    - Живем, не жалуемся, а все потому, что хоть малой артелью, да
одним плечом на дело навалились. Когда еще добавит:
    - Конечно, ни у кого желанья нет хозяйский карман набивать. А не
будь-ка этого да навалиться широким плечом по всему заводу! А? Заиграло
бы дело! Через год-другой родного места не узнать бы.
    И сам зажмурится, как от солнышка.
    Теперь вот видно стало, что старый башлык не зря про широкое
плечо говорил. На глазах у нас оно разворачивается. Давно ли мы
радовались именитым людям заводов и рудников, а теперь именитые цехи да
участки, звенья да смены пошли. С каждым годом растет и крепнет широкое
рабочее плечо, и нет силы, чтоб против него выстоять.
    Сколько ни пыжатся разные толстосумы, а сомнет их широкое плечо
людей труда. Сомнет, что и памяти не останется.


        АМЕТИСТОВОЕ ДЕЛО

    Не про людей, про себя сказывать стану. В те годы, как народ
валом в колхозы пошел, я уж в немолодых годах был. Вместо русых-то
кудрей плешину во всю голову отрастил. И старуха моя не молодухой
глядела. Раньше, бывало, звал ее песенной машинкой, а теперь вроде
точильного станка вышло. Так и точит меня, так и точит: того нет, этого
нехватка.
    - У людей мужики обо всем позаботятся, а у нас, как приплетется
да в бане выпарится, так и на боковую. И ни о чем ему думушки нет!
    К той поре мы с ней вдвоем остались. Младших дочерей пристроили,
а трое  сыновей давно в отделе жили, всяк свое хозяйство завел. Старуха
и в том меня винила, что в избе пусто стало.
    - Из-за тебя это! Из-за твоего злосчастного ремесла!
    - Чем, - спрашиваю, - мое ремесло помешало?
    - Известно, - отвечает, - чем. Во всяком доме старики хозяйство
ведут, землю пашут, хлебушко сеют, молодым распорядок дают, а ты что? До
старости ума не накопил. Бегаешь по каменным ямам. Дома-то гостем
бываешь.
    Я, понятно, урезониваю ее:
    - Живем все-таки. Детей вырастили. По миру никто не хаживал. Не
лежебока, поди, я у тебя: зарабатываю сколько-то. Что еще надо?
    Старуха, знай, свое толмит:
    - По твоим-то трудам нам бы в каменном доме жить, а мы этот хоть
маленько подправить не можем. Стены-то, гляди, насквозь просвечивают, да
и печка, того и жди, повалится. Хозяин! А все потому, что хлебушком не
занимаешься. В деревне век прожили, а куричешкам овес с купли! Где это
слыхано?
    - Дура ты! - говорю. - Я, поди, дорогой товар добываю. Это тебе
не овес - где посеял, там и вырастет. Искать приходится. Зато попадет,
так за три воза твоего овса в кошельке принесешь.
    - Не упомню, - отвечает, - такого случая, чтоб ты по три воза
овса в кошельке приносил. Не при мне, видно, такое было. Чаще с пустым
приходил. Помнишь - жаловался: "Не пофартило мне, Марьюшка, на этой
неделе. Ничего, почитай, не добыл". А я-то сдуру ему наговаривала: "Не
тужи, Иванушка! Не всяк день солнышко, бывает и слякиша". Забыл про это?
    - А помнишь, - опять спрашиваю, - ту щеточку камешков, на
которую мы корову купили? А тот камешек, что на Васильеву женитьбу
хватило? Да мало ли у меня веселых находок бывало!
    - Не забыла, - говорит, - и это. Как найдешь, что повеселее, так
и уберешься в город сбывать, да и шатаешься там нивесть сколько, а я тут
бьюсь-колочусь с ребятами да о тебе думаю, не убили бы. Нет, одна мука
твое ремесло!
    Одним словом, не сговоришь с ней. А бить ее, как иные-прочие
делали, у меня в заведенье не было, да и не такой мы судьбы, чтоб об
этом даже подумать. Знал я, что она одна-разъединая на всем белом свете
меня жалела, да и теперь жалеет по-настоящему. Ворчит-ворчит, а баньку
про меня, небось, спозаранок натопит, перемывку наготовит, кусок
посытнее найдет, а когда и словом утешит. Помню ее-то присловье: "Не
тужи, Иванушка, не все солнышко, бывает и слякиша!" Другая на ее-то
месте давно бы от меня ушла, а мы с ней троих сыновей да двух дочерей
вырастили, и все они не на смеху у людей живут. Признаться, и то было,
что сам за собой вину чуял. Старуха моя правду говорила. Ремесло мое - и
верно - не по месту пришлось.
    Деревня наша, по-старому считать, в Ирбитском уезде приходилась.
Народ тут сплошь хлебушком занимался да коноплей маленько. И скот тоже
разводили. Родители мои, от коих мне этот дом в наследство перешел, были
природные пахари да оба, на мою беду, в молодых годах померли, оставили
меня несмысленышем на горькое сиротское житье. Про хозяйство, конечно, и
разговаривать нечего: его живо растащили те благодетели, у которых я
сперва кормился, а потом работать стал. Ворочать на чужого дядю,
известно, нигде не сладко, а все лучше, как не в своей деревне. Я и
убрался на прииски, где золото да камешки добывали. Недалеко от нас это
место. На приисках я и получил эту каменную заразу.
    Из всех камней мне больше аметист полюбился. Камень не больно
дорогой, из самых ходовых, а чем-то взял меня. Да и как взял! Бывало,
добудешь щеточку и знаешь, что красная цена ей рублевка, а любуешься на
полную десятку да еще жалеешь, что сдавать придется.
    Как в полный возраст пришел, домой потянуло. Дай, думаю,
покажусь своим деревенским, чтоб знали, что не загиб. Да и на дом
родительский поглядеть охота, - совсем его растащили мои благодетели али
сколько оставили. Пришел в самый весенний праздник. Родительский дом
оказался в сохранности. Благодетели, видишь, все на него нацелились,
один другому не давали растаскивать, - дом и уцелел. Оглядел я, вижу: не
больно корыстно, а жить можно. Пошел потом на гульбище, за деревню, где
хороводы водили. Деревенские ребята меня за чужака приняли, отшибить
хотели, да подступить боялись. Видишь, каков уродился. На-днях вон
Колютка, внучонок мой от старшей дочери, говорил: "Дедушка! У тебя рука-
то в полном развороте, как аэропланово крыло". Так и есть. На ходу
ненароком могу человека с ног сбить. Недаром в потемках сторонятся.
Думают, не колокольня ли по земле пошла. Вот ребята и не знали, как
подступить. Ну, я не стал до драки доводить, сказался, что за человек.
По этому случаю выпили, конечно. Так, самую малость, потому я
приверженности к этому не имею. На празднике когда для веселости выпью
стакан-два, а чтоб допьяна напиваться, - этого у меня не бывало.
    В тот же вечер я со своей нынешней старухой встретился. Ее-то
доля горше моей оказалась. Мать с ней проходом по нашей деревне шла да в
одночасье и умерла, а ее оставила годочков трех либо четырех. Только и
знали, что звать Машей, а чья, из какого места, так и осталось неведомо.
При покойнице никаких бумаг не оказалось. Чтоб суд да полиция не наехали
и деревню не разорили, захоронили эту проходящую потихоньку, а
девчушечку богатому мужику в дочери отдали. Дальше и пошло по
посказульке.
    Росла Настя - колотили часто, выросла Настасья - пошла по
напастям да без передышки. От одной отобьется, другая навалится. Думала-
думала, решилась с белым светом проститься, да на дороге кудряш попался.
Поглядела девка на незнакомого парня, а он и говорит: "Не торопись,
красавица, к тому, постой с этим. Не покаешься! Головой ручаюсь, а она,
видишь, кудрявая. В пустой игре такую не поставят". Девка и
остановилась. Посудачили малость, на другой день опять встретились. Так
и пошло, а вскоре, глядишь, и свадьбу сыграли.
    У нас с Марьюшкой из точки в точку по этой сказке и вышло. Сразу
почуяли, что наша судьба по одной дороге пошла. Раздумывать долго не
стали, пошли в церковь: обвенчаться желаем. Нам сперва отказали: нельзя,
потому невестины годы неведомы. "Как, - говорю, - неведомы, коли она в
этой деревне выросла, на глазах у всех?" - "Это, - отвечают, - мало
значит, что на глазах росла. Бумага нужна, в какой день она родилась и
каких родителей дочь". Ну, вижу: словами тут ничего не добьешься. Отдал
им два камешка позанятнее. Тогда нашли ходок, записали на того богатого
мужика, которому сперва она в дочери была отдана. И стала моя Марьюшка
Афанасьевной, даром что этот Афанасий самым лютым ворогом ей оказался.
Ну, в этом важности нет.
    Обвенчали нас, и стала в деревне новая пара: Иван Долган да
Марья с Голого поля. Силы да здоровья нам обоим у людей не занимать.
Хотели сперва хозяйствовать, как другие наши деревенские. Коровенку
купили, пару овечек завели, куричешек сколько-то. При родительском доме
огород был обширный. Городьбу поправили, засадили во-время. Места у нас
не тесные. Накосить травы не то что для одной коровенки, а и для двух-
трех при моих-то руках, прямо сказать, плевое дело. Все бы ладно, да на
лошадке спотычка вышла. По времени, может, лошаденку и огоревали бы, да
прибавок к ней большой требуется: телега да сани, сбруя да снасть
разная. Без благодетелей никак не обойдешься, а они, эти благодетели,
нам с Марьюшкой солоно пришлись. Так у нас полного хозяйства и не вышло.
    Убежал я опять на прииски работать. Правду сказать, и камень
тянул меня. Не умею тебе объяснить, в чем тут сила, а тянул. Вроде не
жадный я, на большое богатство никогда не льстился, а добыть новый
камешек охота. Ну, и народ приисковый как-то ближе деревенского стал.
    Так мы с Марьюшкой и жили. Помогал я ей при посадке огорода да в
сенокосную пору. Зимами тоже маленько, а больше на приисках колотился. В
гражданскую войну ушел с приисковыми в полк "Красных Орлов". За войну
меня ранили в ногу при перебежке в цепи. По мякоти пришлось. Сквозная
рана, пустяшная. Через месяц опять под ружье встал.
    Как покончили с Колчаком, домой воротился, и тот же порядок у
нас повелся: в деревенские дела не вникал, все на приисках да на
приисках. Как колхозы стали строить, мы с Марьюшкой и оказались ни при
чем. Не браковали меня, конечно, потому хозяйство трудовое, безлошадное,
и сам на войне добровольцем был. Звали даже, да как пойдешь, коли ты не
плотник, не каменщик, не чеботарь, не шорник, а из всех сельских работ
одно знаешь - косить да стога метать. Марьюшка больше понавыкла. Она и
телят растила, и за птицей ходила, и капусту выращивала хорошую. Такую
работницу с радостью бы приняли, да разве она без меня пойдет?
    Сперва в колхозе-то здешнем немало сумятицы было. Кулаки всякую
пакость подстраивали. Ко мне даже один подбегал с разговором, да я этих
благодетелей с малых лет понял. Так на него цыкнул, что больше ни один
из таких ко мне не сунулся. Потом, как кулаков выселили, дело пошло
гораздо лучше. Все наши ребята, конечно, с первых лет в колхоз
записались. Меньшак-то - он успел подучиться маленько - полеводом стал;
большак - он у меня в гражданскую войну кавалеристом был, - так его
конным двором ведать определили; средний при машинах находился, потому
он раньше в кузнице работал; обе дочери тоже при деле. Только мы со
старухой, как две галки на прясле в непогожий день осенью: самим обидно,
и со стороны на нас глядеть тоскливо.
    Тут вот старуха и принялась точить меня. Ребята тоже
уговаривали. Особо меньшак Петруха старался:
    - Брось ты, тятя, своими камешками заниматься! Узенькое это
дело, мелкое, когда и вовсе напустую сходит.
    - Как, - говорю, - так?
    - Очень, - отвечает, - просто. Много ли народа твой камешек
увидят? Да и всяк ли разберет, что тут-красота есть? Вот и выходит, по
узкой тропочке твой камешек идет. Мало кому радость приносит. А напустую
чаще выходит. Один понимающий найдет - полюбуется, другой понимающий
огранит - тоже полюбуется, а достанется тот камешек дураку, которому ни
до чего нет дела, лишь бы блестело. Крашеную бумажку подложить под
стекло - ему и то ладно.
    - Это, - соглашаюсь, - бывает, да не в том сила, и камень сам
меня тянет.
    Объясняю ему, а он по-своему разумеет:
    - Этак же струя из сортировки бежит. Чем она гуще да зерно
полнее, тем краше. Глядел бы, не отошел!
    Втолковываю ему, что в нашем деле главное - особина камня. В
одном синего больше, в другом - красного, третий желтит сильнее, а
разница есть. От одной щетки отломи, и то, на привычный глаз, отличить
можно.
    - Если приглядеться, - отвечает Петруха, - и в зерне это
найдешь. Одно в одно никогда не сойдется. На том и сортовое дело
поставлено. А если тебе уж так полюбилось на сине-алое с желтым
смотреть, так и это найдем.
    - Где, - говорю, - такое в вашем колхозном деле?
    - А вот недавно посылали меня на Красноуфимскую семенную станцию
за клевером. Видел я там, как из-под "кускуты" - машина такая есть -
сине-алая струйка бежала. Куда твоему аметисту! Ох, только и клевер у
них! По нашим местам таких семян добиться не могут. У нас больше бурые с
краснинкой семечки выходят, а у них синего много. Потому и называется -
красноуфимский фиолетовый. Из сортов сорт! На всю страну славится.
    Тут и начал Петруха про клевер рассказывать. Любил он про это
говорить. Ну, грамотный, слова подбирать научился, послушать любо, да и
от души сказывал про свое живое. В конце похвалился:
    - Будут и у нас аметистовые семена! Тогда и увидишь, лучше или
хуже живая семенная струя против твоего сине-алого камешка.
    Потом спохватился:
    - Постой! Мне ведь опять скоро ехать на семенную. Поедем со
мной. Поглядишь.
    И что ты думаешь? Съездил ведь я, видел эту самую "кускуту".
Машина как машина. Сита да валики. Умно придумано, чтоб куколь и другие
сорняки отгонять. Да не в этом дело. Не приучен я в машинах разбираться.
А вот как пошла по корытцу сине-алая с желтинкой струя, тут уж я глаз
оторвать не мог. Вроде самого лучшего камня, да еще в таких переливах,
каких мне видать не приводилось.
    Ну, а кончилось это тем, что нас со старухой приняли в колхоз.
Не на отшибе от людей теперь живем, а специальность моя называется -
клеверное семеноводство.
    Добился-таки я фиолетовых-то семян! Мы ведь, горщики,
приметливы. Без этого нам нельзя. А клевер что? Та же кашка. В наших
местах по-дикому растет, и белая и красная. Бывало, на передышке лежишь
на травке, разомнешь у поспелого цветка головку и видишь, что семена
разные: одни полнее, другие потощее. Начинаешь разбирать, почему такое?
Еще сломишь одну-две головки с других кустов. Оно и видно станет: на
котором кусте головок меньше, там и семена полнее. Вот я и стал потом,
как в колхозе к этому делу подошел, лишние головки обрывать. Сперва,
понятно, на малом месте, на одной грядке. Вижу: хорошо пошло,
расширяться с этим стал, а тут и отборные вручную семена сказываться
начали. Теперь у нас как клеверная струя при очистке бежит -
залюбуешься. Нарочно люди приходят, чтоб на нее поглядеть. Про меня и
говорить нечего. Как маленький, жду этих дней. А ведь дело-то какое!
    На-днях вон новый полевод - наш-то Петруха погиб на войне с
проклятыми фашистами - вычитывал на собрании, что к концу пятилетки по
нашей стране под укос должно пойти что-то свыше двадцати миллионов
гектаров многолетних трав. Подумай, сколько семян потребуется. А ведь
клеверок - он всем травам трава. Не только сверху богатство дает, а
больше того в земле накопляет. Семечко дорогое! А наше и того дороже,
потому не бурое, не красник, а сине-алое, аметистовое.
    Вот и выходит, что я при аметистовом деле остался, только теперь
моя старуха не ворчит, а похваливает:
    - В самую точку, Иванушка, придумал! Это и Петрухе нашему
память, как он всегда о клевере хлопотал, да и дело самой широкой руки.
Не чета твоим камешкам!
    Это она, конечно, зря про камешки-то судит. Не понимает, старая,
да и Петрухе покойному не умел я втолковать, что камень никогда себя не
потеряет и сила тут не в одной красоте. Война вон, сказывают, показала,
что даже каменные отходы, которые в огранку не брали, на большое дело
пригодились. Ну, я об этом помалкиваю. Не ворошу старого. В одном
старуха права - уж очень это широкое дело и вглубь далеко идет. Прямо
сказать, землю молодит. И глазам утешно на живую аметистовую струю
поглядеть. Будто все аметисты, какие добыл за свою жизнь, перед тобой
проходят, да и те видишь, какие в горах остались.


