Версия для печати

Ги де Мопассан.
Рассказы

Страх
Рука
Кто знает?


   Ги де Мопассан.
   Страх

    Поезд мчался в темноте на всех парах.
     В купе никого не было, кроме меня и старого господина, который сидел
напротив и смотрел в окно. В этом вагоне поезда Париж - Лион - Марсель,
прибывшем, вероятно, из Марселя, остро пахло карболкой.
     Ночь стояла безлунная, душная, жаркая. Звезд не было видно, и мчащийся
поезд обдавал нас горячим, влажным, тяжелым дыханием.
     Уже три часа, как мы выехали из Парижа. Теперь мы проезжали по
центральной части страны, ничего не видя кругом.
     Вдруг перед нашими глазами мелькнули, точно фантастическое видение,
два человека, стоявшие в лесу у большого костра.
     Они вынырнули из темноты лишь на миг. Это были, как нам показалось,
двое бродяг, костер бросал красноватый отблеск на их лохмотья. Они
повернулись к нам бородатыми лицами. Вокруг, словно декорации в драме,
высились деревья. Зелень была яркая и сочная, отчетливо выделялись стволы,
освещенные пламенем; листва вся сквозила, пронизанная и как бы омытая
светом.
     Затем все снова погрузилось во мрак. Поистине это была странная
картина. Что делали в лесу эти бродяги? Зачем они развели костер в такую
жаркую ночь?
     Мой сосед поглядел на часы и сказал:
   - Ровно полночь, сударь! Мы видели странное зрелище.
     Я согласился, и мы разговорились, стараясь угадать, кто же были эти
люди: преступники, уничтожавшие следы злодеяния, или знахари, готовившие
волшебное зелье? Не зажигают же такой костер в лесу летом в полночь, чтобы
сварить похлебку. Что же они делали?
     Мой сосед оказался общительным. Это был старик, род занятий которого я
никак не мог определить. Без сомнения, большой оригинал, человек очень
образованный, но как будто со странностями.
     Впрочем, разве скажешь, кто мудр, а кто безумен в этой жизни, где
рассудок часто следовало бы назвать глупостью, а безумие - гениальностью?
     Он заговорил:
   - Я доволен, что увидел это. В течение нескольких минут я испытывал
давно исчезнувшее ощущение.
     Какой жуткой была, должно быть, земля в те времена, когда она хранила
столько тайн!
     По мере того как с неведомого срывают покровы, воображение людей
истощается. Не находите ли вы, сударь, что ночь опустела и мрак стал
довольно скучным с тех пор, как исчезли призраки?
     Говорят: нет больше ничего фантастического, забыты суеверия, все
необъяснимое стало объяснимым. Сверхъестественное иссыхает, как озеро, из
которого отводят каналом воду; наука день за днем отодвигает границы
чудесного.
     Но я, милостивый государь, принадлежу к старому поколению, которому
нравится верить. Я принадлежу к наивному старому поколению, к тому
поколению, которое привыкло не понимать, не знать, не доискиваться причин;
оно примирилось с тем, что его окружают тайны, и отвергает простые, ясные
истины.
     Да, сударь, наша фантазия оскудела с тех пор, как перестали верить в
невидимое, теперь мир кажется нам покинутым, пустым и голым. Исчезли
верования, делавшие его поэтичным.
     Когда я выхожу ночью, мне так и хочется вздрогнуть от страха, от того
жуткого страха, который заставляет старух, проходящих мимо кладбищенской
ограды, креститься, а суеверных людей - убегать от причудливых болотных
туманов и капризных блуждающих огней! Как мне хотелось бы верить во
что-нибудь таинственное, устрашающее, что как будто проносится во мраке...
     Каким угрюмым, пугающим должен был казаться вечерний сумрак в те
времена, когда его населяли выдуманные, неведомые существа, блуждающие,
злобные, способные принять любой образ! Страх перед ними леденил сердце, их
тайная власть выходила за пределы нашего разума, избежать их было
невозможно.
     Вместе со сверхъестественным с лица земли исчез и настоящий страх, ибо
по-настоящему боишься лишь того, чего не понимаешь. Видимая опасность может
взволновать, встревожить, испугать. Но что это по сравнению с той дрожью
ужаса, которая охватывает вас при мысли о встрече с блуждающим призраком,
об объятиях мертвеца, о появлении одного из чудовищ, порожденных напуганной
фантазией людей? Мрак
 кажется мне уже не таким темным с тех пор, как он стал пуст.
     Вот вам доказательство: если бы мы сейчас очутились одни в этом лесу,
то нас больше тревожила бы мысль об этих странных людях, только что
виденных нами у костра, чем страх перед какой-нибудь реальной опасностью.
     Он повторил:
   - По-настоящему боишься только того, чего не понимаешь.

    И вдруг я вспомнил историю, которую как-то в воскресенье у Гюстава
Флобера рассказал нам Тургенев.
     Не знаю, записана ли она им или нет. Никто лучше великого русского
писателя не умел пробудить в душе трепет перед неведомым, показать в
причудливом таинственном рассказе целый мир пугающих, непонятных образов.
     Он умел внушить нам безотчетный страх перед незримым, боязнь
неизвестного, которое притаилось за стеной, за дверью, за видимой жизнью.
Он озарял наше сознание внезапными проблесками света, отчего страх только
возрастал.
     Порою, слушая его, мы постигали смысл странных совпадений, неожиданных
стечений обстоятельств, на вид случайных, но на самом деле руководимых
какой-то скрытой, тайной волей. Общение с ним помогало найти незаметную
нить, таинственным образом ведущую нас сквозь жизнь, как сквозь смутный
сон, смысл которого все время ускользает от нас.
     Он не вторгался смело в область сверхъестественного, как Эдгар По или
Гофман, в его простых рассказах жуткое и непонятное сплетались в одно.
     В тот день он тоже сказал: "Боишься по-настоящему лишь того, чего не
понимаешь".
     Он сидел или скорее лежал в глубоком кресле; руки его свисали, ноги
были вытянуты; седые волосы и борода, струившаяся серебристым потоком,
придавали ему вид бога-отца или овидиевского речного божества.
     Он говорил медленно, несколько лениво, - что сообщало его речи особую
прелесть, - чуть-чуть запинаясь, как будто с трудом подбирая слова, но это
только подчеркивало точность и красочность его выражений. Светлые, широко
раскрытые глаза отражали, словно глаза ребенка, все движения его мысли.
     Вот что он нам рассказал.
     Будучи еще молодым, он как-то охотился в русском лесу. Он бродил весь
день и к вечеру вышел на берег тихой речки.
     Она струилась под сенью деревьев, вся заросшая травой, глубокая,
холодная, чистая.
     Охотника охватило непреодолимое желание окунуться в эту прозрачную
воду. Раздевшись, он бросился в нее.
     Он был высокого роста, силен, крепок и хорошо плавал.
     Он спокойно отдался на волю течения, которое тихо его уносило. Травы и
корни задевали тело, и легкое прикосновение стеблей было приятно.
     Вдруг чья-то рука дотронулась до его плеча.
     Он быстро обернулся и увидел страшное существо, которое разглядывало
его с жадным любопытством.
     Оно было похоже не то на женщину, не то на обезьяну. У него было
широкое морщинистое гримасничающее и смеющееся лицо. Что-то неописуемое -
два каких-то мешка, очевидно, груди, болтались спереди; длинные спутанные
волосы, порыжевшие от солнца, обрамляли лицо и развевались за спиной.
     Тургенев почувствовал дикий страх, леденящий страх перед
сверхъестественным.
     Не раздумывая, не пытаясь понять, осмыслить, что это такое, он изо
всех сил поплыл к берегу. Но чудовище плыло еще быстрее и с радостным
визгом касалось его шеи, спины и ног. Наконец молодой человек, обезумевший
от страха, добрался до берега и со всех ног пустился бежать по лесу, бросив
одежду и ружье.
     Страшное существо последовало за ним; оно бежало так же быстро и
по-прежнему взвизгивало.
     Обессиленный беглец - ноги у него подкашивались от ужаса - уже готов
был свалиться, когда прибежал вооруженный кнутом мальчик, пасший стадо коз.
Он стал хлестать отвратительного человекоподобного зверя, который пустился
наутек, крича от боли. Вскоре это существо, похожее на самку гориллы,
исчезло в зарослях.
     Оказалось, что это была сумасшедшая, жившая в лесу уже свыше тридцати
лет; ее кормили пастухи. Половину своей жизни она проводила, плавая в речке.
     И великий русский писатель добавил:
   - Никогда в жизни я так не пугался, потому что не мог понять, что это
было за чудовище.

    Мой спутник, которому я рассказал это приключение, согласился:
   - Да, боишься только того, чего не понимаешь. Дикую судорогу души,
называемую ужасом, испытываешь лишь тогда, когда к испугу примешивается
суеверный страх, свойственный людям минувших столетий. Я ощутил этот ужас
во всей его полноте, и притом из-за такого пустяка, из-за такой чепухи, что
мне стыдно об этом и рассказывать.
     Я путешествовал по Бретани, пешком, один. Я уже обошел Финистер,
пустынные обнаженные ланды, где растет лишь терновник вокруг огромных
камней, священных и часто посещаемых. Накануне я побывал на угрюмом мысе
Раз, оконечности Старого света, о которую непрерывно разбиваются волны
Атлантики и Ламанша, и мой ум был полон прочитанными или услышанными
легендами и сказаниями об этой стране преданий и суеверий.
     Я шел ночью из Пенмарша в Пон-л'Аббе. Знаете ли вы Пенмарш? Это
плоский, отлогий берег, такой низкий, что кажется ниже уровня моря. Море
видно отовсюду, седое, грозное; оно усеяно рифами, покрытыми пеной, как
пасти разъяренных зверей.
     Я поужинал в рыбацкой харчевне и шел теперь прямой дорогой,
пролегавшей по ландам. Было очень темно.
     Время от времени попадались высокие друидические камни, похожие на
призраки, следившие за мною, и мало-помалу в мое сердце закрадывался
смутный страх. Чего я боялся? Я не знал и сам. Бывают вечера, когда
кажется, что тебя обступают духи, когда душа беспричинно трепещет, а сердце
бьется сильнее от непонятного страха перед чем-то необъяснимым, об
исчезновении которого из нашей жизни я сожалею.
     Путь казался мне долгим, нескончаемо долгим. Дорога была пустынна.
     Ни звука, только плеск волн за спиной. Иногда этот монотонный грозный
шум казался близким, таким близким, как если бы волны, увенчанные пенистыми
гребнями, преследовали меня по пятам, катясь по равнине; и я испытывал
желание помчаться со всех ног, спасаясь от них.
     Ветер дул порывами, свистя в терновых кустах. И хоть я шел очень
быстро, мне было холодно, противный холодок страха пробегал по рукам и
ногам.
     О, как хотелось кого-нибудь встретить!
     Стало так темно, что я с трудом различал дорогу.
     Вдруг послышался далеко впереди стук колес. Я решил: "Ага, повозка!"
Затем все смолкло.
     Через минуту тот же звук раздался ясно и теперь уже ближе.
     Правда, огней не было видно, но я подумал: "Они ездят без фонарей, и
это не удивительно в таком захолустье".
     Шум то затихал, то возобновлялся. Он был слишком слаб для телеги; к
тому же я не слышал звука копыт; это меня удивило, так как ночь была очень
тихая.
     Я старался угадать: что бы это могло быть?
     Звуки приближались быстро, очень быстро. Но слышался только стук
колес: ни шагов, ни звяканья подков - ничего. Что же это такое?
     Теперь шум был совсем близко. В порыве инстинктивного страха я
бросился в канаву и увидел, как мимо прокатилась... тележка. Она двигалась
сама собой... никто ее не толкал. Да, тележка... совершенно одна...
     Сердце у меня забилось так сильно, что я опустился на траву и долго
слушал стук колес, удалявшихся по направлению к морю. Я не решался ни
подняться, ни идти, ни даже шевельнуться. Если бы она вернулась и стала
преследовать меня, я бы умер от страха!
     Я не скоро пришел в себя, очень не скоро. И в течение остального пути
меня томил такой страх, что от малейшего шороха дыхание у меня прерывалось.