        НЕ ТА ЦАПЛЯ

    Теперь-то я на пенсии живу. Ребята мои крепко настаивать стали:
    - Посиди ты дома на старости лет. Гляди-ка, внуков у тебя,
почитай, на целый взвод. Старшие уж выросли и на войне побывали. Пусть
хоть младшие узнают, какие у людей дедушки бывают.
    Добили-таки. С внучатами занимаюсь. Показываю им то - другое.
Рассказываю тоже. Целой стайкой когда с приятелями своими налетят. Мне
забавно, и ребятам, думаю, не без пользы. А все-таки тянет меня на
завод-то. Нет-нет и сбегаешь поглядеть, как там по нынешнему положению
правятся. Большое, вижу, облегчение человеку вышло, и работа много
спорее идет. Иной раз и то подумаешь: случись надобность, могу и я
пригодиться. Что у меня нога колчаковцами покалечена, не разгибается в
полную меру, - это в нашем деле помеха небольшая. Глаз, понятно, отупел,
а все-таки служит. Ну, а в руке твердость есть и привычка большая. Да и
как ей не быть, коли я на этом деле с малолетства.
    У нас, видишь, семейное горе случилось. Отцу валом руку
раздавило. К этому болезнь присунулась, и он вскоре помер вовсе еще в
молодых годах. Кормильцами остались мы с дедушком, а тут все женская
часть: мать, да бабушка, да четыре сестренки. Одна постарше меня, а три
вовсе маленькие. Дедушко уж старый был. Он тоже с тятей покойным в
механической работал, а дома маленько мелким делом занимался: замки,
какие похитрее, направлял, часы починивал. Заводское начальство в пенсии
нашей семье отказало: не от увечья, дескать, помер, а от божьей
немилости - от болезни. В одном поблажку сделали: приняли меня до
законного возрасту в ученики на механическую, только наказали: коли
фабричный инспектор спросит, говори, что тебе тринадцатый год. А матери
сказали:
    - Выучится парнишка на слесаря - вот тебе и пенсия, а судиться
вздумаешь - хуже будет.
    Так я и стал с десяти годов дорожку в механическую торить.
Теперь хоть завод много расширился, а на том же месте. Сами ноги туда
идут.
    Поступил тогда учеником к Игнатию Васильичу Ширыкалову. Он
дружок покойному отцу был. Жалел, видно, меня. Хорошо учил. Другим
ребятам ученье трудно приходилось, а я не пожалуюсь. Понятно, порядок
требовал, браку не пропускал, заставлял доделывать либо вовсе
переделывать, только не с рывка да тычка, а по-хорошему обскажет, что
надо сделать, и своей рукой покажет. Ну, и сам я по сиротству без
баловства учился - старался. Мать к этому же наставляла: "Учись, сынок!"
А дедушко опять к своему мелкому домашнему делу приучал: пригодится,
дескать. И то сказать, он к тем годам глазами ослабел, ему и надо было
глаз повострее, чтоб всякую пружинку, винтик, колесико толком
разглядеть, а мне это как раз впору. Так и шла моя выучка с двух сторон.
Игнатий Васильич похваливать стал:
    - Вовсе ладно. С добрым слесарем вровень.
    Когда пошутит:
    - По годам-то ты - Кузя, а по делу на Кузьму Осипыча выходишь!
    По времени стал говорить надзирателю: пора, дескать, из учеников
в слесаря перечислить.
    В надзирателях по механической тогда Коготок был. Старик вроде и
простой, а злопамятный и любил человека при случае царапнуть. Сперва он
и слушать не хотел:
    - Из милости его приняли. До слесаря-то ему еще долго нос
тянуть.
    Игнатий Васильич все-таки свое твердит:
    - Не по годам считают, а по работе. Вот гляди! Чем она хуже
других?
    - Сам, поди пособляешь. Дружки ведь с Осипом были. Водой не
разольешь. Вот и вытягиваешь парнишку до времени.
    - Сам проверь, - увидишь, что глаз у парня на редкость и рука
несет правильно.
    - Твои-то, - отвечает, -выученики всегда муху на колокольне
видят, а под носом у себя разобрать не могут. Давно ли у него срез
гармошкой я видел.
    - Больше полгода с той поры прошло, - говорит Игнатий Васильич.
- Забыть об этом пустяке надо. Дело, конечно, твое, а только неправильно
это, чтоб зря человека в учениках держать, когда он за полного слесаря
работу справляет.
    Коготок, видать, осердился и говорит:
    - Коли на то пошло, сделаю проверку. Потом говорит мне:
    - Сделай-ка ты мне цаплю-двухсторонку на плотину поставить.
Размер знаешь, железо сейчас получи. Работа не больно трудная. К
послезавтраму чтоб готова была!
    Это Коготок верно говорил, что работа не больно мудреная, да
только на две стороны приходилось оглядываться. Без старанья сделаешь -
Коготок подрежет:
    - Какой ты слесарь, коли такую известную вещь толком сделать не
умеешь!
    Старательно сделать - от рабочих покор:
    - Вишь какой, - скажут, - барский угодник выискался. Кандалы
такому закажут, так он и там цветочки пристроит, чтоб веселее казались.
    По теперешнему времени непонятно, за что рабочие наших пяти
заводов цаплю не любили, а раньше малолетки по улицам распевали:
                  Горько, горько нам, ребята,
                  Под железной цаплей жить...
    У старых заводских владельцев, видишь, заведено было метить свои
поделки особым клеймом - кто как придумает. Один, скажем, выберет себе
соболя, другой - беркута либо еще кого, а владелец наших пяти заводов
придумал на своем заводском клейме цаплю ставить. Почему он облюбовал
себе этакую неказистую птицу, сказать не умею. От своих стариков только
слыхал, будто это не без хитрости сделано. Другие владельцы, сказывают,
похвастать любили: "У нас по заводским лесам дорогой зверь водится, над
горами орлы да беркуты!" - а здешний владелец, наоборот, всегда
прибеднялся: "Какая у меня заводская дача! Так, болота больше. Никакой
радости нет. Из птиц одну цаплю видишь"..
    Так он своей братье - владельцам - говорил, а дома, в своих-то
заводах, больно высоко цаплю поднимал.
    - Надо, - говорил, - того добиться, чтоб наша заводская цапля
выше всех орлов и беркутов летала, чтоб соболей да бобров с лету
долбила.
    С того времени и повелось, что в нашем заводском округе цапля в
большом почете у владельцев была. Потой заводы другим владельцам
перешли, начальство, по рядки переменились, а цапля в прежней силе
осталась. Последний владелец, как он особое пристрастие к птицам имел,
наставил этих железных знаков столько, что везде их видно. Ни пройти, ни
проехать, чтоб заводская цапля на глаза не попалась. Когда сшибут либо
исковеркают какую, барин из себя выходил, слюной брызгался и наговаривал
своим ближним холуям. Для переносу, конечно, чтоб другим рассказали, как
барин осерчал и какое наставление дал:
    - Цапля, - говорит, - знак важный. Его уважать и хранить надо.
Будет наша цапля на славе у покупателей - и всем хорошо будет, а уроним
цаплину славу - тогда хоть заводы закрывай. Такой знак и ставить-то на
железе с большой оглядкой следует.
    По этому барскому приказу уставщики и действовали. Сильно
придирались при клеймежке. А клеймили по-горячему. Поворачивать да
разглядывать несподручно. На-глазок приходилось помахивать. Оплошки и
случались частенько. Стукнет по полосе либо листу клейменным молотком, а
там рванина, скосок, еще какой изъян. Уставщик тут как тут:
    - Срежь это место. Сам знаешь, нельзя нашу цаплю на бракованном
железе показывать. Заводскому делу от этого урон может быть. Завистникам
нашим попадет, так они на Нижегородской ярмарке показывать станут- вот-
де на каком барахле цапля ставится; обегайте железо с этим знаком. "
    Наговорят так, да и дадут человеку часа два лишней работы, а то
еще и оштрафуют. Таким рабочим, ясное дело, цаплю не за что было любить,
да и всем остальным она опостылела, может, хуже двуглавого орла.
Двуглавый, видишь, в те годы еще высоко летал, не всяк его по-настоящему
разглядеть мог, а эта цапля низко сидела и всякому рабочему понятие
давала - сколько ты ни старайся, а ни себе, ни заводам прибытку не
будет. Одному владельцу выгода, да и та как в провал уйдет. Сам посуди,
самолучший рабочий в год получал рублей триста, много - четыреста,
служащим, кроме главного начальства, тоже не богато платили, а владельцу
выдавали каждый год двести пятьдесят тысяч рублей. Этакую уйму денег при
тогдашних ценах! И хоть бы он, владелец-то, что подновил! Ни одной новой
машины, ни одного станочка! Все оставалось, как при дедах, и та же цапля
сидела.
    Понятно, что для рабочих эта цапля была вроде занозы на ходовом
месте. И так ее не забудешь, а тут еще этот знак везде выставлен: на
конторе, у складов, на плотине, над воротами рудного и дровяного дворов,
при угольных сараях, даже над сторожевскими будками и кордонами.
Заводское начальство будто подряд взяло этими знаками народ дразнить. До
того доходило, что пожилые рабочие при случае сбивали и коверкали эти
ненавистные знаки. Про ребят и говорить нечего. Каждый с малых лет знал,
что цапля - барский знак. Если свернуть ей голову, то дома ругать не
станут. Только надо не попадаться, а то и большим в семье может худо
быть. Ребята и старались. Какая цапля пониже сидела, ту непременно
расколотят камнями да палками.
    Цапли резались из кровельного железа и были двух сортов:
односторонки и двухсторонки. Односторонки набивались на стену. Их,
понятно, сбить было нельзя. Когда разве грязью забросают. Больше все-
таки было двухсторонок. Эти резались из двух листов и укреплялись на
шкворне с подушкой, а подушка привинчивалась либо приколачивалась на
крыше, над воротами. Шкворень делался из толстого прутового железа,
проходил он под вытянутой лапой птицы и выходил в особое кольцо на
спине. Это место было самым стойким, зато голова, хвост и вторая
подогнутая лапа легко гнулись от хорошего удара камнем. Сшивали листы не
больно крепко, на кровельные клямеры.
    Эти цапли на шкворне поворачивались. Ребятишкам и занятно было
по такой мете бить. Всяк норовил сразу покривить нос, заворотить хвост,
подшибить лапу. Ну, а рад был и тому, что цапля завертится. Кончалась
эта охота на том, что листы распадались. Сторожа, понятно, гонялись за
такими охотниками, грозили сказать отцам, но не сильно в том
усердствовали. В свое время они сами занимались такой же охотой и
отговаривались от начальства теми же словами, как их деды:
    - Нешто за такой ордой углядишь! Надо бы их отцов притянуть, да
разве узнаешь, чьи эти вертиголовые!
    Случалось, конечно, что какой-нибудь барский наушник опознавал
ребятишек. Тогда выходила большая беда в семье: даже возчикам железа
отказывали от работы, а фабричных выставляли с завода. Бывало, и
стариков-сторожей с места сгоняли.
    - Как ты, такой-сякой, говоришь, что не узнал ребятишек, когда
они все из вашей улицы, а твои стервецы-внучата первые стали пушить
камнями!
    Коготок про цаплю, понятно, все знал, вот и пользовался, чтоб
человека прижать. Как подойдет время переводить из учеников в слесаря,
он эту двухсторонку и закажет. На этом спотычка и выйдет, потому каждый
о том больше думает, чтоб от своих покору не вышло, а Коготок дребезжит:
    - Нет, рано тебя в слесаря переводить. Годик-другой надо, видно,
еще поучиться.
    Мне из-за этого заказа тоже пришлось в учениках задержаться не
на один год. Может, и больше бы меня Коготок проманежил, да тут один
случай вышел.
    Заводский владелец - я уж говорил - чудаковатый был. В заводское
дело он вовсе не вникал, только деньги брал, а занимался он птичками.
Поглядывал, как они живут, какие у каждой яички, как эти птички своих
птенцов воспитывают и обучают и другое, к этому касающее. По этой не то
науке, не то забаве были у барина разные приборы. Один такой приборчик и
принесли в механическую; спрашивают, не возьмется ли кто исправить.
Мастера поглядели, отказались:
    - Не наше дело. Часовщику надо свезти в город либо вот Куземке
отдать. Он один у нас к мелкому делу склонность имеет, да и подходящий
инструмент у него от дедушка остался.
    Коготок сперва посомневался, потом - делать нечего - говорит:
    - Погляди уж, коли ты в этом что разумеешь.
    Оглядел я, как быть должно, не торопясь, и понял, что в передаче
толкачики покривились и шестеренка, которая колеско с толкачиками ведет,
слабину дала. Думаю, пустяшное дело справлюсь. Только это не сказал, а
объявил:
    - Берусь за день поправить, коли эту штуку дозволишь мне домой
унести. Там у меня приспособлено для мелкого, а здесь не могу.
    Коготок еще помялся, потом говорит:
    - Бери, только не забудь: испортишь - из механической выгоню.
    Ну, исправил я этот приборчик. Игнатий Васильич тут вовсе
наседать стал на Коготка:
    - Повысить надо парня. Вишь, какой он старатель. Всю ночь
просидел, а своего добился.
    На Коготка, видно, добрый стих нашел.
    - Что ж, - отвечает, - и повысим. За нами никогда не пропадет.
    И верно, стали меня с той поры рассчитывать, как слесаря, а за
поправку еще особо рубль выдали. Эта рублевая награда долго у нас в
механической на памятях держалась. Коготок частенько говаривал:
    - Вон Куземка, - материно молоко на губах не обсохло, а сделал
по-хорошему, ему поденную платят, как полному слесарю, да еще награду
выдали. Понимай, как работать надо!
    У рабочих эта рублевка в присловье вошла:
    - Старайся, ребятушки! Рублевкой наградят. Не пожалеют!
    Так вот я и перешагнул через проклятую заводскую цаплю. Не
забудешь ее. Солоно пришлась. Не один год этой цаплей Коготок мне дорогу
загораживал. Теперь вот вспомнишь про заводскую цаплю, так диву даешься,
зачем она владельцам понадобилась. Ну, заводское клеймо - дело понятное.
Без него нельзя. А вот зачем это клеймо вроде божка какого везде
выставлять? Видели ведь, поди-ка, что этот знак рабочим больно не люб, а
все-таки ставили. Неуж нарочно, чтоб народ из терпенья выводить? Ведь
если посчитать, так и заводскому начальству это не дешево обходилось.
Все-таки и материал чего-то стоил, а главное - рабочих от настоящего
дела отрывали. На розыск да разборку дел о сбитых цаплях тоже не мало
времени уходило.
    Раз вот рассказывал внучатам про цаплю, а на ту пору к нам в
гости приехал мой старший внук Ваня. Он у меня на войне до лейтенанта
дослужился, три награды имеет. Теперь при городе на большом заводе в
сборочном цехе работает. А все еще не женился. Говорит, надо сперва
образование закончить.
    Ваня, понятно, и раньше слыхал от меня про заводскую цаплю, а
тут, видно, по-настоящему понял, куда она шагала, и говорит:
    - Тебе бы, дедушко, надо поглядеть на нашу цаплю, которая сейчас
на сборке.
    Мне удивительно стало: какая цапля? На что она? Спрашиваю, а
Ваня посмеивается:
    - Поедем, тогда и поглядишь, узнаешь, на что понадобилась. А,
по-моему, сходство есть. Ноги у нашей тоже долгие и на таких широких
лопастях, что на низком месте не угрузнут. Ходит, не торопится, только
не переступает, а рывком подвигается, как, скажем, человек на костылях,
- упрется обоими костылями и шагнет. Шея да клюв у нашей подлиннее
будут, а видимость со стороны такая же, сперва клювом в земле роется,
потом кверху поднимает, только добычу не проглатывает, а сбрасывает,
куда ей укажут.
    Вижу, что шутит, а все-таки любопытно стало поглядеть, что в
самом деле за штука такая, да и на заводе том я не бывал, а Ваня его
что-то больно высоко ставит против нашего-то. Дай, думаю, съезжу,
погляжу. Может, и парня образумить надо, чтоб не заносился со своим
заводом свыше меры. С заводским нашим автобусом и поехали. Ваня живенько
пропуск мне справил. Когда от города к этому ваниному заводу подъезжали,
так он мне особо большим показался, а как вошли в заводские ворота, так
я и понял, что этот завод с нашими старыми и сравнивать нельзя. В одном
сборочном цехе, на мой глаз, если  все наше старое заводское
оборудование с пяти заводов собрать,, так еще много порожнего места
останется. Машины по цеху могут ходить, а близ продольной стены рельсы
проложены. Вот какой цех! Такого я и в думках не видывал.
    Лежит поперек этого цеха преогромная труба. Ваня и говорит:
    - Это на шею нашей цапле пойдет. Таких труб шесть надо.
    Я, понятно, не поверил. Вижу, что зря говорит.
    - Как же, - спрашиваю, - такую штуку из цеха вытащить?
Невозможное дело. Тоже понимаю, поди-ко. Ваня объясняет:
    - Собираться она на месте будет, а здесь только подгонку ведем.
    Мне все-таки не верится, а он меня ведет к какой-то железной
башне в два этажа и говорит, что тут управление машины помещаться будет.
Поглядел я и по совести сказал: непонятно это мне. Ваня тогда и повел
меня в модельное.
    - Там, - говорит, - тебе все яснее откроется.
    Походил я в этом модельном. Показали да порассказали мне. Тогда
только понял, что строится землекопная машина для самых больших земляных
работ. За день эта  машина поднимет земли за семь тысяч человек, а
управлять ею будет не больше сотни.
    На цаплю, понятно, эта машина не больно походит, а все-таки Ваня
правильно ее к старому подвел.  Наша заводская цапля как нарочно была
придумана, чтобы люди зря мытарились, а эта - наоборот, чтоб человека от
кайла да лопаты освободить, облегченье ему сделать.
    Когда сказываю об этой поездке в город ребятам, непременно
пошучу:
    - Все переменилось. Даже цапля не та стала. Раньше хоть она
всегда дело давала: одни ее сшибали, другие ставили. А теперь как?
Понастроят вот этаких машин, что за тысячи человек одна управляется,
тогда вам вовсе без работы сидеть придется.
    Ребята смеются.
    - Мы, - кричат, - подучимся и этими машинами управлять станем.
Новые еще придумаем, а работы у всех хватит.
    Малые, а понимают, что у трудового народа и думки  быть не
может, чтоб без дела остаться. Легче станет работать, удобнее, веселее,
а все-таки дело у всякого будет.


        ЖИВОЙ ОГОНЕК

    По соседству со мной мастер по огранке дорогих камней Митьша Заровняев
живет. Одногодок мой. В малолетстве мы с ним неразлучными дружками были,
вместе, как говорится, собак гоняли, вместе и в заводскую школу бегали, а
потом наши дорожки разбежались. Он попал в выучку по гранильному делу и
хорошим мастером стал, а я, как все мои деды-прадеды, весь век по
заводскому гудку жил, в механической работал. Тоже по своему делу от
добрых мастеров не отстал.
    В эти рабочие годы мы, понятно, с Митьшей встречались, только досужего
времени у нас немного было, да и не на одни часы оно приходилось. Бывало и
так, что я с работы, а он на работу. Ну, и в разговоре разнобой пошел: он
про огранку, я про сборку. Так у нас ребячья дружба и завяла. А вот
теперь, как оба на пенсию вышли, опять неразлучниками стали. Только та
разница, что теперь друг дружку не Ваньшей да Митьшей зовем, а по отчеству
величаем: он меня Осипычем, я его Алексеичем. Дня не проходит, чтобы мы с
ним не сошлись. То он ко мне приплетется, то я к нему, а в погожие дни
любим на завалинке посидеть, солнышко проводить. Дома-то наши, видишь, на
закатную сторону окошками приходятся, а эта сторона недаром стариковской
зовется. К нам через дорогу приковыляет еще орел. Тоже пенсионер. Токарь
Евграф Васильич Менухов. Он постарше нас годов на пять. Мы еще вовсе
малышами были, а он уж в школе учился. По-старому-то грамотеем считался,
потому двухклассное кончил. Мы с Алексеичем в заводскую школу только три
зимы бегали, а он учился целых пять зим. Тогда это уж высоко считалось.
Из-за этой грамоты судьба у Евграфа пестрая вышла. Сперва после школы тоже
в механической работал, в свои годы женился, семью завел, а дальше дорога
кривулинами пошла. Не любило начальство тех, кто пограмотнее. "Умные,
дескать, стали, судят о чем не положено". Ну, Евграфа и выжили из
механической, да и с завода. Пришлось ему по другим заводам кормиться. Уж
после гражданской войны домой воротился. Десятка полтора годов еще в
полную силу работал, а тут старость на плечи сильно давить стала, да еще
погорячился на работе, с ним и приключился удар. Отлежался, потом
вылечили, а левую ногу и теперь волоком переставляет, и в разговоре
ясности не стало. А ведь раньше-то говорок был. Теперь при внуке живет.
Инженер он, на заводе цехом заведует. Дельный, сказывают, парень вышел и о
старике заботливый. Старый домишко они перебрали, сбоку и вглубь прируб
сделали. Евграфу Васильичу особую комнату отвели со всяким удовольствием:
и тепло, и светло, и спать мягко, на окошках цветы, радио проведено и за
книжкой посидеть есть где. Одним словом, устроенный старик. Можно сказать,
с кабинетом.
    Переберется этот Евграф Васильич на нашу сторону и первым делом
пошутит:
    - Не горюйте малолетки, что солнышко уходит! Приходите утром пораньше
ко мне на завалинку- встречать будем. Веселее, поди, встречать-то!
    - А сам зачем на нашу сторону приволокся?
    - Да тоже потянуло поглядеть на то, что прошло. И та думка была - не
заскучали бы мои малолетки перед сном. Вот развеселить и явился.
    - Садись-ка, - говорю, - в серединку, тогда за старшого признавать
будем, в случае спора оба под рукой будем.
    Алексеич свое начинает:
    - Отдышаться не можешь, увеселитель! Через улицу перешел, как на
высокую гору поднялся! Шуткам-то, видно, конец приходит.
    - Кому, - отвечает, - как. Иной смолоду кислится: дескать, я умру, а
все останется. Другой до гробовой доски не тужит, потому как не о себе, а
о своем деле больше думает: шло бы оно, а удастся ли самому поглядеть - об
этом печали мало. И по работе отдача есть. Ты вот за станочком в одиночку
в молчанку больше играл, а я весь век на людях крутился. На народе,
известно, без шуток да прибауток, без шуму да гаму, без рассорки да
мировой не проживешь...
    Это у них привычка такая. Сперва поперекоряются, потом уж вгладь
разговаривать станут. Проходящие, гляйй на нашу тройку, подшучивают:
    - Вишь, какие белые груздочки на нашей улице -вУ росли!
    Другие опять советую:
    - Что сидите-то? Поразмялись бы! В лошадки бы хоть поиграли! Улица
широкая, полянка кудрявая - раздолье! Неужто не бегивали?
    - Бегать-то, - отвечаем, - бегали, да теперь кучера из нашей ровни не
подберешь, и очередь не наша. Нам другое отведено - на завалинке сидеть да
поглядывать, бойко ли молодые бегают.
    Шутят так-то, а все-таки у кого досуг случится, подходят послушать
нашу стариковскую беседу, спрашивать примутся, свое слово вставят, старое
к новому прикладывать станут, спор затеют.
    Разговаривали, понятно, про разное, житейское, а без того не
проходило, чтоб который-нибудь из нас, стариков, не помянул о деле, каким
весь свой век занимался.
    Один такой разговор мне больше запомнился. Алексейч его начал. В
какой-то летний праздник было. Наша улица хоть не из самых людных, а
молодого народа вечером по ней много бродит. Одних студентов сколько из
города приезжает. Раньше-то наперечет знали, кто из заводских в городе
учится, а теперь разве сочтешь, коли чуть не из каждой семьи, уезжают в
институты да техникумы. Очередные отпуски тоже к летним месяцам
подгоняются. Ну, отпускники, которые не уехали по дальним местам, а
проводят время на рыбалке, охоте либо просто в лесу и на покосах, тоже
непрочь похвалиться, что ближний загар не хуже дальнего. К Евграфу
Васильичу подошла за ключом невестка, внукова-то жена. Она у него врач и
вместе со своими двумя ребятишками живет летом в лагере,(пионерском -
прим.ск.) который на бывшей владельческой заимке. С Менуховои еще три
женщины. Из лагеря же, видно, потому на одной машине приехали. Лагерь-то
ведь оздоровительный. Ребят там много из всех заводских школ. Ну, и врачей
да воспитательниц не мало требуется.
     Не помню уж, по какому случаю Алексеич стал рассказывать про свои
камешки:
    - По нынешним, дескать, временам научились чуть не все дорогие камни
из подходящих составов плавить. Александрит только не одолели, да изумруд
упирается. Делают его, да пока плоховато, а остальные камешки хорошо идут.
Кто в этом деле не крепко разбирается, тому, пожалуй, и не отличить
плавленый от настоящего. Горщики, разумеется, не ошибутся, а гранильщики и
подавно. Одна из женщин и спрашивает:
    - А в чем, скажите, разница? Как отличить плавленый камень от
настоящего?
    Алексеич позамялся, потом говорит:
    - На глаз хорошо вижу, а растолковать не могу. При нашей работе это
явственно видно. С плавленым камнем тебе думать не о чем, потому камешки
один в один. Твое дело - соблюдать размер - и все. А самородный камешек,
который из горы добыт, он смекалки требует. Подумать надо, с которой
стороны и как его показать. Зато и утеха есть, коли угадаешь огранить, как
тому камешку подходит. Глядишь на такой - и сердце радуется!
    Туг парень один врезался. Не знаю его фамилии. Знаю только, что с
турбинного. Задористый такой. В передовиках его на заводе считают. Портрет
его как-то в нашей газете видел. Так вот он и говорит:
    - Если самородный только тем отличается, что с ним возни больше, так
это пустое дело.
     - Нет, не пустое! - говорит Алексеич и показывает на Менухову. - Вот
у Варвары Петровны брошечка с самородными камнями. Ты, небось, эту
брошечку приметил. А у них вон, - указал он на другую женщину, - кулончик
будто и богаче, а видимости той не имеет, потому - из плавленых.
    - Верно, дед, - не скрывая своего удивления, подтвердил парень, - на
брошку поглядел, а кулона вовсе не заметил.
    - Вот то-то и есть. А цвет, состав и крепость у камней одна. На любых
приборах проверяй, какие хочешь пробы бери, разницы не найдешь, а живого
огонька, какой в самородном камне есть, все-таки не увидишь.
    - Значит, чего-то не нашли, - говорит парень и с уверенностью
добавляет: - Изучат полностью и доведут. Не беспокойся, дед.
    - В том спору нет, что доведут, - говорит Алексеич. - Сам вижу, что
дело вперед идет. Камни самой высокой марки выходят. О другом говорю:
когда плавленый камешек, как самородный, свою особину иметь будет?
    - По моим приметам, скоро, - неожиданно вмешался Евграф Васильич.
    Алексеич, как он любил с Евграфом на словах сцепиться, сейчас
ухватился за это:
    - Что зря болтать-то! Какие у тебя могут быть приметы, когда ты близко
к нашему делу не подходил? Что ты в нем знаешь?!
    Разговор у Алексеича резкий, крикливый. Кто близко к завалинке был,
слышит - старики заспорили. Подходить стали. Любопытно им. И те женщины,
которые за ключом пришли, тут же стоят. Алексеича это, видно, еще больше
раззадорило, он уж вовсе кричать стал:
    - Ну-ка, скажи свои приметы! Что навыдумывал?!
    - И скажу, только с уговором, чтоб не перебивать. Потом твой разговор
будет.
    - Как на собраниях?
    - Так-то, по-моему, лучше, чем перекоряться да кричать.
    - Ну-ну, балакай, коли ты такой умный! Пусть послушают, что выходит,
когда берутся судить о том, чего не знают.
    - Ты не подковыривай до времени, а слушай. После уж душу отведешь.
    - Ладно, ладно. Говорю, балакай. До конца слова не выроню.
    Тут Евграф Васильич и стал рассказывать:
    - К гранильному делу мне касаться не приходилось. Это он правду
говорит. Зато я знаю мастеров своих годов. А мастер, как известно, всему
делу голова. Недаром сказано: "Дело мастера боится". Вот об этих мастерах
я хочу сказать. Сегодня вы наглядно видели, какие они, эти старые мастера.
Когда товарищ с турбинного попросил объяснить разницу между самородным и
плавленым камнем. так что ему мастер сказал? Самородный, дескать, сердце
радует, живой огонек в нем, особина. Разве можно это понять без показа?
Как живой огонек образуется, в чем особина - все это ему не сказать. А
показал на деле, и человеку ясно стало, что разница есть, что мастер
хорошо это понимает, только на словах объяснить не может.
    Это я не в укор Алексеичу. Другие мастера наших годов такие же были.
Сошлюсь на себя. Я считаюсь пограмотнее Алексеича, побольше учился да
побродить по многим местам привелось, а спросите меня по моему делу, тоже
показать покажу, а объяснить, почему и как, не сумею. А сам я учился
токарному делу вовсе у неграмотного мастера. Теперь об этом скажешь, так
не все верят. А было. Покойный Петр Михайлыч Шевелев тонко свое дело знал,
а ни читать, ни писать не умел. Скажут ему размеры, он их запомнит, больше
не спросит и сделает вещь без ошибки. Ну, а на словах станет объяснять,
ничего не поймешь. Он вдобавок заикался, так и вовсе неразбериха выходила.
И все-таки показом он не одного меня выучил.
    И в доменном, и в медеплавильном деле, да и в остальных заводских
производствах то же самое было. У мастеров был наметанный глаз и большой
навык, а грамота слабая. Учиться у них - как у немых. И то мешало, что
старые мастера боялись за свое положение. Они и не торопились передавать
молодым свои навыки. А если имелся производственный секрет, так мастер
старался передать его только кому-нибудь из своих близких либо вовсе
никому не показывал до последних дней своей жизни.
    Конечно, кроме таких мастеров-практиков, были и люди с инженерским
образованием, но они мало что значили. В лучшем случае на целый заводский
округ таких было два-три человека, да и те на должностях управляющих либо
управителей. Что они могли сделать, когда по цехам-то пробегали не каждый
день.
    В горном деле раньше, а у нас, металлургов, много позднее появились
техники, с образованием. Учились они примерно столько же, как нынешние
ремесленники. Сперва двухклассную школу кончали, потом в техническом
училище три года. Только по-старому это уж высоким образованием считалось,
и этим, окончившим курс, давалось зданье - ученый мастер; а кто похуже
учился, тех называли ученый подмастерье. Попадали в это училище, конечно,
только дети тех служащих, которые были угодны заводскому начальству.
    Насмотрелся я на этих ученых мастеров да подмастерьев! Смех и горе.
Придет этакий парнишечка годов шестнадцати-семнадцати вроде начальства в
цех, а там старый мастер не первый десяток всем правит. Дело свое знает до
тонкости, только дальше не видит и не о всем рассказать другому может. А
этот новенький-то кой-чему из книжек поучился, а по делу ровным счетом
ничего не знает. В училище, понятно, были мастерские, да много ли от них
за три года между учебой получишь? По месяцам разнести, так на каждое дело
двух-трех дней не наберется. И станки разные. В мастерской поновее, а тут
такая старина, что новый-то не знает, с какой стороны к ней приступиться.
    Вот и попробуй от таких двух мастеров чего-нибудь путного добиться!
Если и выйдет тут сплавленный камень, так не лучше плитняка, который на
щебенку идет. Стукни его по ребру, он и развалится по слоям. Так и было.
Кроме свары да подвохов, ничего не выходило.
    - У нас этак же было, как стали художников посылать. Рисовать умеют
хорошо, а толку в камнях не знают, - поспешил откликнуться Алексеич.
    - Не перебивай, а то спутаешь меня на главном. Уговорились, поди-ко! -
отмахнулся Евграф Васильич. - При советской власти по-иному пошло. Сами
рабочие в голове производства встали, но и от науки не отвернулись. Тех,
кто знал дело по-книжному, ближе к производству подвинули, а сами за
книжки взялись, через рабфаки и другие школы к большому образованию
потянулись. Тут уж было из чего сплавить камень, который любую пробу
выдержать мог. Теперь это еще дальше пошло. Да вот лучше я вам случай
расскажу.
    Годов близко двадцати с той поры прошло. Работал тогда в городе.
Поручили мне набор людей для большого строительства. Приходят раз пятеро
слесарей, все из Харькова. Из разговора выяснилось, что ехали они Сибирь
посмотреть да по случаю Первого мая в нашем городе остановились.
Отпраздновали так, что денег на дорогу, дальше ехать, не осталось. Ну, и
пришли ко мне. Посмотрел их документы. Вижу, народ подходящий, и зачислил
их всех пятерых. Потом справлялся, конечно, как работают. О всех хороший
отзыв получил, а одного на отличку похвалили, по всем статьям. Потом этого
парня с книжками встретил. "Учусь, говорит, без отрыва от производства!"
Годов через пяток он уж в институте учился. "Решил, говорит, по-настоящему
поучиться, потом опять на то же место". Ну, а не так давно прочитал в
газете, что такой-то удостоен Сталинской премии первой степени за
сконструированную и смонтированную под его руководством машину. Машина,
говорят, такая, что в день дает больше, чем наш старый завод за месяцы, а
управлять этой машиной можно в белых перчатках: ни пыли, ни копоти в цехе.
Мне не случалось видеть эту машину, а все-таки знаю, что конструктор здесь
не забыл, что мешало в машинах слесарю, что ему помогало. Одно постарался
устранить, другое - еще улучшить, и получилась та особина, какой до этого
не было.
    А разве мало у нас таких людей? Чтоб не ходить далеко, сошлюсь вот на
них, которые тут стоят да сидят. Не угадаешь, кто из них у печи стоит, у
станка, кто - за чертежной доской либо в лаборатории. А раньше-то я бы
инженера от слесаря и в бане отличил. Раздельно было. Одни вверху, другие
внизу. При случае переговаривались, конечно, а теперь вот сливаться стали.
Из этого и растет новый, советский мастер. У него либо долголетние рабочие
навыки хорошо освещены наукой, либо книжные знания прочно закреплены
рабочей практикой. Этот новый мастер и дает в любом деле живой огонек,
какой чаще и чаще видишь на изделиях с нашей советской маркой.
    Сказав это, Евграф Васильич подтолкнул локтем Алексеича:
    - Твой разговор!
    Тот сначала отшутился:
    - О чем говорить? Ты же у нас старшой, в серединке сидишь! Разве можно
такому прекословить? - Помолчав немного, проговорил: - Кабы тебя, Евграф
Васильич, в свое время другой гранью повернуть! Хороший бы фонарь на
темной дороге был! Все как есть ты правильно сказал.
    - А я чуть было про тебя худое не подумал, - сказал парень с
турбинного, обращаясь к Алексеичу.
    - Торопиться с этим никогда не надо, - наставительно проговорил Евграф
Васильич. - Мало ли что с первого взгляду покажется. У старика одно пятно
-  малая грамота. В этом молодых укорять надо, а стариков нельзя. Время
другое было. А что перекоряемся мы с ним, так это одна видимость. Вроде
стариковской игры.
    Женщина с кулоном из плавленых камней пожала всем нам руки. За ней
потянулись другие, кто с шуткой, кто с вопросом, и беседа пошла мелкими
ручейками.