     Ну, не глупо ли? А как я испугался! Позднее, думая об этом, я понял,
что тележку, без сомнения, толкал босой ребенок, а я искал человеческую
голову на обычной высоте.
     Вы понимаете, когда в душу уже закрался страх перед
сверхъестественным... так страшно увидеть тележку, которая катится сама
собой...какая жуть!
     Он помолчал, затем продолжал:
   - Знаете ли, сударь, мы присутствуем при любопытном и ужасном зрелище -
вторжении холеры.
     Слышите запах карболки, которым пропитаны вагоны? Это значит, что
холера близка.
     Побывать бы сейчас в Тулоне! Ясно чувствуется, что она там. И вовсе не
от страха перед болезнью обезумели люди. Холера - нечто иное, это
Невидимка, это бич древних времен, что-то вроде злого духа, возвращение
которого и удивляет и ужасает нас, ибо он явился из глубины минувших
столетий.
     Мне смешны доктора с их микробами. Не эти козявки так пугают людей,
что они готовы прыгать из окон, а Холера - непонятная, ужасная гостья,
пришедшая с Востока.
     Поезжайте в Тулон: там на улицах пляшут.
     Зачем плясать в дни смерти? На равнине вокруг города зажигают
фейерверк, все горит огнями; в местах общественных гуляний оркестры играют
веселые мотивы.
     Зачем все эти безумства?
     Потому что Она здесь, и люди бравируют своим отношением - не к
микробам, а к ней, к Холере, хотят казаться бесстрашными, как перед лицом
врага, скрывающегося, подстерегающего. Вот почему танцуют, смеются, кричат,
зажигают огни, играют вальсы - все из-за этого несущего смерть злого духа,
чье незримое грозное присутствие ощутимо повсюду. Холера подобна одному из
тех гениев зла, которых заклинали в древности языческие жрецы.



   Ги де Мопассан.
   Рука

    Все окружили судебного следователя, г-на Бермютье, излагавшего свое
мнение о таинственном происшествии в Сен-Клу. Уже целый месяц это
необъяснимое преступление волновало Париж. Никто ничего не понимал.
     Г-н Бермютье стоял, прислонившись к камину, и говорил об этом деле,
приводя одно за другим доказательства, обсуждая различные мнения, но не
делая никаких выводов.
     Несколько женщин поднялись с места и подошли ближе, не сводя взгляда с
выбритых губ судебного чиновника, произносивших важные, веские слова. Дамы
содрогались, трепетали от мучительного любопытства, страха и ненасытной
потребности ужасного, которая владеет женской душой и терзает ее, как
чувство голода.
     Когда наступило минутное молчание, одна из слушательниц, самая
бледная, произнесла:
   - Это ужасно. Это граничит с чем-то сверхъестественным. Здесь никогда и
ничего не узнают.
     Судейский чиновник повернулся к ней:
   - Да, сударыня, весьма вероятно, что никто ничего не узнает. Однако
слово "сверхъестественное", которое вы употребили, тут совсем ни при чем.
Мы столкнулись с преступлением, очень ловко задуманным, очень ловко
приведенным в исполнение и так умело окутанным тайной, что мы не можем
постигнуть загадочных обстоятельств, при которых оно совершилось. Но мне
однажды пришлось вести такое дело, в которое как будто действительно
замешалось что-то фантастическое. Это дело пришлось, впрочем, бросить из-за
полной невозможности внести в него какую-либо ясность.
     Несколько женщин произнесли одновременно и так быстро, что их голоса
слились:
   - Ах, расскажите нам об этом.
     Г-н Бермютье важно улыбнулся, как подобает улыбаться судебному
следователю, и продолжал:
   - Не подумайте, однако, что я сам, хоть на минуту, мог предположить
участие в этом деле чего-то сверхъестественного. Я верю только в реальные
объяснения. Поэтому будет гораздо лучше, если мы вместо слова
"сверхъестественное" употребим для обозначения того, что для нас непонятно,
просто слово "необъяснимое". Во всяком случае, в деле, о котором я
собираюсь вам рассказать, меня взволновали прежде всего побочные
обстоятельства, обстоятельства подготовки преступления.
     Вот как это произошло.
     Я был тогда судебным следователем в Аяччо, маленьком, белоснежном
городке, дремлющем на берегу чудесного залива, у подножия высоких гор. Чаще
всего мне приходилось там вести следствие по делам вендетты. Попадались
замечательные дела, драматичные до последней степени, жестокие,
героические. Мы встречаемся там с самыми поразительными случаями мести,
какие только можно себе представить, с вековой ненавистью, по временам
затихающей, но никогда не угасающей совершенно, с отвратительными
хитростями, с убийствами, похожими то на бойню, то на подвиг. Целых два
года я только и слышал, что о цене крови, об этом ужасном корсиканском
предрассудке, заставляющем мстить за всякое оскорбление и самому виновнику,
и всем его потомкам и близким. Я сталкивался с убийством стариков, детей,
дальних родственников, и голова у меня была полна таких происшествий.
     Однажды я узнал, что какой-то англичанин снял на несколько лет
маленькую виллу, расположенную в глубине залива. Он привез с собою
лакея-француза, наняв его по дороге, в Марселе.
     Вскоре этот странный человек, который жил в полном одиночестве и
выходил из дома только на охоту и на рыбную ловлю, привлек общее внимание.
Он ни с кем не разговаривал, никогда не показывался в городе и каждое утро
час или два упражнялся в стрельбе из пистолета и из карабина.
     Вокруг него создавались легенды. Говорили, что это какое-то
высокопоставленное лицо, бежавшее со своей родины по политическим причинам,
затем стали утверждать, что он скрывается, совершив страшное преступление.
Даже приводили ужасающие обстоятельства этого преступления.
     По обязанности судебного следователя я счел нужным навести справки об
этом человеке, но так ничего и не узнал. Он называл себя сэром Джоном
Роуэллом.
     Я ограничился поэтому тщательным наблюдением, но, по правде говоря, за
ним не было замечено ничего подозрительного.
     Однако, поскольку толки о нем не умолкали, а, наоборот, росли,
ширились, я решил попробовать лично повидаться с иностранцем и для этого
начал регулярно охотиться неподалеку от его владения.