        ДЕМИДОВСКИЕ КАФТАНЫ

    От нашей заводской грани на полдень озеро есть. Иткуль называется.
Слыхали, поди?
    Кому на той стороне на рудниках да приисках мытариться доводилось,
тот, небось, не раз на том озере бывал. Близко тут, и рыбешки на том озере
полным-полно. Который и вовсе не рыболов, а праздничным делом, глядишь,
бежит на Иткуль: хоть разок в неделю, - думает, - ушки похлебаю. На
приисках-то ведь еда известная. Скучают люди по доброму приварку.
    Ну, кому золотая жужелка нечаянно в карман залетела, тому тоже на
Иткуль дорога. Это озеро, вишь, не в нашей заводской даче, у здешнего
начальства тут уж сила не берет. И деревнешечки при озере есть. Башкирские
деревнешечки бедные, а все ж таки того-другого достать можно, ежели у кого
гулянка случится. Вина там, мяска и протча, про рыбу не говоря. Одно плохо
- стряпать по русскому обычаю не привычны. Ну, да это старателю полбеды.
Ему бы хлебнуть было. Зато место тут для гулянки - лучше не надо.
    В нашей-то заводской даче свои озерки есть, да что в них! Стоялая вода
в низменном месте, берега резуном затянуло, - не подойдешь. А Иткуль-озеро
на высоком местичке пришлось. Берега - песок да камень, сухим-сухохоньки,
а кругом сосна жаровая. Как свечки поставлены. Глядеть любо. Вода как
стеклышко - все камни на дне сосчитай. Только скрасна маленько. Как вот
ровно мясо в ней полоскали. Дно, вишь, песок-мясника, к нему этак
отливает. Оттого будто озеро Иткулем и прозывается. По-башкирскому
говядину зовут ит, а куль- по-ихнему озеро, вот и вышло мясно озеро -
Иткуль.
     Другие опять говорят, будто первый, кто людей на, это озеро привел,
похвалялся:
    - Вон сколь тут живности, в воде-то. Все озеро мясом набито.
    А еще про это посказулька сложена. Наши старики смазывали. Они, вишь,
ране-то, как чугунки не было, медь, железо на Чусовую-реку возили и
тамошние дела до тонкости  знали. И про это наслышались.
     Причинку тут на Демидовых кладут. Не на тагильских, а на тех, кои
Шайтанский завод на Касли строили. Этого же колена Демидовы, только
хозяйство у них разное. В этом и загвоздка.
    Вишь как вышло. Царь отдал Демидову в здешних местах казенный завод и
земли отвел - строй, дескать, сколько сможешь. Демидов и послал в наши
места сына Акинтия. Акинтий и начал тут поворачивать - заводы строить:
Шуралу, там, Быньги, оба Тагила и протча. Старик Демидов и сам в наши края
перебрался, только он, сказывают, больше по заводскому действию старался,
а  этот Акинтий все строил да строил. Десятка, поди, два заводов-то
настроил. К нашим Сысертским заводам из Акинтьевых ближе всех Ревда
подоткнулась. Вот из-за этой самой Ревды, как она еще строилась, узелок и
завязался.
    Разбогател Акинтий Демидов - дальше некуда. Руда, вишь, тут добрая,
лес под боком, за работу платил - только бы не умер человек. Как не
разбогатеть. А у старика Демидова, кроме Акинтия, были и другие сыновья.
Тоже заводчики, только не по здешним местам. У одного из этих сыновей -
Никитой же его, как и старика, звали - Брынский завод был. Ну, и другие
какие-то. Тоже сильно богатый был, только где же против Акинтия! Вот этот
брынский заводчик Никита и удумал, податься в наши места.
    - Братско, дескать, дело,- отведет мне Акинтий местичко.
    А сам уж давно облюбовал, где теперь Ревда-завод стоит. Тут на Волчихе
да и по другим горам и руду обыскал. Ну, только Акинтий сразу братцу
любезному оглобли заворотил.
    - У моего-то, - говорит, - кармана братьев нету. Сам на том месте
завод строить буду.
    Никите неохота попуститься.
    - Еще, - говорит, - покойный родитель мне про то место говаривал.
Обещал, можно сказать.
    Акинтий, знай, посмеивается.
    - На мертвого-то что хошь скажи. А только родитель-покойничек не дурак
был, чтоб эдакое место, с которого весь сплав по реке зачинается, из своих
рук выпустить.
    Ну, тогда Никита видит - не идет дело, суд завел с Акинтием из-за
рудников. Дескать, я обыскал, а он собирается завод строить. Да где же с
Акинтием тягаться, коли цари с ним за ручку! Только и высудил Никита, что
ему разрешили теми рудниками пользоваться, если где-нибудь близко завод
поставит. А где его поставишь, коли земля кругом обрезана.
    Тут, слышь-ко, еще такая штука вышла. С левого-то берега к Чусовой-
реке строгановские земли подошли. Строгановы раньше железными заводами не
от силы занимались, а тут и им приспичило, - на акинтьевы богатства
глядючи. Как раз недалеко от тех мест Билимбай-завод строили. С Акинтием
тоже суд завели, - дескать, Ревда-то на строгановской земле приходится.
Ну, Никита видит, - при таком деле у Строгановых ему земли ни за что не
добыть. Стал искаться на правом берегу Чусовой. А там, слышь-ко, в диком
месте, в Шайтан-логу, деревнешечка башкирская стояла, и она как-то еще
никому из заводчиков не отдана была.
    Вот Никита и подсыпался к этим башкирам, давай их улещать.
     - Отдайте, дескать, мне это место. Я тут завод поставлю, а вас своим
коштом перевезу, куда выберете. Избы новые поставлю, денег дам на
обзаведенье, старикам на каждый год по красному кафтану... К праздникам
мясо у вас будет: ешь - не хочу. А то какие вы жители. Мясо-то у вас когда
бывает?
    Деревнешечка, и верно, шибко бедная была. Пряменько сказать, на одной
кобыле по три семьи ездило. Только тем и питались, что в речках добудут.
Все рыба да рыба. Ну, их и потянуло на мяско. Старикам тоже охота в
красных кафтанах погулять. Так и сладились и бумаги припечатали.
    Стал на том месте, в Шайтан-логу, Демидов строить завод, а башкир
перевез на дальнее озеро, чуть не за сто верст от старого жилья. Не всех,
конечно, перевез.
    Помоложе-то у себя оставил, на рудниках работу им дал. Молодому,
известно, на людях охота пожить.
    Сперва все как по маслу катилось. Рыбой на новом месте башкиры
довольнехоньки, к праздникам им от Демидова мяса привозят: конины,
баранины. Кафтаны тоже каждый год выдают. Все, как выряжено.
    Видишь, завод-от строил не сам Никита, а его сын Василий. Оттого будто
Шайтанку и зовут еще Васильевским. Этот Василий тогда, слышь-ко, молодой
был, злостью да хитростью еще не настоялся. Он и выполнял все по уговору.
Ну, и то сказать, велико ли дело для Демидовых сколько-то возов конины да
баранины отправить.
    Только вот приехал на завод сам Никита. А у него, сказывают, в ту пору
жена сбежала, денег много утащила, а больше того долгов оставила, -
заплати, муженек любезный, а жить с тобой я не согласна. Ну, Никита и
лютовал по этому случаю и подковыривался ко всякому месту. Увидел, что
башкирам мясо направляют, зверем на сына накинулся:
    - Ты что это? По материной дорожке, знать, собираешься? Мастерица была
моты мотать, добро разбрасывать!
    Сын говорит:
    - Что ты, батюшка, из-за пустяков себя расстраиваешь. Я ведь негодных
лошадей режу. Чем на падинник везти, так мы им в гостинцы. Много если
двух-трех баранов подкину.
    Старик не унимается:
    - Тому барана, другому барана, сам с чем останешься?
    Тогда Василий напомнил, - дескать, уговор, такой был.
    - На всякий уговор, - кричит, - ум иметь надо, а у тебя башка песком
набита!
    Потом позвал своего подручного, да и сказал ему, как надо сделать.
    Подручный, конечно, рад стараться. Таких-то ведь хлебом не корми,
только бы людям какую ни на есть издевку подстроить.
    - Слушаю, - говорит, - Никита Никитич. Будьте без сумленья, в лучшем
виде устроим. Угостим так, что внукам закажут, как на демидовски гостинца
рот разевать.
    Вот ладно. Снарядился этот демидовский подручные с возами в дорогу.
Человек пяток объездных с собой прихватил, с ружьями. Дорога-де не
ближняя. Мало ли что может случиться.
    Приезжают туда, а башкиры их уж ждут. Обрадовались старики:
    - Ай, хорош Демид. Якши-бай, спасиба ему! Спасиба!
    Велят котлы под мясо готовить. Только раскрывают рогожи, а там
свинина. Цельными тушами свиньи лежат и пятачки свои уставили.
    Старики, конечно, в сторону:
    - Ай-яй. Дунгыз-ите наш закон, ашать не велит. Ошибку Демид давал. Ай-
яй-яй!
    Ну, а какая ошибка, коли назгал сделано. Подручный, знай, покрикивает:
    - Привезено - ешь. Какой разговор об этом. Мясо хорошее. Если такого
не примете, давайте бумагу хозяину с отказом на предбудущее время.
    Тут руднишные башкиры случились. На побывку, видно, к своим пришли.
Эти руднишные около русских-то уж околтались. Руднишному где разбирать,
какой кусок в хлебове попался - свинина ли, конина ли, лишь бы червей
поменьше. Ну, видят - тут подстроено. Ввязались в это дело. Шире-дале, к
драке ближе. Подручный демидовский ружьями пригрожать стал, а те не
отстают. На них глядя, и другие осмелели, за колья да топоры взялись,
телеги окружили. Подручный видит - дело плохо, велел  поворачивать с
возами. Башкиры еще покричали, все-таки выпустили. А подручный отъехал
маленько и велел свинину на куски рубить да в озеро кидать. Башкиры видят,
назло воду поганят, тулаем за ними кинулись, а подручный демидовский
стрелять велел. Ранили которых. Только все-таки башкиры одну телегу
захватили и людей сколько-то. Давай их бить. С концом, конечно, потому
расстервенился народ. А подручный успел угнать.
    Ну, дальше, известно, суд да кнут.
    Приехало к башкирам начальство и давай в первую голову руднишных
искать, только их нигде не оказалось, и семейные от них отперлись.
    - Вовсе, - говорят, - нездешние были. Проходящий народ.
    Тогда стариков увезли, которые от Демидова кафтаны получали. Этих
стариков и судили как за бунт и присудили - у озера, на том самом месте,
где драка была, кнутьями бить. Били, конечно, нещадно, спина в кровь, и
мясо клочьями. А тот, сукин сын, который драку подстроил, тут же перед
всем народом похваляется:
    - Помнить-де меня будут. Не хотели в демидовских красных кафтанах
гулять, походите в моих! По росту, небось, пришлись. Только носить сладко
ли?
    Тут ему из народу и погрозились:
    - Погоди, собака! Сошьем и тебе кафтан по росту! Без единого шва
будет!
    Так и вышло. Вскорости тот демидовский подручник потерялся. Искали-
искали, найти не могли. Потом Демидову записку подбросили. Русскими
буквами писано.
    Оказался-де на иткульском Шайтан-камне какой-то человек в красном
кафтане, ни с кем не разговаривает, а по всему видать - из ваших.
    Послал Демидов поглядеть, - что за штука?
    На озере-то камень тычком из воды высунулся. Большой камень, далеко
его видно. Вот на этом Шайтан-камне и оказался какой-то человек. Стоит
ровно живой, руки растопырил. Одежа на нем красным отливает. Подъехали
демидовские доглядчики к камню, глядят, а это мертвый подручный-то. У него
вся кожа от шеи до коленок содрана да ему же к шее и привязана.
    С той поры вот будто озеро Иткулем и прозывается.
    Пострадала, конечно, деревнешечка. Иных в тюрьме сгноили, кого забили,
кто в Нерчинск на вечну каторгу ушел. Ну, а оставшийся народ вовсе
изверился в Демидове и во всех заводчиках. Только о том и думали, как бы
чем заводам насолить.
    Когда Пугачев подымался, так эти иткульские из первых к нему
приклонились. Даром что деревня махонькая, в глухом месте стоит - живо
дознались!
    Наш-от барин в ту пору, говорят, только то и наказывал:
    - Берегись иткульских! За иткульскими гляди! Самый это отчаянный народ
и заводам первые ненавистники.
    А когда опять ворчать примется:
    - Тоже, видно, и в Демидовых дураки водятсят гляди-ко, до чего
народишко расстервенили. Не подойдешь к нему. А из-за чего? Корысть-то
какая? Палых лошадей жалко стало. Смекалка тожа! Стыд в люди сказать.
    Сам-то барин куда хитрее был. Этот, небось, за палую лошадь вязаться
бы не стал. По-другому с народом обходиться умел. Не углядишь, с которой
стороны подъедет. Прямо, сказать, петля.
    Из купцов вышел. К мошенству, стало быть, с малых лет навык.
    Вот этому барину, видно, и казалось дивом, что Демидовы не смогли
маленькую башкирскую деревнешечку круг пальца обвести.
    Из-за этих барских разговоров, сказывают, потом большая рассорка с
ревдинским начальством случилась. Не раз оно наших водой прижимало. Это
когда караван спустить по Чусовой приходилось. Только это уж другой
разговор пошел, а иткульцы, точно, самые заядлые супротивники заводским
барам в те годы были.
    Как уж пугачево дело по другим местам вовсе на-нет сошло, в этой
деревнешечке его не забыли. Нет-нет оттуда и выбежит человек пяток-
десяток, на лошадках, конечно. А дорога у них хоть и в разные стороны
случалась, а всегда на одно выходила: какого-нибудь заводского барина за
горло взять.
    За это и звали их барскими подорожниками, потому - простой народ и
даже торгашей не задевали, а барам да большому заводскому начальству
сильно оберегаться приходилось.
    На дороге поймают - не пощадят, случалось, и по домам тревожили.


        ПРО ГЛАВНОГО ВОРА
       Сказ дегтярского горняка

    Как мне здешние места не знать! В этой самой деревне Кунгурке родился,
около нее всю жизнь по рудникам да приискам кайлой долбил да лопаткой
ширкал. Все, можно сказать, тропки отоптал, всякий ложок обыскал, каждую
горушечку обстукал, - не пахнет ли где золотишком, не звенит ли серебро,
не брянчат ли хоть медяшки. Найти немного нашел, а людей-таки повидал,
кого - с головы, кого - с пяток.
    И про старину слыхал. Много старики сказывали, да память у меня на эти
штуки тупая. Все забыл, сколь ни занятно казалось. Про одного вот только
старинного немца в голове засело. Это помню. Недаром его прозвали "главный
вор". Главный и есть! Про такого не забудешь.
    Немецких воров тоже и живых немало видать случалось. Одного такого
фон-барона с поличным ловить доводилось. Бревером звали, а прозвище ему
было Усатик.
    Старались мы тогда артелкой недалеко от горного щита (деревня Горный
Щит.-пр.ск.), а этот фон-барон Усатик держал прииск рядом, на казенной
земле. И что ты думаешь? Стал он у нас песок воровать. Зароются, значит, в
нашу сторону и таскают из нашего пласта. Ну, поймали мы этого Усатика на
таком деле, а он, прусачье мясо, хоть бы что.
    - Фуй, какой, - говорит, - малый слеф! Бутилка фотки такой слеф не
стоит.
    Этим пустяком и отъехал. Другой раз поймали, опять отговорку нашел.
Рабочие, дескать, прошиблись маленько. Да еще жалуется:
    - Русски рабочий очень плех слюшит. Говориль ему - пери зюд-вест,
фсегда пери зюд-вест, а он перет ост. Штраф такая работа надо!
    И хоть бы покраснел. А сам важной такой. Усы по четверти, брюхо на
аршин вперед, одежа, как полагается по барскому званью. Кабы не поймали с
поличным, ввек бы никто не подумал, что такой барин придумал эку пакость -
песок воровать. А горнощитские старатели, которые на немцевом прииске
колотились, в одно слово сказывали - только о том и наказывал:
    - Ост пери! Фсегда ост пери! Там песок ошень лютший.
    Да ведь еще что придумал? Как сорвала с него наша артелка четвертной
билет за воровство, так он хотел эти деньги со своих рабочих выморщить:
вы, дескать, виноваты. Ну, те не дались, понятно. Объявили - в суд пойдем,
коли такая прижимка случится.
    Тоже в здешних местах немцев видал. В те годы Дегтярского рудника и в
помине не было. Один Крылатовский гремел. На три чаши там работу вели. По-
старому это немало считалось. Ну, старатели тоже кругом копошились.
Поводок к нашей Дегтярке обозначаться стал. То один, то другой, глядишь,
найдется занятный камешок. Разведывать помаленьку стали. Немец и
объявился. Он хоть был толстоносый, а нюх на эти дела у него не хуже самой
чутьистой собаки. Он на такую штуку, чтоб к чужому подобраться, оказался
вовсе легкий. Вроде пушинки прильнет - и не заметишь. А доверься ему, так
не то что кошелек с добычей - ложку из-за голенища стянет. Не побрезгует!
    Сысертские владельцы большой приверженности к немцам не имели, а немцы
все-таки подобрались как-то, - мы, дескать, тут шахту бить станем. Ну,
сговорились, заложили шахту. Берлином ее прозвали для важности. Знай,
дескать, наших! А сами-то вовсе были мелкодушные ворюги. Пустяк какой, - и
тот прикарманят и штрафами народ донимают невмочь. Недаром рабочих больше
из башкир нанимали. Наши, известно, хоть маленько за себя постоять могли,
а башкирам при старом-то положении вовсе туго приходилось. Немцы этим и
пользовались. Потому у этой шахты в поселке больше башкиры да чуваши
живут.
    Эту шахту, конечно, теперь по-другому зовут. Вскорости после революции
ей новое имя дали. При моих глазах было. Как сейчас помню. Собрались это
перед началом работы. Ну, тут и говорят, какое бы новое имя придумать,
чтоб немецкий этот Берлин без остатка покрыло. Тут и вышел на круг
башкирец один - дедушко Ирхуша Телекаев. В недавних годах он помер, а
тогда еще в силах был. Ну, все-таки старенький и видел плоховато, а руками
дюжий. Все, понятно, удивились, как он к разговору вышел, подбадривают:
    - Говори, дедушко Ирхуша! Сказывай, что придумал.
     Старик и отвечает:
    - Знаю такое слово. Оно все перекрыть может.
    - Какое? - спрашивают.
    - Большевик, - говорит, - такое слово будет.
     Все, конечно, захлопали в ладоши.
    - Правильно сказал, дедушко Ирхуша!
    С той поры эту шахту и стали так звать. На прежнюю она, понятно,
нисколько не походит. По-новому все устроено. Ну, да ладно. Не про это
разговор. Про другого немца в голове держу.
    Этот был на особу стать. Такой ворина, что другого, может, по всем
землям не сыскать. Он все здешние заводы у казны украл и целую гору
заглотил. И не подавился. Вот какой брюхан!
    Так, сказывают, дело вышло. По нашим местам только и было заводчиков,
что казна да Демидовы. Демидовы из кузнецов вышли. В заводском деле они
понятие имели. Немцев им ни к чему, своим народом обходились. А при
казенных заводах в ту пору немцев порядком сидело. Пособлять делу будто их
навезли. Они, значит, и пособляли левой рукой из правого кармана. Может, и
не все на одну колодку были, а все-таки дело у них не шло. От всех заводов
казне убыток. Кому это поглянется? А тут еще Демидовы, как тесто на
хорошей опаре, на глазах у всех подымались-богатели дальше некуда. Вот и
пошел разговор, какую перемену сделать, чтоб казне от заводов тоже прибыль
шла.
    У немцев в ту пору при царице которой-то большая сила была. Как на
собачью свадьбу их сбежалось, и все в чинах. Этот - генерал, другой -
министр, а у третьего должность того выше - при царице вроде мужа ходит.
Ну, и мелких большая стая. Вот и стали эти царицыны немцы поддувать:
"Надо, дескать, из немецкой земли такого умного добыть, чтоб он все дело о
казенных заводах распутал".
    Так и сделали. Привезли еще какого-то немца. Для начала ему всяких
чинов надавали. Стал он называться обер-гер, над горами голова, а на
поверку вышел несусветный вор, ненасытно брюхо.
    Привели этого немца к царице, нахваливают его всяко
    - Этот, дескать, может всякий убыток в прибыль обернуть.
    Царица обрадовалась, говорит:
    - Давно такого нам надо. Осмотри, сделай милость, казенные заводы и
дай полное тому делу решение.
    - Хорошо, - отвечает, - только надо сперва все до тонкости разобрать,
а на это время потребуется.
    - Об этом, - говорит царица, - не беспокойся. Жалованье положим
подходящее, прогон генеральский. Поезди погляди своими глазами.
    Приехал этот немец в здешние места. Поразнюхал дело. А в те годы самый
большой разговор был о горе Благодати. Какой-то, сказывают, охотник принес
камешки с этой горы в наш город и показал горному начальству. Те видят -
железная руда самого высокого сорту, живо нарядили знающих людей поглядеть
на месте. Оказалось, - вся гора из сплошной руды. Понятно, такое место
сразу застолбили и за казну взяли. Вскорости завод тут строить стали.
Вовсе по-хорошему.
     Демидов, конечно, мимо этого дела не прошел, тоже руки к рудной горе
протянул. Да еще что! На своих приспешников накинулся.
    - Куда глядели? Почему охотника с рудой до начальства допустили?
    Приспешникам что делать? Они, сказывают, взяли да и убили того
охотника, чтоб напредки другие не смели мимо Демидова руду проносить.
Одним словом, круто заварилось.
    Тут еще один заводчик выискался, Как услышал про рудную гору, заявку
подал:
    - Допустите в долю! Это место мне давно ведомо. На него и метил, как
свой завод ставил.
    Немец из этого понял - большой кусок эта гора Благодать. Не стал
больше по заводам трястись, сразу к царице уехал.
    - Так и так, - говорит, - оглядел я все заводы и вижу - самое
прибыльное эти заводы по рукам раздать. Без хлопот тогда будет. А мне за
такой совет отдать гору Благодать. По крайности, тогда никакого спору не
будет. Ну, и заводы, которые при горе строятся, мне же отдать причтется,
чтоб из-за них беспокойства не случилось. Уж потружусь как-нибудь.
    Остальные немцы, которые при этом разговоре случились, радуются,
похваливают:
    - Ай, малатец, какой! Ай, малатец! Все сразу понималь.
    Из русских бар тоже мошенников нашлось. Стали тому немцу поддувать:
    - Мы де на это согласны. Можем любой завод за себя перевести, особливо
ежели бесплатно, либо в долг на многие годы.
    Царице и думать нечего. Да у ней только три слова грамоты и было-
сослать да повесить, да быть по сему. Живо немцу бумажку нужным словом
подмахнула.
    С той поры вот все казенные заводы и расползлись по барским рукам, а
немец тот - главный-то вор - больше всех захватил. Ему гороблагодатские
заводы достались, да еще царица сделала его главным над всеми здешними
заводами. Он и давай хапать, что углядит.
    Другие, коим по заводу из казны попало, хоть в должниках числились, а
этот как раз наоборот. Сам не платил, а новые долги делал и так ловко
подводил, что все эти долги на казну переписывал. Я, дескать, тружусь,
дураков ловлю да деньги из них вытягиваю, а казна пусть платит. Тогда и
выйдет без обиды.
    Мало этого показалось, так стал железо с казенных заводов, которое
раньше было сделано, от себя продавать.
    До той поры хозяйничал, пока та царица ноги не протянула. Тут,
понятно, взяли кота поперек живота, а он отговаривается, дескать, человек
немецкий и по здешним законам судить невозможно. Ну, говорят, сослали все-
таки, а воровскую выдумку, чтоб казенные заводы по рукам расхватывать, не
забросили. Это, видно, по душе пришлось.
    Вот про этого старинного немца памятка по заводам и держится. Так и
зовут его: обер-гор - главный вор, - гору проглотил и заводы у казны
украл.