     Я долго ждал благоприятного случая. Он представился, наконец, когда я
подстрелил куропатку под самым носом у англичанина. Собака принесла мне
дичь, но я тотчас же извинился за свою невежливость и попросил сэра Джона
Роуэлла принять убитую птицу.
     Это был очень высокий, широкоплечий человек, с рыжей шевелюрой и рыжей
бородой, - нечто вроде смирного и воспитанного Геркулеса. В нем совсем не
было так называемой британской чопорности; за мою деликатность он горячо
поблагодарил меня по-французски, но с сильным английским акцентом. В
течение месяца мне случилось разговаривать с ним пять или шесть раз.
     Как-то вечером, проходя мимо его виллы, я заметил, что он курит трубку
в саду, сидя верхом на стуле. Я поклонился, и он пригласил меня зайти
выпить стакан пива. Я не заставил себя просить.
     Он принял меня с педантичной английской любезностью, расхваливал
Францию и Корсику и заявил, что очень любит "этот страна и эта берег".
     Тогда я чрезвычайно осторожно и с видом живейшего участия задал ему
несколько вопросов о его жизни, о его намерениях. Он отвечал без всякого
замешательства и сообщил, что много путешествовал по Африке, по Индии и
Америке. Он добавил со смехом:
   - У меня был много приключений. О, yes!
     Затем я перевел разговор на охоту, и он поведал мне немало
интереснейших подробностей об охоте на бегемота, на тигра, на слона и даже
на гориллу. Я сказал:
   - Какие это опасные животные!
     Он улыбнулся.
   - О, нет! Самый скверный животное это есть человек.
     И он рассмеялся довольным смехом здоровяка-англичанина.
   - Я много охотился на человек тоже.
     Потом он заговорил об оружии и предложил зайти в дом посмотреть ружья
разных систем.
     Его гостиная была затянута черным шелком, расшитым золотом. Большие
желтые цветы, разбросанные по черной материи, сверкали, как пламя.
     Он объявил:
   - Это есть японская материя.
     Но тут мое внимание привлек странный предмет, висевший посредине
самого большого панно. На квадрате красного бархата выделялось что-то
темное. Я подошел ближе: это была рука, человеческая рука. Не рука скелета,
белая и чистая, но черная, высохшая рука, с желтыми ногтями, с обнаженными
мускулами и следами запекшейся крови, похожей на грязь, причем кости были
обрублены посередине предплечья как бы ударом топора.
     Вокруг запястья обвилась толстая железная цепь, заклепанная, запаянная
на этой грязной руке, которую она приковала к стене с помощью кольца,
достаточно прочного, чтобы удержать даже слона.
     Я спросил:
   - Что это такое?
   - Это был моя лучший враг. Он приехал из Америка. Рука был рассечен
саблей, и его кожа сорван острым камнем, и он сушен на солнце один недель.
А-о! Это есть очень хорошо для меня эта рука.
     Я прикоснулся к этому обрубку человеческого тела, принадлежащему,
должно быть, какому-то великану. Неимоверно длинные пальцы держались на
огромных сухожилиях, и на них еще висели лоскутья кожи. На эту ободранную
руку было страшно смотреть, и, естественно, она вызывала мысль о какой-то
мести дикаря.
     Я сказал:
   - Этот человек был, наверное, очень силен.
     Англичанин скромно ответил:
   - А-о! Yes. Но я был более сильный, чем он. Я надел на него эта цепь,
чтобы держать.
     Я подумал, что он шутит, и сказал:
   - Но теперь цепь не нужна, рука никуда не убежит.
     Сэр Джон Роуэлл серьезно ответил:
   - Она всегда хочет уходить. Эта цепь есть необходимая.
     Я пристально взглянул на собеседника, спрашивая себя:
    "Что это - сумасшедший или зубоскал?"
     Но его лицо оставалось непроницаемо спокойным и любезным. Я заговорил
о другом и начал расхваливать ружья.
     Я заметил, однако, что на столе и на этажерке лежало три заряженных
револьвера, точно этот человек жил в постоянном страхе, ожидая нападения.
     Я заходил к нему еще несколько раз. Потом перестал бывать. Все
привыкли к его присутствию и уже относились к нему с полнейшим равнодушием.
     Прошел целый год. И вот однажды утром, в конце ноября, слуга разбудил
меня и сообщил, что сэра Джона Роуэлла ночью убили. Через полчаса я уже
входил в дом англичанина вместе с главным полицейским комиссаром и
жандармским капитаном. Растерянный лакей в отчаянии плакал, сидя перед
дверью. Сперва я заподозрил этого человека, но он был невиновен.

    Преступника так и не удалось найти.
     Войдя в гостиную сэра Джона, я сразу же увидел труп, лежавший на спине
посреди комнаты.
     Жилет был разодран, один рукав оторван совсем; все свидетельствовало,
что тут происходила ужасная борьба.
     Англичанина задушили! Его почерневшее, раздувшееся и страшное лицо
выражало безмерный ужас, стиснутые зубы что-то сжимали, а шея, на которой
виднелось пять небольших ран, как будто нанесенных железными остриями, была
вся в крови.
     Вскоре к нам присоединился врач. Он долго рассматривал отпечатки
пальцев на теле и произнес странную фразу:
   - Можно подумать, что его задушил скелет.
     Дрожь пробежала у меня по спине, и я взглянул на стену, где когда-то
видел ужасную руку с ободранной кожей. Ее там больше не было. Висела только
разорванная цепь.
     Тогда я наклонился над мертвецом и увидел в его сведенном рту один из
пальцев этой исчезнувшей руки, который он отгрыз или, вернее, перепилил
зубами как раз на втором суставе.
     Затем началось следствие. Оно ничего не дало. Не были взломаны ни
двери, ни окна, ни столы, ни шкафы. Обе сторожевые собаки не просыпались.
     Вот в нескольких словах показания лакея.
     В течение последнего месяца его хозяин казался взволнованным. Он
получал много писем и сжигал их.
 Часто он брал хлыст и в ярости, чуть ли не безумной, неистово бил им эту
иссохшую руку, прикованную к стене и неизвестно как исчезнувшую в самый
момент преступления.