        МАРКОВ КАМЕНЬ


    У старых владельцев, у Турчаниновых-то, Петро да Марко в роду
вперемежку ходили. Отец, например, Петро Маркыч, а сын Марко Петрович. У
Демидовых тагильских, у тех опять Акинтий да Никита. Глянулось, видно.
Мода такая была. Нонешнего барчонка, кой в лета не вошел, тоже, слышь-ко,
Марком кличут. Ну, это их дело. Рабочему человеку в том сласти мало. Петро
ли, Марко, а все барин. Не к тому разговор, чтобы их имена разбирать.
    А вот есть чуть не в самой середке нашей заводской дачи гора одна -
Марков камень. Которые заводские и думают, что по Марку Турчанинову гора
прозывается. Любил, дескать, который-нибудь туда на охоту ездить либо еще
что. Ну, только это напрасно говорят. Там вовсе, может, ни один Турчанинов
и не бывал. Шибко глухое место, в болотах кругом. Не барское дело по этим
местам бродить. Ноги промочит, из носу закаплет. И добычи близко никакой
нету, кроме как мягкой камень маленько ковыряют.
    Название горы по другому Марку поставлено. Тайности тут нету.
Побывальщину эту мне покойный дедушко сказывал. Он еще вовсе маленький
был, когда случай тот вышел. Лет, поди, сто, а то и больше тому делу.
    Была, слышь-ко, на заводах барыня Колтовская. Она тоже в девках-то
Турчанинова была, а вышла замуж за какого-то генерала али там поручика - и
стала Колтовская. Почто она в Сысерти жила - овдовела али с мужем
разошлась, про то мне неизвестно. Одно знаю - ни про одну старинную барыню
у нас в заводах речей нет, а про эту Колтовчиху помнят. Оставила, значит,
следок. Которая девчонка или бабенка загуляла, про ту и говорят:
    "Колтовчиху покрасить хочет".
    Она - эта Колтовчиха-то - до того к мужику жадная была, что удивленье
просто. Господишек, конечно, около ее, сколь хочешь. Известно, господское
положение. Что им делать? Только этой барыне тех своих мужиков нехватало.
Она и нашим братом, рабочим, который побаще да поскладнее, не брезговала.
Нет-нет, из Сысерти слышок дойдет: взяла, дескать, барыня нового кучера, а
старого отставила. А уж все знали, в чем тут загвоздка. Взяла и взяла.
Дело подневольное, все-таки не в гору человека нарядили. Посмеются еще
так-то, а то и не подумают, что это, может, похуже горы.
    И вот приезжает эта барыня Колтовская к нам в Полевской завод. Как раз
о празднике было дело. У нас на Петро-Павла, известно, гулянка. После
службы церковной, почитай, весь завод на той вон горке, у старой плотинки,
собирался. Сперва ребятишки бороться счунутся, потом и до мужиков дойдет.
Лучше того не знали, как силой похвастаться. Ну, и барам это, видно, к
руке шло. Жаловали хороших борцов и всяко нахваливали.
    Которые в медной горе робили, шибко ровно худые были, а сила у них в
руках и в ногах большая. Фабричным супротив их неохота неустойку оказать.
А тоже у них, у фабричных-то, силка была.
    Особо у кричных. У которого уж и грыжа от надсады, а подойди к нему,
сунься!
    Был в ту пору в кричной подмастерье один, Марком его звали. Чипуштанов
ли как по фамилии, а прозвище было Береговик. Ох, и парень! Высокой,
ловкой, из себя чистяк, а сила в нем медвежья. Даром что молодой, а уж
который год круг уносил. Никто против него устоять не мог.
    Гора, конечно, в обиде, что крична большину берет. Вот гора и сделала
подвод - Онисима своего подставила. А тот Онисим у них, прямо сказать,
урод в людях был. Мужик уж в годах и на грудь жаловался, а посмотреть на
него страшно. Согнулся, ссутулился, а все печатна сажень, и руки чуть не
до полу, как клешни, висят. Двадцать пять лет в горе выробил. Гора его
сгрызть не могла. С этим
    Онисимом давно никто не боролся, да и сам он к этому не охотился. А
тут подвели дело. Как, значит, самолучшие борцы выходить стали, Онисим и
выкатился. Ну, побросал, конечно, всех, как котят. Маркова очередь
подошла. Крична и кричит:
    - Невзачет Онисима! С этим зверем ни один человек не управится. Что
его считать! А гора свое:
    - Струсили, жженопятики. Какие у вас борцы после этого!
    Одним словом, перекор пошел. Тут Онисим и говорит:
    - Выходи, Маркушко. Охота мне узнать, какая в тебе силка.
    - Ну, что же, попытаем не то, дядя Онисим, - отвечает Марко. - Я бы
супротив тебя не вышел, кабы не твоя охота.
    Вот и вышел Марко-то. Борются у нас, известно, взамок. У кого, значит,
спина не хрустнет да ноги выдюжат. Ну, и сноровка тоже требуется. Марко
супротив Онисима пожиже кажется, а ведь одолел. Это Марко-то. Из трех
разов только раз под Онисимом побывал, а два раза его бросил. Молодой все
ж таки. Куда старому! Крична, конечно, радуется, а гора кричит:
    - Неправильно боролись. Сызнова надо. - Пошумели, а до драки не дошло.
Сам Онисим это дело утихомирил.
    - Чего, - кричит, - зря гаметь. Правильно все было. Никакой фальши от
Марка не видел. И больше я бороться не буду. Попытал - хватит. Немолодое
мое дело этим забавляться.
    Тем кончилось. Марко, значит, опять круг унес. Борцам выдали подарки:
кому пояс, кому шапку, а Марку с Онисимом - по кафтану.
    После этого пошли, конечно, в кабак. И Марка с собой ведут, а он,
вишь, на вино воздержный парень был, да и молодой еще. Ему охота тут
остаться, поглядеть, как девки-бабы хороводы поведут, поплясать с ними,
песенок попеть. Ну, опять, как мужикам откажешь, раз круг унес? Уважить
надо. Пошел с ними, а сам кричит:
    - Ты, Татьяна, не уходи. Сейчас оборочусь. - Это он своей бабе.
Недавно, слышь-ко, женился. Только первый год жили. Ласковая такая ему
бабочка попалась, веселая.
    Они и миловались, прямо сказать, у людей на глазах.
    Другим бабам-девкам завидно было.
    Не успели мужики до кабака дойти, подбежал барский казачок - Марка
барыня требует. А она - барыня-то Колтовчиха-на круг из коляски своей
глядела. Господишки, которые с ней из Сысерти приехали, - тут же. И
приказчик тут, и все начальство заводское. Так и не пришлось Марку
стаканчик пропустить. Подходит Марко к барыне, а она ему рубль серебряный
подает.
    - На-ко, - говорит, - молодец. Жалую тебя из своих барских рук.
    Ну, Марко тоже знал, как ему поступать. Поклонился и говорит:
    - Покорнейше благодарим, барыня. Рад стараться.
    А барыня так в него глазами и впилась. Прямо сказать - стыда у бабы
нисколечко. Всякому видно. Один Марко этого не понял и норовит потихонечку
отойти. А барыня видит, что он отодвигается, и говорит:
    - Подойди ближе, покажи руку. Марко подошел, конечно, и руку
показывает, ладонью кверху. Барыня засмеялась, да и говорит:
    - Загни рукав! - Заскать, значит, ему велит рукав-от.
    Марко так и сделал, а она хвать его за руку. Щупает, слышь-ко, как
ровно лошадь смотрит. Господишки туда же тянутся, бормочут промеж себя не
по-русскому. Марку, конечно, обидно, что его так оглядывают, а все ж таки
виду не подает. Будто так и надо. Барыня велит ворот расстегнуть, грудь,
плечо показать. Марко покраснел весь, зло его взяло, а все исполнил, как
она требовала. Колтовчиха схватила его рукой за плечо, похлопывает
потихоньку, лотошит с господишками-то, а о чем-не разберешь. Только и
слышно слово какое-то. Вроде как Марку имя дает. Заводские наши бабешки,
кои поближе стояли, зашушукали и над Татьяной уж насмешки строят:
    - Твоего-то барыня в жеребцы выбрала. Кличку слышь, ему новую
придумала.
    Татьяна - женщина молодая, совсем, сказать, девчонка. Сноровки у ней
настоящей нет, как, значит, жить-то. Она возьми и зареви. Так голосом и
завыла. Все одно как по покойнику.
    - Ой, да что же это, девоньки, деется...
    Марко услышал - ревет кто-то. Поглядел, а это Татьяна. И барыня
углядела, спрашивает приказчика:
    - Кто завыл?
    Приказчик сказывает, что это Маркова жена.
    - Привести сюда, - говорит барыня. Привели Татьяну, барыня и
спрашивает:
    - Ты о чем?
    А та с простоты и ляпни:
    - Бабы сказывают, будто Марка на конный берешь. Барыня этак
усмехнулась, да и говорит:
    - Хорошо бабы придумали. На конном, и верно, конюхов надо помоложе да
подюжее. Твоего, пожалуй, возьму.
    Татьяна думает- и вправду это она сама барыню надоумила, хлоп ей в
ноги:
    - Помилуй, барыня-сударыня. Не вели у меня Марка брать. Первый годок с
ним живем. Да и не умеет он у меня с конями-то.
    - Он, гляжу, и с тобой управиться не умеет. Вишь, как ты язык
распустила при госпоже своей. Обоих вас поучить надо, - говорит барыня и
приказчику наказ дает: - Ты эту ко мне в горничные доставь. Завтра же с
утра чтоб отправлена была. Вон она как щеки наела. Устиньюшка моя живо
обобьет лишнее-то. А ты, молодец, что же жену свою не учишь? - спрашивает
барыня у Марка.
    Тот и без этого изорвался весь. То скраснеет, то побелеет. Стыдно ему
перед народом, как его Колтовчиха оглядывала, за голое тело рукой хватала,
а тут еще Татьяна сглупа насмех поставила. Так бы ровно весь свет расшиб.
Он и хватил Татьяну-то по уху. Та так и покатилась. А бабешки, которые
Татьяну подстраивали, сейчас заойкали:
    - Ой, убил! Ой, убил! - Марко глядит, - и верно, лежит Татьяна
белехонька, глаза закрыла и дыханья нет. А барыня на него же:
    - Это еще что за нежности. Разбаловал бабенку. Ударить ее нельзя.
    Тут Марко и не стерпел. Сгреб ее, барыню-то Колтовчиху, за волосья да
как мякнет на землю. Только каблуки сбрякали. А он еще в рожу ей ногой-то.
Ну, тут суматоха поднялась. Господишки на Марка бросились, стражник шашку
вытащил.
    А барыня, знай, визжит:
    - Живьем берите! Живьем берите!
    Господам, конечно, не под силу экого человека живьем захватить. За
пожарниками кинулись, а другие опять в кабак побежали за народом. Выбежали
пожарники, а народ им наперерез бежит, и Онисим впереди всех. Заздыхался
весь, а сам заплотиной машет. Сажени, поди, три заплотина-то.
    - Разражу, - кричит, - кто Маркушку пальцем заденет!
    Ну, господишки видят, - дело худое, наутек надо. Только один возьми да
и пальни в Онисима. И ведь что ты думаешь? Попал, собачье мясо! В самую
жилку угодил. Онисим сразу носом в землю и не встал больше. Экой могутный
человек был. Гора его не сжевала, а от пульки сразу кончился.
    Народ видит - Онисима убили, пуще того остервенился. За баринком-то
тем, который в Онисима стрелял, в сугонь пошли. А тот на лошадь да по
Сысертской дороге. Барыня и другие господишки туда же упалили, а приказчик
да начальство разбежались. Ну, пожарникам, конечно, бока намяли. Двух
вовсе до смерти благословили, а которых изувечили.
    Не любил их народ, пожарников-то. Они, вишь, первые прихвостни у
начальства были и народ в пожарной пороли. Их за это и помяли.
    Через день либо через два суд-расправа в заводе началась. Городское
начальство наехало, солдат пригнали. В первую голову стали Марка
Береговика искать. Барыня тоже прикатила. Уж как только она ни старалась.
И грозилась, и всяко людей улещала, чтоб показали, где Марка искать. Нет,
ничего не вышло. Все в один голос говорят:
    - Откуда нам знать? Убежал куда-то и Татьяну свою уволок.
    Побились-побились так-то, ничего не узнали. С тем и уехали.
    Ну, конечно, драли, кого доходя, а Марка с Татьяной в бега списали и
по всем местам бумажку дали, - не поймают ли где, значит. А он, Марко-то,
в нашей же даче и жил. Многие огневщики про это знали. Только против
народа боялись. Сами же, слышь-ко, оповестят Марка:
    - На тебя облава сбирается. Поберегись.
    Марко с Татьяной перейдут куда-нибудь, а как облава кончится, опять на
свое место воротятся. У них избушка в полугоре, у ключика, была срублена.
Небольшая избушечка, вроде покосного балагашка.
    Три зимы тут Марко выжил. Все ему охота было Колтовчиху где на дороге
застукать. Только она тоже умная оказалась. После того случаю вовсе не
стала никуда ездить. Когда в город случится, так с ней народу - как в
поход какой. А в лес либо на пруду покататься, как раньше бывало, ни-ни.
Ока, видать, знала, что Марко ее подстерегал где-то недалеко. Корила всех:
    - Неверные, дескать, вы слуги, беглых в лесах укрываете. Где у вас
Марко Береговик? Кто его кормит?
    Каждый, понятно, отговаривался, как умел, а многие знали.
    Потом уж Марко с Татьяной ушли. У них, сказывали, ребеночек родился.
Ну, где же с дитем в лесу жить. Хлопотно. Они и подались в Сибирь, на
вольные земли.
    Колтовчихе об этом сказывали, да она не поверила.
    - Не заманите, - говорит, - меня в лес! - И тоже убралась куда-то с
наших заводов.
    Вот гора, где у Марка избушка стояла, и зовется - Марков камень.