     Он ложился очень поздно и тщательно запирался. Оружие всегда было у
него наготове. Нередко он громко разговаривал по ночам, словно с кем-то
ссорился.
     Но как раз в эту ночь у пего в спальне не было никакого шума, и только
утром, открывая окна, слуга нашел сэра Джона убитым. У него не было
подозрений ни на кого.
     Я сообщил судейским чиновникам и полиции то, что знал о покойном, и на
всем острове произвели тщательные розыски. Однако ничего не нашли.
     Но вот однажды ночью, месяца через три после преступления, у меня был
страшный кошмар. Мне казалось, что я вижу эту ужасную руку, вижу, как она
бежит по моим занавескам, по моим стенам, словно скорпион или паук. Три
раза я просыпался, три раза засыпал снова, и три раза я видел, что этот
отвратительный обрубок бегает в моей комнате, шевеля пальцами, как лапками.
     На следующий день мне принесли эту руку, найденную на могиле сэра
Джона Роуэлла, которого похоронили на кладбище в Аяччо, так как не могли
разыскать его родственников. Указательного пальца на руке не хватало.
     Вот, сударыни, и вся история. Больше я ничего не знаю.

    Ошеломленные женщины были бледны и дрожали. Одна из них воскликнула:
   - Но ведь это не развязка и не объяснение! Мы не будем спать, если вы
нам не Скажете, что же там, по вашему мнению, произошло.
     Чиновник улыбнулся и сказал серьезно:
   - О, сударыни, я могу только испортить ваши страшные видения. Я
просто-напросто думаю, что законный владелец руки не умер, что он явился за
нею и отнял ее единственной оставшейся у него рукой. Но как он это сделал,
этого я не мог дознаться. Это своего рода вендетта.
     Одна из женщин пробормотала:
   - Нет, быть этого не может, тут что-нибудь не так.
     А судебный следователь, улыбаясь, заключил:
   - Я же говорил вам, что мое объяснение вас не удовлетворит.



   Ги де Мопассан.
   Кто знает?

    I
     Боже мой! Боже мой! Итак, я, наконец, запишу все, что со мной
случилось! Но удастся ли мне сделать это? Решусь ли я? Это так странно, так
невероятно, так непонятно, так безумно!
     Если бы я не был уверен в том, что действительно видел все это, не был
уверен, что в моих рассуждениях нет никакой путаницы, в моих восприятиях -
никакой ошибки, в неумолимой последовательности моих наблюдений - никаких
пробелов, то я считал бы себя просто-напросто жертвой галлюцинации,
игралищем странных видений. Но, в конце концов, кто знает?
     Сейчас я нахожусь в лечебнице, но я пришел сюда добровольно, из
осторожности, из страха. Мою историю знает только один человек на земле.
Здешний врач. Я ее запишу. Сам не знаю зачем. Затем, чтобы отделаться от
нее,  потому что она душит меня, как невыносимый кошмар.
     Вот она.
     Я всегда был человеком одиноким, мечтателем, чем-то вроде
философа-отшельника; я был доброжелателен, всегда довольствовался малым, не
сердился на людей и не досадовал на бога. Жил я всегда один, чувствуя в
присутствии других какое-то стеснение. Чем объяснить это? Не знаю. Я не
отказываюсь встречаться со знакомыми, беседовать и обедать с друзьями, но
когда я ощущаю их присутствие слишком долго, то даже самые близкие из них
утомляют меня, надоедают, раздражают, и я начинаю испытывать все растущее,
мучительное желание, чтобы они ушли или уйти самому, остаться в одиночестве.
     Это желание - больше, чем потребность; это настоятельная
необходимость. И если бы присутствие людей, среди которых я нахожусь,
затянулось, если бы мне пришлось в течение долгого времени не то чтобы
выслушивать их разговоры, но хотя бы только слышать их голос, то со мной,
несомненно, случилась бы какая-нибудь беда. Какая именно? Ах, кто знает!
Может быть, простой обморок? Да, возможно.
     Я так люблю одиночество, что даже не переношу, чтобы другие люди спали
под одной кровлей со мною; я не могу жить в Париже, для меня это
беспрестанная агония. Я умираю духовно, но и мое тело и мои нервы тоже
страдают от этой бесконечной толпы, которая кишит, живет вокруг меня, даже
когда спит. Ах, сон других людей для меня еще тягостнее, чем их разговоры.
И я совершенно не отдыхаю, когда чувствую, когда знаю, ощущаю за стеной
чужую жизнь, прерванную этим регулярным затмением сознания.
     Почему я такой? Кто знает! Причина, быть может, очень проста: я
слишком быстро утомляюсь от всего того, что происходит вне меня. И таких
людей вовсе не мало.
     На земле существует две породы людей. Те, кто нуждается в других, кого
другие развлекают и занимают, кому они дают отдых и кого одиночество
изнуряет, истощает, опустошает, как подъем на ужасный ледник или переход
через пустыню. Другие - те, кого люди, наоборот, утомляют, раздражают,
стесняют, подавляют, тогда как одиночество успокаивает их и дает им отдых
благодаря независимому и прихотливому полету мысли.
     Словом, это обычное психическое явление. Одни наделены даром жизни
внешней, другие - жизни внутренней. У меня внешнее внимание длится очень
недолго и быстро исчерпывается, и как только наступает его предел, во всем
моем теле и в моем сознании появляется ощущение тяжелого недомогания.
     В силу этого я привязываюсь и всегда очень был привязан к вещам
неодушевленным; для меня они получали значение живых существ, и дом мой
превращался в мир, где я жил уединенной и деятельной жизнью среди вещей,
мебели, привычных безделушек, радовавших мой взор, как дружеские лица. Я
постепенно наполнял, украшал ими дом и среди них чувствовал себя довольным,
удовлетворенным, счастливым, словно в объятиях милой женщины, привычные
ласки которой сделались для меня спокойной и сладостной потребностью.
     Я выстроил этот дом в прекрасном саду, отделявшем его от дороги; стоял
он у заставы города, и в этом городе я мог, когда захочу, найти общество, в
котором иногда испытывал необходимость. Все мои слуги спали в отдельном
домике, в глубине огорода, окруженного высокой стеной. В тишине моего
затерянного, спрятанного жилища, утопавшего среди листвы больших деревьев
темный покров ночи был для меня так приятен, так полон покоя, что каждый
вечер я часами медлил лечь в постель, чтобы подольше насладиться всем этим.
     В тот день в городском театре давали "Сигурда". Я впервые слышал эту
прекрасную феерическую музыкальную драму и получил большое удовольствие.
     Домой я возвращался пешком, быстрыми шагами. В ушах еще звучала
музыка, перед глазами носились прекрасные видения. Ночь стояла
черная-черная, такая черная, что я еле различал большую дорогу и несколько
раз чуть не свалился в канаву. От заставы до моего дома было около
километра, а может быть, немного больше, минут двадцать спокойной ходьбы.
Был час ночи, час или половина второго; небо постепенно светлело, и,
наконец, появился месяц, грустный месяц последней четверти. Месяц первой
четверти, тот, что встает в четыре-пять часов вечера, - веселый, светлый,
серебристый, а убывающий, встающий после полуночи, - красноватый, мрачный и
тревожный: настоящий месяц шабаша. Это, должно быть, знают все любители
ночных прогулок. Молодой месяц, хотя бы тонкий, как ниточка, отбрасывает
свет слабый, но веселый, радующий сердце и рисующий на земле отчетливые
тени; на ущербе же он излучает свет мертвенный, такой тусклый, что теней
почти не получается.
     Я завидел вдали темную массу своего сада, и, не знаю почему, мне стало
как-то не по себе при мысли, что надо войти туда. Я замедлил шаг. Было
очень тепло. Большая купа деревьев казалась усыпальницей, где погребен мой
дом.
     Я открыл калитку и вошел в длинную аллею сикомор; она вела к подъезду,
и ветви, сомкнувшись над головой, образовали как бы высокий туннель; он
прорезал темные массивы зелени и огибал газоны с цветочными клумбами,
которые казались в сумраке овальными пятнами неразличимых оттенков.
     Когда я приблизился к дому, странное смущение охватило меня. Я
остановился. Ничего не было слышно. Даже ветерок не шумел в листве. "Что
это со мной?" - подумал я. Целых десять лет возвращался я домой таким
образом и ни разу не испытывал ни малейшего беспокойства. Я не боялся.
Никогда я не боялся ночи. Вид человека, какого-нибудь вора, грабителя,
сразу привел бы меня в бешенство, и я, не колеблясь, бросился бы на него. К
тому же я был вооружен. Со мной был револьвер. Но я к нему не прикасался,
желая побороть в себе зарождавшееся ощущение страха.
     Что это было? Предчувствие? Таинственное предчувствие, овладевающее
человеком, когда ему предстоит увидеть необъяснимое? Возможно. Кто знает?
     По мере того как я подвигался вперед, меня начинала охватывать дрожь,
и когда я подошел к стене, к закрытым ставням большого дома, я
почувствовал, что, прежде чем открыть дверь и войти, мне придется подождать
несколько минут. Тогда я сел на скамью под окнами гостиной. Я сидел, слегка
вздрагивая, прислонившись головой к стене и глядя на тени деревьев. В эти
первые мгновения я не заметил кругом ничего особенного. В ушах у меня стоял
какой-то шум, но это со мной бывает часто: иногда мне кажется, будто я
слышу грохот поездов, звон колокола, топот толпы.
     Но вскоре этот звук стал отчетливее, яснее, понятнее. Я ошибся. То не
был обычный гул крови в жилах, от которого у меня начинался шум в ушах, это
были какие-то особые, хотя и смутные шорохи, несомненно, исходившие из
моего дома.
     Я слышал сквозь стены это непрерывное постукивание, - и то был скорее
шелест, чем шум, непонятное перемещение массы вещей, словно кто-то
потихоньку толкал, сдвигал, переставлял, перетаскивал всю мою мебель.
     О, я еще довольно долго сомневался в верности своего слуха. Но,
приникнув ухом к ставню, чтобы как следует вслушаться в странное движение,
происходившее в доме, я уверился, убедился, что там делается что-то
особенное и непонятное. Я не боялся, но был... как бы это определить?.. был
изумлен. Заряжать револьвер я не стал, догадавшись - и правильно, - что в
этом нет никакой надобности. Я ждал.
     Я ждал долго и не мог ни на что решиться. Ум мой был ясен, но отчаянно
возбужден. Я ждал стоя и все прислушивался к нараставшему шуму; временами
он доходил до какого-то яростного напряжения, так что казалось, будто
слышишь рев нетерпения, гнева, непонятного возмущения.
     И вдруг мне стало стыдно своей трусости: я выхватил связку ключей,
выбрал нужный ключ, вложил в скважину, дважды повернул его и изо всей силы
толкнул дверь, так что она ударилась в стену.
     Удар прогремел, как ружейный выстрел, и этому выстрелу ответил
ужасающий грохот по всему дому, сверху донизу. Это было так неожиданно, так
страшно, так оглушительно, что я отступил на несколько шагов и вынул из
кобуры револьвер, хотя по-прежнему чувствовал всю его бесполезность.
     Я подождал еще - о, очень недолго! Теперь я уже различал какой-то
необычайный топот по ступенькам лестницы, по паркету, по коврам, топот не
подошв, не людских башмаков, а костылей, деревянных и железных костылей:
железные костыли гремели, как цимбалы. И вдруг я увидел на пороге, в
дверях, кресло - мое большое кресло для чтения, вразвалку выходившее из
дому. И оно проследовало по саду. За ним потянулись кресла из моей
гостиной, потом, словно крокодилы, проползли на коротеньких лапках
низенькие канапе, потом проскакали, словно козы, все мои стулья, а за ними
трусили кроликами табуретки.