        НАДПИСЬ НА КАМНЕ

    Из года в год мы со своим школьным товарищем проводили начало летнего
отпуска в деревне Воздвиженке. Как покончим с экзаменами, так сейчас же
туда, чтоб успеть окунуться в прозрачную тишину горных озер вблизи Каслей,
пока еще не налетели сюда шумливые люди с ружьями и суматошливыми
собаками.
    В Воздвиженке, на стекольном заводе, принадлежавшем тогда Злоказову, у
моего товарища был дальний родственник, старик-одиночка Иван Никитич.
Большую часть своей жизни он проработал столяром-модельщиком при цехе
художественного литья в Каслях, но под старость, неожиданно для всех своих
знакомых, переселился в Воздвиженку, где и работы по специальности не
было. О своем переезде старик говорил:
    - Не до смерти же мне чугунными игрушками забавляться, пора и около
сурьезного дела походить. А сурьезнее кабацкого разве найдешь. Гляди-ко,
начисто всех споить желают. На любую деревню по три кабака открыли. И
мошенства такого, как здесь, - весь свет обойди, - не найдешь. Вот и
любопытно на такое поближе поглядеть, на кабацких мастеров полюбоваться.
    Потом, усмехнувшись, добавлял:
    - Ну, и Синарское тут под боком, а оно мне любее всех наших озер
пришлось.
    Последнее, конечно, и было действительной причиной переселения. Но
были и другие, о которых можно было догадываться.
    У Ивана Никитича не задалась семейная жизнь. Жена, говорят, на
редкость красавица, умерла совсем молодой, оставив двух дочерей. Дочери
унаследовали редкую красоту матери и ее недуг. Чахоточные красавицы дожили
до совершеннолетия и одна за другой умерли, растревожив на всю жизнь не
один десяток молодых людей, которых сильно тянуло к окнам дома Никитича.
    Это семейное несчастье, видно, и заставило старика покинуть насиженное
место в Каслях и уйти в созерцательную жизнь рыбака с удочкой. Раньше,
говорят, Никитич к числу рыбаков вовсе не принадлежал.
    Сам старик, однако, об этом никогда не говорил. Держался он весело,
бодро и не любил, когда кто-нибудь называл его дедушкой.
    - Какой я тебе дедушка. Я еще молодой. Того и гляди, женюсь. Вот
только волосы на маковке отрастить осталось.
    Говорилось это шутя, но все же с этим считались, и взрослые обычно
звали кум Никитич, а молодежь - дядя Ваня.
    Слабостью дяди Вани была его привязанность к "ученым из простого
народу". Неважно, кто где учился: в фельдшерской школе или в уральском
горном училище, в учительской семинарии или в торговой школе, лишь бы
учился и был "из простого звания". Таким Никитич готов был оказывать
услуги, а кой-кому и денежную помочь. В его маленьком домике летом бывало
немало городской учащейся молодежи. Стоило побывать раз, и ты получал
право приехать "по знакомству" в любое время и располагаться у него, как
дома, если даже хозяин был в отлучке. Ставилось лишь два условия. Старик
не употреблял ничего спиртного и от посетителей требовал, "чтоб и духу
этого в моем доме не было". Кто не удовлетворял этому условию, с тем
Никитич "раззнакамливался" очень решительно и навсегда:
    - Таких полон дом набить могу, да мне их не надо. Второе требование
было пустяковым: "Уходишь- ключ клади на место", то есть затыкай в щель,
известную всей деревне, - около правого угла притолоки.
    Таков был наш "знакомец" в Воздвиженке. Про дорогу от станции
Полдневая тогда говорилось:
    - Верхом либо пешком - сердцу радость, на колесе - кишкам надрыв.
     Мы, конечно, предпочитали пешеходный способ. Он же лучше подходил и к
нашим финансам. Ноги свои ничего не стоят, а коли еще и сапоги снять, то и
вовсе дешевка. Поэтому мы не стали обольщаться явно провокационными
обещаниями станционных ямщиков "домчать в один часик" и сразу направились
к лесу. Там вырезали по хорошей вересовой палке, разулись, вскинули свой
багаж вместе с сапогами на концы палок и зашагали по знакомой лесной
дороге, богато вышитой фантастическими узорами высунувшихся из земли
корней. Итти по такому узору было куда приятнее, чем ехать.
    Сначала босые ноги чувствовали много острых углов и всяких
шероховатостей, но скоро это прошло. На смену пришли другие ощущения:
горячая ласка прогретого солнцем мелкого горного песку, освежающая
влажность глины, теплота узорчатых ковриков конотопа на дороге и мягкий
подстил белой кашки по обочинам. Доцветали ландыши и лесные орхидеи, во
всю силу цвела земляника, по низинам виднелись кольца и петли глазастых
незабудок, из сочной густой зелени взлетали петушки и курочки лесных
лилий. И над всем этим густой настой горного соснового бора и неуловимая
мелодия музыки вершин.
    Здоровым заводским парням, просидевшим зиму за учебой, и в возрасте
двадцати лет доступна еще радость бегать по траве босиком. Мы и
козликовали до самого озера Иткуль. Красивое озеро вовсе разнежило. Даже
высунувшаяся из воды серая громада Шайтан-камня в игре светотеней и блеске
водной равнины кажется согретой. Как будто старый Шайтан только что
окунулся каменным лицом в воду, по-стариковски добродушно усмехается и
говорит:
    - Ай-яй, тепло. Старым костям хорошо. До того разнежил Иткуль, что
совсем было собрались остаться здесь на ночь, но потом передумали: "Завтра
праздничный день. Никитич наверняка будет свободен. Надо поторапливаться".
    В Воздвиженку пришли как раз в то время, когда возвращалось с пастбища
стадо коров. Старик Никитич оказался дома. Он стоял у шестка и подкладывал
мелкие дровца под трехногий чугунок, в котором варилась уха.
    - Вот и ладно - сразу к ушке, - обрадовался старик. - А я уж который
день вас поджидаю. Пора, думаю, этим, а колокольцы -не звенят. Едут, да
другие, и все не ко мне.
    - Да мы пешком, Иван Никитич.
    - Не слепой, поди-ко. Вижу, что булашек искупать надо. В ограде под
потоком в полубочье вода хорошая. Ополосните ноги-то, а я тем временем на
стол соберу. Оголодали, поди, за зиму, стосковались по рыбке?
    Когда мы, умывшись и ополоснув ноги, пришли в избу, старик спросил:
    - Чуете, сколь хорошо стало? - Потом наставительно добавил: - А по
колокольцам не тужите. Пеший человек больше видит, да и примета одна
есть...
    - Какая?
    - А такая... Кто к колокольцам привык, тот уж не рыболов и не охотник.
Не самостоятельный совсем в этом деле. Здешним вон хозяевам уток-то
пальцем показывают и чуть рыбу на крючок не насаживают. Разве это охота?
    Большая чашка густой, крепко поперченной ухи так быстро усохла, что
Никитич спросил:
    - Может, еще чугунок сварим? - Но мы отказались. - А коли сыты, так
сейчас же спать. Часа через три разбужу.
    Увидев, что мы вытаскиваем из дорожных сумок рыбацкие принадлежности,
старик замахал руками.
    - Ничего этого не надо. На всех у меня приготовлено, и окуней я уж
подговорил. Хороших. Ваше дело только спать.
    Следующий день, с восхода до заката, мы провели на озере. Погода была
чудесная и клев хороший. По крайней мере таким он казался нам, хотя
Никитич, видимо, не разделял этого взгляда.
    - Молодь все идет. Не таких я подговаривал. По этому случаю даже
несколько раз меняли место остановки. Мы пользовались переездами, чтобы
поплавать и понырять в хрустальной воде. Положение с клевом, однако, не
изменялось. Везде он был сильный, даже излишне беспокойный, но шла мелочь.
    - Поедем, нето, в дальнюю курейку. Не там ли мои окуни жируют? - решил
Никитич, и наша лодка направилась в северо-западную часть озера. Здесь
тоже не оказалось того руна, на какое рассчитывал попасть Никитич, зато
место тут было исключительной красоты.
    Синарское озеро в своей строгой оправе камня и соснового бора все-таки
кажется довольно однообразным. И там, где каменная рама дает трещины,
образуя заливы, переходящие в долочки, -там лучшие места. Строгая красота
сосновых колоннад здесь разнообразится кудрявой, шумливой зеленью
ольховника, черемушника и прочей "кареньги", как зовут здесь этот вид
чернолесья
    Сосны, одна другой краше и ровнее, дойдя до спуска в ложок, как будто
нарочито подтянулись, почистились от нижних сучьев. На иглистом скользком
подножии только черные точки расширенных шишек да редкие перистые былинки.
Зато ниже, в ложке, плетень зелени. Тут и рослая осока, и "пуховые палки",
и круглоголовая желтянка, и ребристые листья папоротника. Кажется даже,
что деревьям не легко пробиться сквозь этот густой ковер низинных трав.
Смешались и звуки. К торжественному полнозвучному звуку ворона на лету,
какой можно слышать только в сосновом бору, примешиваются посвистыванье
иволги и писк пичужек, не видных в густой зелени. И это смешение звуков
красиво в своей пестроте, как узор восточной ткани. Не всегда разберешь
рисунок, а чувствуешь в нем бодрость и радость.
    В этом красивом уголке и решили делать привал. Сначала, как водится,
разожгли костер, варили уху, кипятили чай, купались, валялись по траве, а
кончилось все это рассказом о жуткой были Синарского озера. Рассказчиком
оказался Никитич, и, надо думать, неожиданно для себя. По крайней мере
потом, когда один из нас хотел еще о чем-то спросить, старик откровенно
сказал:
     - Ой, парень, не береди. Не люблю этого разговору. Так уж это к
случаю пришлось.
    Дело началось с того, что кто-то из нас углядел на береговом камне не
то рисунок, не то орнамент.
    На отшлифованном водой ребре камня отчетливо виден был лишь двойной
ободок совершенно правильной овальной формы, как будто сделанный по
лекалу. В разных местах к овалу примыкал орнамент, образуя ручку и боковые
украшения ручного зеркала. Все вместе давало рисунок озера как раз с того
места, где был наш привал. В верхней половине ободка можно было прочитать
французские слова. Было ли что-нибудь в нижней половине овала, разобрать
нельзя, - так все смылось. Затейливый орнамент, красивое очертание букв и
совершенная форма овала - все это говорило, что рисунок и надпись сделаны
опытной рукой гравера или художника.
    - Иван Никитич, не знаешь, чей это рисунок?
    - Где?
    - Да вот здесь, на камне.
    - Этого баловства у нас сколько хочешь. Который побывает, тот и
наследит.
    - Вырезано это!
    - Вырежут, сделай одолженье! В Каслях-то при заводе чеканкой умеют
орудовать. Что попросишь, то и сделают. На сходу недавно говорили, нельзя
ли как сократить. Да разве углядишь. Мало ли на озере народу перебывает. А
купцы вон нарочно нанимают, чтоб через камень про кого сплетню пустить,
либо облаять.
    - Да рисунок-то настоящий. Художником, видать, делан. А надпись по-
французски.
    - Художников при Каслинском заводе мало ли. Всяких языков люди бывали.
    Выходило все рядовым, обыкновенным, не стоившим внимания. Тут же на
камнях были и другие надписи, о которых так неодобрительно говорил
Никитич. Инициалы в сердце, инициалы без сердца и прочая обывательская
муть, переходившая порой в прямую мерзость.
    Немного погодя Никитич, однако, спохватился.
    - Постой. Где рисунок-то? По-французски, говоришь, написано? Уж не
шарлова ли работа?
    Поспешно подошел и стал рассматривать камень.
    - По-русскому-то что будет? Надпись-то эта?
    - Зеркало феи Севера. Фея у них вроде лесной богини.
    - Так-так. Это он, стало быть, про наше озеро и про лешачиху.
    Старик еще посмотрел на рисунок, провел пальцами по внутренней стороне
ободка, как будто проверял правильность линии, и проговорил:
    - Пожалуй, верно, что шарлова работа.
    - Какой Шарлов?
    - Да не Шарлов, а Шарло. Художник один был из французов. Убили его
тут.
    - Кто убил, за что?
    - Давнее дело. В зотовскую еще пору было. Слыхали про Зотовых? Коли уж
царь их сослал за лютость, так ясно, какие были. Только Зотовы не одни
лютовали. Кто-то им помогал. Слуги, значит, верные, зотовские псы.
    - Вот в это время и жил в Каслях художник Шарле. То ли он от
французского нашествия остался, то ли нарочно его выписали, про то не
знаю. Только работал он по-вольному и жалованье получал по договору. Был
он, сказывают, еще молодой, красивый, только здоровья слабого, а по своему
делу мастер. Одному-то молодому тоскливо, он и присмотрел себе девушку из
наших каслинских. Ему бы первым делом надо было ее из крепости выкупить,
да денег, видно, не лишка было, и порядков тогдашних не знал. А зотовские
приспешники обнадежили:
    - Пустое дело. Потом выкупишь.
    Он и понадеялся на эти слова, да и женился. Зотовским это и надо.
Только сперва виду не показали. Живет француз с молодой женой, по прежнему
положению жалованье получает, никто их не тревожит. К году-то у них
ребеночек родился. С ребенком мать и вовсе расцвела, - кровь с молоком
стала. А француз ее одевал по-господски. Ну, она и вовсе заметная стала
против других заводских женщин.
    Тут у них беда и пришла. Углядел ее - шарлову-то жену - главный
зотовский палач, подозвал и спрашивает;
    - Ты чья?
    Она уж попривыкла к жизни на воле, спокойненько отвечает: жена-де
француза-художника. Палач и говорит:
    - Ты вот что. Приходи-ка сегодня вечером ко мне. Прибраться надо
вдовому человеку. Да, смотри, не забудь, а то велю силой привести.
    Незадолго перед тем он, и верно, овдовел. Забил, сказывают, свою жену.
Девушкам, которые попригожее, да и молодым мужним женам чистое горе: какую
углядит, ту и тащит к себе. Ну, шарлова жена, конечно, не пошла, мужу
сказала. Тот загорячился, к самому Зотову побежал жаловаться:
    - Как он смеет - это палач-то моей жене такие слова говорить. Я с ней
в церкви закон принял, дитя у нас есть.
    Говорил по-нашему-то плохо. Только и можно было разобрать- закон да
закон. Зотов слушал-слушал, но ничего.
    То ли нужен ему был этот художник Шарло, то ли стих добрый нашел.
Погрозил только тростью, да и говорит:
    - Вот тебе закон. Запомни хорошенько. Никакой у тебя жены нет, а
поставлена для услуг крепостная девка. Будешь хорошо по своей работе
стараться - пускай живет, а чуть неладно - отберу с ребенчишком вместе,
потому как он тоже крепостной. А что в церкви тебя венчали, так это для
потехи. Ты вовсе и веры не нашей, и женитьба твоя в книгах церковных не
записана. Понял? А пока живи, никто тебя не заденет.
    Шарло, конечно, приуныл, а сам думает, - не может того быть, чтоб жену
с дитем от живого мужа отобрать. Взял да и написал какому-то своему
знакомцу в Петербург, посоветоваться с ним хотел. Ну, у Зотова везде
куплено было. Письмо это перехватили да Зотову в руки, хоть по-французски
писано, а разобрали. Зотов сейчас же француза к себе потребовал, да и
говорит:
    - Сегодня вечером сведи свою девку приказчику. Ему теперь ее в
услуженье передал, а ребенка можешь себе оставить.
    Шарло хоть слабый человек, а тут заартачился, крик поднял. Его,
понятно, на пожарну сволокли да так ухлестали, что он ни рукой, ни ногой.
Потом за женой пришли. Жена у Шарла крепкая попалась, заводской корешок,
не сразу ее обломаешь, - руками и ногами отбиваться стала. Ну, все-таки ее
уволокли к приказчику - палачу-то этому, который всему делу заводчик
оказался.
    Как у них там с этим палачом было, не знаю. Совсем с той поры баба как
в воду канула. Может, взаперти ее держали, голодом морили. Шарло между тем
отлежался и сразу в бега пустился. Расчет имел до Питера добраться. А
Зотову это, видно, сильно не с руки: все-таки чужестранный человек, как бы
отвечать за него не пришлось. Зотов и велел обложить все леса и дороги. А
Шарло далеко-то и не ушел. В лесу около этого озера жил. Любил он
Синарское озеро. Раньше, когда еще беда не стряслась, часто сюда бегивал.
Когда и с женой приезжал. Место тут знал хорошо, вот его и не могли найти.
Говорили, что лешачиха глаза отводила, а может, просто кто и видел, да не
видел. Худого людям Шарло не делал, кто станет его выдавать. Так бы его и
не нашли заводские ищейки, кабы он сам себя не оказал. Увидел своего
обидчика, да и пальнул в него из пистолетика. Ну, а какой он стрелок.
Палач живо подмял его, прикрутил веревками к дереву и скорей в Касли -
Зотову сказать, что нашел беглого художника. Зотов сам поехал поглядеть,
точно ли Шарло, не выдумывает ли палач, чтоб заботу отвести от себя.
Приехали к месту, а там никого. Палач дивится.
    - И впрямь, - говорит, - ему лешачиха помогает!
     Ну, Зотов не из таких был, чтоб его лешачихой испугать, настрого
наказал своему приспешнику:
    - Ты лешачиху-то дуракам оставь, а мне подай Шарла, живого или
мертвого, а так, чтоб я посмотреть на него мог. Не найдешь, самого запорю!
Ищи хорошенько. Тут он, по всему видать. Да один-то, смотри, не рыскай по
лесу и много людей тоже не бери, чтоб видоков лишних не было.
    С этого дня палач с двумя объездчиками и охотился на Шарла, как на
зверя. Уследили-таки, поймали. Опять приехал сам Зотов, поглядел и дал
приказ кончить так, чтоб узнать человека нельзя было.
    Вскоре по заводу и деревням разговор прошел, что на берегу Синарского
нашли неизвестного убитого человека. Следствие приехало, народ согнали, -
не признает ли кто убитого? А как признать, коли все лицо в лепешку
разбито и одежи никакой. По волосам, говорят, признать можно было.
Заметные они были, - срыжа-черные. Да разве кто скажет? Боялись, поди-ко.
    Кончилось это дело, а тут оба объездчика, которые с палачом Шарла
выслеживали, потерялись. Их сильно и не искали. Видно, большой надобности
в них не было. Объявили их беглыми, послали, куда надо, розыскные бумажки,
только и всего. Ну, а потом и главного зотовского палача не стало. Не
стало и не стало, и следов нет. Зотов тогда опять велел весь лес и дороги
обыскать. Потом и по озерам с неводами пошли. Из нашего Синарского всех
троих и вытащили. По разным местам с камнями спущены оказались.
    Объездчики, видать, убиты нежданным нападом: один ножом в спину против
самого сердца, другой - пулей в затылок. Ну, а у этого доверенного
зотовского палача по-другому. Лицо у него не задето. Сразу признать можно.
Зато на спине живого места не осталось. Видно, что прутьями его забивали,
и не один либо двое, а навалом хлестали. Кто это сделал конец зотовскому
палачу, так и не дознались, за всех ответила шарлова жена. Ее Зотов велел
тут, у Синарского, намертво кнутьями бить.
     - Сказывай, - кричит, - кого подговаривала? А кого она могла
подговаривать, коли запертой сидела. С той поры, как ее от мужа увели,
она, может, и людей-то посторонних не видала... Как тень, сказывают,
стала.
    Не выдержала, конечно, женщина, умерла, а девчоночку ихнюю добрые люди
воспитали. Выросла она, замуж за нашего заводского вышла, да недолго
прожила, и тоже девчоночку после себя оставила. Моей-то покойной жене эта
шарлова дочь бабкой доводилась. От жены я и слыхал эту побывальщину.
Песенку моя покойница певала про Шарла-то, как он на чужой стороне через
любовь пострадал. Жалостливые такие слова, нежные, только я их забыл.