     О, какое волнение! Я проскользнул в гущу деревьев и присел там на
корточки, не отрывая глаз от этого шествия своей мебели: ведь она уходила
вся, вещь за вещью, то медленно, то быстро, смотря по росту и весу. Мой
рояль, мой большой рояль, проскакал галопом, словно взбесившийся конь, и
музыка гудела в его чреве; словно муравьи, спешили по песку мелкие
предметы: щетки, хрусталь, бокалы, - и лунные лучи блестели на них, как
светляки. Ткани ползли, растекаясь лужами, наподобие каракатиц. Я увидел и
свой письменный стол, редкостную вещь прошлого века; в нем лежали все
полученные мною письма, вся история моего сердца, старая история, так
выстраданная мной! И фотографии тоже были в нем.
     И вдруг я перестал бояться, я бросился и схватил его, как хватают
вора, как хватают убегающую женщину; но он двигался с непреодолимой силой,
и, несмотря на все старания, несмотря на весь свой гнев, я не мог даже
замедлить его ход. Отчаянно сопротивляясь этой ужасающей силе, я упал на
землю. И он потащил, повлек меня по песку, и вещи, шедшие позади, уже
начинали наступать на меня, ушибая, разбивая мне ноги; а когда я разжал
руки, эти вещи прошли по моему телу, как кавалерийская часть проносится во
время атаки по выбитому из седла солдату.
     Наконец, обезумев от страха, я все-таки уполз с большой аллеи... и
снова притаился под деревьями; оттуда я увидел, как уходят мельчайшие вещи,
самые маленькие, самые скромные, - те, которых я почти не знал, но которые
принадлежали мне.
     И затем вдали, в своей квартире, отныне гулкой, как все пустые дома, я
услышал страшное хлопанье дверей. Они хлопали по всему дому сверху донизу,
пока, наконец, не закрылась последней входная - та, которую я сам, безумец,
открыл для этого бегства вещей. И тогда я тоже пустился в бегство. Я убежал
в город, и только на его улицах я успокоился, встречая запоздалых прохожих.
Я позвонил у дверей гостиницы, где меня знали, кое-как руками почистил
одежду, стряхнув с нее пыль, и рассказал, будто потерял связку ключей, в
том числе и ключ от огорода, где спали в домике мои люди, - спали за
стеной, охранявшей мои фрукты и овощи от ночных воров.
     Я зарылся с головой в постель. Но заснуть не мог и, слушая биение
своего сердца, ждал утра. Я уже распорядился, чтобы моих людей
предуведомили еще до восхода солнца, и в семь часов утра ко мне постучался
камердинер.
     На нем лица не было.
   - Сегодня ночью, сударь, случилось большое несчастье, - сказал он.
   - Что такое?
   - Украдена вся ваша обстановка, сударь. Вся, вся до последней мелочи.
     Это сообщение обрадовало меня. Почему? Кто знает! Я отлично владел
собою, был уверен, что скрою все, никому ничего не скажу о том, что я
видел, утаю все это, похороню в своей памяти, как страшнуютайну. Я ответил:
   - Так это те самые воры, которые украли у меня ключи. Надо немедленно
сообщить в полицию. Я сейчас же встану, и мы пойдем вместе.
     Следствие длилось пять месяцев. Ничего не было открыто, не нашли ни
одной, самой маленькой моей безделушки, ни малейшего следа воров. Ах, черт!
Если бы я сказал то, что было мне известно... если бы я это сказал... да
они бы меня посадили под замок! Меня! Не воров, а того человека, который
мог видеть подобное!
     О, я умел молчать! Но обставлять дом заново я не стал. Совершенно
лишнее. Все началось бы снова. Я не хотел возвращаться в этот дом. И не
вернулся. Больше я его не видел.
     Я уехал в Париж, остановился в гостинице и посоветовался с врачами
относительно состояния своих нервов; после той страшной ночи оно начало
беспокоить меня.
     Врачи предписали мне путешествие.

    II
     Я последовал их совету. Я начал с поездки в Италию. Южное солнце
принесло мне пользу. На протяжении полугода я странствовал из Генуи в
Венецию, из Венеции во Флоренцию, из Флоренции в Рим, из Рима в Неаполь.
Потом я прокатился по Сицилии, замечательной своею природой и памятниками -
реликвиями, оставшимися от греков и норманнов. Я проехал по Африке, мирно
пересек эту огромную желтую безжизненную пустыню, где бродят верблюды,
газели и кочевники-арабы, где в легком и прозрачном воздухе ни днем, ни
ночью вас не преследует никакое наваждение.
     Затем я вернулся во Францию через Марсель, и, несмотря на всю
провансальскую веселость, сравнительно слабая яркость неба уже опечалила
меня. Вернувшись на родной материк, я испытал своеобразное ощущение, какое
бывает у больного, когда он считает себя выздоровевшим и вдруг глухая боль
говорит ему, что очаг недуга не уничтожен.
     Я снова поехал в Париж. Через месяц мне там надоело. Была осень, и мне
захотелось до наступления зимы проехаться по Нормандии, где я никогда не
бывал.
     Начал я, разумеется, с Руана и целую неделю, развлекаясь, восхищаясь,
восторгаясь, бродил по этому средневековому городу, по этому изумительному
музею необыкновенных памятников готики.
     И вот однажды, около четырех часов дня, я забрел на какую-то
невероятную улицу, где протекает черная, как чернила, река под названием
О-де-Робек, заинтересовавшись причудливым и старинным обликом домов, как
вдруг мое внимание было отвлечено целым рядом лавок случайных вещей,
следовавших одна за другой.
     О, эти мерзкие торговцы старьем прекрасно выбрали место в этой
фантастической улочке, над мрачной водой, под этими острыми череличными и
шиферными крышами, на которых еще скрипели старинные флюгера.
     В глубине темных магазинов громоздились резные сундуки, руанский,
неверский и мустьерский фаянс, резные и раскрашенные статуи из дуба -
Иисусы, мадонны, святые; церковные украшения, нарамники, ризы, даже
священные сосуды и старая позолоченная деревянная дарохранительница,
которую господь бог уже давным-давно покинул. О, что за странные притоны
были в этих высоких, этих огромных домах, набитых от погреба до чердака
всевозможными вещами, жизнь которых казалась конченой, вещами, пережившими
своих естественных владельцев, свой век, свои времена, свои моды, чтобы
новые поколения скупали их как редкость!
     В этом антикварном квартале ожила моя любовь к вещам. Я переходил из
лавки в лавку, в два прыжка перебираясь по мостам в четыре гнилые доски,
переброшенным над вонючим течением О-де-Робек.