    Домой возвращались по потемкам. Зеркало уральской феи под луной
отливало холодным, мертвенным блеском. Пугали неожиданные всплески крупной
рыбы. В них, в этих всплесках, чудились отголоски той звериной жизни, о
которой только что рассказывал старый Никитич. Так же вот взметнулась
щука, и не стало веселой серебряной рыбки - неведомого французского
художника, от которого осталось лишь имя Шарль, и то переделанное на
Шарло.
    Обратную дорогу молчали. Только Никитич, отвечая, видимо, на свои
мысли, проговорил;
    - Недолговекие они... Кровь слабая...


        ТЯЖЕЛАЯ ВИТУШКА

    Это про мою-то витушку? Как я богатым был да денежки профурил?
Слыхали, видно, от отцов? Посмеяться, гляжу, над старичком охота? Эх вы,
пересмешники. А ведь было. Вправду было. И ровно недавно, а как сон
осталось. Иное, поди, и вовсе забыл. Шибко, вишь, память-то свою промывал
в ту пору... Чуть с головой не умыл. Где все помнить!
    С воли это, слышь-ко, началось.
    Ее - волю эту - у нас на прииске начальство прикрыть хотело. По
деревням разговор прошел, а мы и слыхом не слыхали. Только та заметка и
была, что в завод на побывку отпускать не стали. Хоть того нужнее
человеку, - один ответ - нельзя. И пришлых на прииск принимать не стали.
    Что, думаем, за притча? Раньше сколь хочешь со стороны брали, а теперь
не надо? И нас что-то крепко держат?
    А прииск в глухом месте был. Под Васькиной горой в лесу. Давно тот
прииск бросили. Там, сказывали, не то дикой огонь, не то синюха
объявилась. Это уж не знаю. Дикому огню по здешним местам ровно бы не
должно быть, а синюха - это бывает. Ну, не в том дело... Прикрыли, говорю,
тот прииск под Васькиной горой, а тогда бойко работали, и золотишко шло
вовсе ладно. Народу, конечно, порядком нагнано было, и все из наших
заводских. Вот приисковско начальство, видно, и думало:
    "Откуда им узнать, коли никого домой не отпущать и со стороны народ не
брать. Пусть-ко по-старому работают. Нам так-то привычнее".
    Только разве народ не дойдет? Узнали и зашумели:
    - Как так? Всем воля, а нам нет.
     Начальство нашло отговорку:
    - В церквах, - говорят, - волю читают, а у нас где? У бочки, что ли?
    Кабака, вишь, настоящего на прииске не было, а винну бочку казна
держала. Заботилась, значит, как бы кто копейку домой не унес. У этой
винной бочки, конечно, всякого бывало... На то и намекали. Насмех
повернуть им охота пришла. Только народу какой смех. Шумят, таку беду,
кричат:
    - Читай сейчас, а то все с прииска уйдем в завод волю слушать.
    Начальству делать нечего - притащили бумагу, давай вычитывать. Да
разве поймешь у них, что нагорожено? Дознаваться стали, что да как? Про
пашню первым делом, про леса, про пески тоже - как с ними? Начальство и
говорит - пашни по нашим местам взять неоткуда, леса и пески за
владельцем, а за избы свои да за огородишки вам платить причтется.
    Так и удумано было, только никто тому не поверил.
    Я тогда уж мужик вовсе на возрасте был, а про волю-то услышал, шумлю
больше всех.
    - Мошенство, - кричу, - это! Не может такого быть! Аида, ребята, в
Полеву! Там разберем, как надо. Что этих слушать-то!
    Другие тоже не молчат. Приисковский смотритель - ох, язва был, а
ласкобай! - тогда и говорит:
    - Ваше дело, ребятушки, ваше дело. Вольные вы теперь. Куда захотели -
туда и пошли. Нас не обессудьте - обратно принимать не станем. Дружкам
своим тоже весточку подадим, чтобы остерегались вас на работу брать. Мы
ведь тоже, поди-ко, вольные - не всякого примать станем, а кого нам любо.
В этом не обессудьте!
    Это он, конечно, с хитростью так-то говорил. По закону другое
выходило. Заводская земля, поди-ко, не на-вовсе барам отдавалась, а по
условию, чтоб, значит, всякому заводскому жителю какая ни на есть
заводская работа была предоставлена. Только разве кто про эту штуку знал
по тому времени? Вот смотритель и припугнул, - работы, дескать, давать не
будем, чем тогда жить станете?
    Тут иные посмякли, а кто помоложе да погорячее - на своем остались:
ушли с прииска. И я в том числе. Пришли домой и первым делом про волю
спрашивать стали. Ну, нам и обсказали:
    - Эта, дескать, царская воля, как, напримерно, у человека на голове
плешь,- блестит, а уколупнуть нечего.
    Мы видим - верно, вроде того выходит. Все ж таки испировали маленько.
"Хоть, - думаем, - спина не так отвечать будет". Того и не смекнули, что
брюхо погонит, так заневолю спину подставишь.
    Пропились, конечно, до крошки, а кусать всякому надо. Что делать, коли
у тебя ни скота, ни живота, а ремесло одно - землю перебуторивать.
    Мне это смолоду досталось. В ваши-то годы я вон там на Гумешках руду
разбирал. Порядок такой был - чуть в какой семье парнишко от земли
подымается, так его и гонят на Гумешки.
    - Самое, сказывают, ребячье дело камешки разбирать. Заместо игры!
    Вот и попал я на эти игрушки. По времени и в гору спустили. Руднишный
надзиратель рассудил:
    - Подрос парнишко. Пора ему с тачкой побегать.
     Счастье мое, что к добрым бергалам попадал. Ни одного не похаю.
Жалели нашего брата, молоденьких. Сколь можно, конечно, по тем временам.
Колотушки там либо волосянки - это вместо пряников считалось, а под плеть
ни разу не подводили. И за то им спасибо.
    Еще подрос - дали кайлу да лом, клинья да молот, долота разные.
    - Поиграй-ко, позабавься!
    И довольно я позабавился. Медну хозяйку хоть видеть не довелось, а
духу ее сладкого нанюхался, наглотался. В Гумешках-то дух такой был -
поначалу будто сластит, а глотнешь - продыхнуть не можешь. Ну, как от
серянки. Там, вишь, серы-то много в руде было. От этого духу да от игрушек
у меня нездоровье сделалось. Тут уж покойный отец стал руднишное
начальство упрашивать:
    - Приставьте вы моего-то парня куда полегче. Вовсе он нездоровый стал.
Того и гляди - умрет, а двадцати трех ему нету.
    С той поры меня по рудникам да приискам и стали гонять.
    Тут, дескать, привольно. Дождичком вымочит - солнышком высушит, а
солнышка не случится - тоже не развалится.
    В наших местах, известно, руду вразнос добывают, сверху берут. Так-то
человеку вольготнее, только мне не часто это приходилось. Больше в землю
же загоняли. Такая, видно, моя доля пришлась.
    - Ты, - говорят, - к этому привычный. На Гумешках вон сколь глубоко, а
здесь что. Самая по тебе работа.
    Так я всю жизнь в земле и скребся, как крот какой. Ну, в этом деле
понимать стал, а больше-то и нет ничего. Вот и думаю: "Некуда мне
податься, кроме как в землю".
    Только приисковому смотрителю тоже покориться неохота - на старое-то
место итти, а в гору и вовсе желанья нет. С молодых лет наигрался там, да
гляжу, - и другие из горы повыскакали. Куда вовсе несвышно лезут, лишь бы
не в гору. Вот она какая сладкая была! Никому неохота туда по воле
спуститься. Выработка-то сразу убавилась. Зовут туда, заработок обещают
получше, а люди в сторону глядят.
    Потом один по одному собираться стали на Гумешки и в гору полезли.
Сказывают - еще там хуже стало, потому - вода силу взяла. В откачке-то,
видишь, большая остановка случилась, ну, вода и взяла волю. Только на
заработок не жалуются. Против других-то мест вовсе ладно приходится. Иной
в кабаке и прихвастнет. Сыпнет на стойку пятаков, да и приговаривает:
    - Хоть из мокрого места добыты, а денежки сухонькие да звонкие!
    Гумешки, известно, для барского кармана самым прибыльным местом
считались. Их и старались сохранить. Всяко туда народ заманивали и на
плату не скупились.
    Ну, я все-таки крепился.
    - Нахлебался сладкого. Не пойду в гору, хоть золотом осыпь! Не пойду и
не пойду!
    И жена меня к этому не понуждала, попутные слова говорила:
    - Не ребятишки у нас. Без горы проживем как-нибудь.
    Только говорить-то это легко, а как поесть нечего, так всякому
невесело станет. Продержал этак-то с месяц, вижу - вовсе туго пришлось:
работы никакой, и куска нет. Что делать? Либо поклониться приисковскому
смотрителю, от которого ушел, либо -в гору спускаться. Думал-думал, на то
решился:
    - Пойду в гору.
    Тут и навернулся ко мне кособродский один, Максимко Зюзев. Дружок не
дружок, а знакомец. Случалось, в одном месте рабатывали. Тоже мужик вовсе
возрастной, седой волос пускать стал. Ну, те разговоры, други разговоры,
потом он и говорит:
    - Давай-ко, Василий, станем на себя стараться. Не вспучишь их - казну-
то! А нам, может, фартнет. Струментишко нехитрый. Не обробим себя - и то
не беда. Попытаем, давай!
    Понимал я, к чему это гласит. Про меня, вишь, люди-то говорили - этот,
дескать, сроду в земле роется, знает, что где положено. То, видно, Зюзева
и заохотило со мной искать. Подумал-подумал я, да и говорю:
    - Ладно, нето. Попытаем, в котором месте наш фарт лежит.
    Указал, конечно, местичко, заявку в конторе сделали, стали дудку бить.
Песок пошел подходящий... Вовсе биться можно, даром что в контору за самый
пустяк золото сдавали. Только Зюзеву все мало. Он, вишь, из скоробогатых.
Покажи ему место, чтобы сразу разбогатеть. Я ему сперва по совести:
    - Это, мол, и есть доброе место. Надо только не все золото конторе
сдавать, а часть купцам. Тогда и вовсе ладно будет.
    Зюзев про это и слышать не хочет, - боится. Да еще дался ему какой-то
серебряный олень. Все меня спрашивает - не видал ли? Он будто ходит
близко, видели его люди. Там вот и надо копать, где тот олень ходил. Я
уговаривал Максимка не один раз:
    - Какой олень по нашим местам? Тут только козлы да сохаты.
    Максимко все ж таки мне не верит, думает, - не сказываю. А я всамделе
оленя за пустяк считал. На змею, на ту надеялся маленько, на иней тоже.
Примечал змеиные гнезда, места тоже, на коих иней не держится. Это было, а
на оленя вовсе не надеялся. На этом мы и разъехались. Максимко свое
кричит, я свое. Рассорка вышла.
    Тут он меня и укорил:
    - Мой хлеб ешь!
    Я не стерпел, конечно:
    - Как твой, коли с утра до ночи в земле молочусь.
    Он и давай высчитывать, и все на кривой аршин. Сколь мы от конторы за
золото получили - от половины отперся, а сколь мне давал - то вдвое
выросло. Плюнул я тут:
    - Оставайся, лавка с товаром!
    Взял лопату и пошел, а он кричит, всяко хает мое место:
    - Часу не останусь! Кому нужно пустое место!
    Тогда я и говорю:
    - Коли так, сам тут останусь.
     Максимко давай надо мной смеяться:
    - Чем ты без меня держаться будешь? Свое-то я сейчас увезу. Других
дураков, кои бы тебя кормить стали, не найдешь. Всем скажу, какое тут
богатство. Сиди один на голой-то дудке.
    "Погоди,- думаю,- кошкин сын, докажу я тебе!"
     Пришел домой, побегал по своим дружкам, перехватил того-другого и
говорю жене:
    - Собирайся на прииск. Подымать будешь.
     Нонешняя-то старуха у меня другая. Так уж, для домашности ее взял, а
тогда у меня жена настоящая была. Смолоду женился, вместе горе мыкали.
Славная она у меня была и в рудничном деле бывалая.
    - Ладно,- отвечает.
    Пришли мы к дудке, а Максимко вовсе ее оголил. Скажи, жердник был... я
же и рубил... Так он и этот жердник уволок. Подивился я, до чего вредный
человечишко. Ну, наладил мало-мало. Стали ковыряться. Промыли - ладно. А
Максимко наславил, видно, что пустое место. Оленя своего искать стал. Наше
место и обегают. Двоем с женой тут и скребся. Нам это наруку. Да еще из-за
этого Максимка укрепился я - в кабак ни ногой. Покориться-то было неохота,
что единого дня не продержусь. И место новенькое нашел, куда золотишко
сдавать.
    Орленым-то, слышь-ко, ястребкам, кои тайной продажей промышляли, с
опаской сдавать приходилось. Они понимали сорт. Углядят - ладно мужик
несет, сами на то место заявку сделают, либо обрежут со всех -сторон, а то
и вовсе выживут. Вот я и нашел нового купца. Шибко он