     Боже великий, какой ужас! Под одним из забитых вещами сводов, который
показался мне входом в катакомбу, в усыпальницу старинной мебели, я увидел
один из прекраснейших своих шкафов. Я подошел, весь дрожа, так дрожа, что
не решился прикоснуться к нему. Я протягивал руку, колебался. Но это,
несомненно, был мой шкаф стиля Людовика XIII, уникальная вещь, которой не
мог не узнать тот, кто видел ее хоть раз. И вдруг, заглянув немного вперед,
в еще более мрачные глубины этой галереи, я различил три своих кресла,
обитых гобеленом тончайшей работы, а затем подальше - два моих стола времен
Генриха II, таких редких, что люди приезжали из Парижа поглядеть на них.
     Подумайте! Подумайте, каково было мое состояние!
     И я пошел вперед; ноги не слушались меня, я умирал от волнения, но все
шел, потому что я храбр; я шел, как рыцарь давних, темных времен,
проникающий в заколдованное жилище. И с каждым шагом я открывал все свои
вещи: мои люстры, мои книги, мои картины, мои ткани, мое оружие - все,
кроме стола с письмами, - его я не видел.
     Я шел, спускаясь в темные подвалы и снова поднимаясь в верхние этажи.
Я был один. Я звал, мне не отвечали. Я был один: в этом доме, обширном и
извилистом, как лабиринт, не было никого.
     Наступила ночь, и мне пришлось опуститься во мраке на один из моих
стульев, потому что уходить я не желал. Время от времени я кричал:
   - Эй! Эй, кто-нибудь!
     Я, наверно, прождал не менее часа, пока услышал где-то шаги, легкие
медленные шаги. Я чуть не сбежал, но потом, успокоившись, позвал еще раз и
увидел в соседней комнате свет.
   - Кто там? - спросил голос.
     Я отвечал:
   - Покупатель.
     Мне ответили:
   - Сейчас уже поздно ходить по лавкам.
     Но я сказал:
   - Я жду вас больше часа.
   - Можете прийти завтра.
   - Завтра я уезжаю из Руана.
     Я не решался приблизиться к нему, а он не подходил. Я только видел
свет, озарявший гобелен, на котором два ангела летали над покрытым трупами
полем сражения. Гобелен был тоже мой. Я сказал:
   - Ну, что же, вы идете?
     Он отвечал:
   - Я жду вас.
     Я встал и направился к нему.
     Посреди большой комнаты стоял крохотный человечек, совсем крохотный и
страшно толстый, феноменально толстый, - отвратительный феномен.
     У него была реденькая неровная бороденка из скудных желтоватых
волосков и ни одного волоса на голове. Ни одного. Так как свечу он высоко
поднял над собой, чтобы разглядеть меня, то череп его показался мне
маленькой луною в этой огромной комнате, заставленной старинной мебелью.
Лицо было сморщенное и одутловатое, глаза - еле заметные щелки.
     Я купил три своих собственных стула, тут же уплатил крупную сумму и
назвал только свой номер в гостинице. Стулья надлежало доставить на
следующий день к девяти часам утра.
     Затем я ушел. Он очень вежливо проводил меня до дверей.
     Я немедленно явился к главному комиссару полиции и рассказал ему о
случившейся у меня покраже движимости и о только что сделанном открытии.
     Он тут же послал телеграфный запрос в прокуратуру, которая вела дело
об этой покраже, и попросил меня дождаться ответа. Через час ответ был
получен, и притом вполне для меня удовлетворительный.
   - Я распоряжусь немедленно арестовать и допросить этого человека, -
сказал мне комиссар. - Ведь он может почуять опасность и убрать из магазина
все ваши вещи. Не угодно ли вам пока пообедать и вернуться сюда через два
часа. Он будет уже здесь, и я еще раз допрошу его при вас.
   - С большим удовольствием, сударь. Сердечно благодарю вас.
     Я пошел обедать к себе в гостиницу и ел гораздо лучше, чем ожидал. Я
все же был доволен. Он попался!
     Через два часа я вернулся к полицейскому чиновнику; он ждал меня.
   - Что делать, сударь! - сказал он, увидев меня. - Не нашли вашего
молодца. Моим агентам не удалось застать его.
     Ах! Я почувствовал, что мне дурно.
   - Но... дом его вы нашли? - спросил я.
   - Разумеется. Этот дом даже взят под наблюдение, пока не вернется
хозяин. Но хозяин исчез.
   - Исчез?
   - Исчез. Обычно по вечерам он бывает у своей соседки, тоже старьевщицы,
вдовы Бидуэн, довольно занятной ведьмы. Но сегодня вечером она его не
видела и ничего не может о нем сообщить. Придется подождать до завтра.
     Я ушел. О, какими мрачными, пугающими, полными наваждения казались мне
руанские улицы!
     Спал я плохо, все время просыпался от кошмаров.
     Утром, не желая показаться слишком взволнованным или торопливым, я
дождался десяти часов и только тогда явился в полицию.
     Торговец не возвращался. Магазин его был все еще закрыт.
     Комиссар сказал мне:
   - Я принял все необходимые меры. Суд в курсе дела: мы вместе пойдем в
эту лавку и вскроем ее. Вы мне покажете все ваши вещи.
     Мы поехали в карете. Перед лавкой стояли полицейские со слесарем.
     Дверь была открыта.
     Войдя, я не увидел ни своего шкафа, ни своих кресел, ни столов -
ничего, ничего из той мебели, которой был обставлен мой дом! Ничего! А
накануне вечером я шага не мог сделать, чтобы не наткнуться на какую-нибудь
свою вещь.
     Комиссар удивился и сначала взглянул на меня недоверчиво.
   - Боже мой, сударь, - сказал я ему, - исчезновение этих вещей странным
образом совпадает с исчезновением торговца.
     Он улыбнулся:
   - Правильно. Напрасно вы вчера купили и оплатили стулья. Этим вы его
спугнули.
     Я сказал:
   - Непонятно мне одно - на всех местах, где стояла моя мебель, теперь
стоит другая.
   - О, - отвечал комиссар, - у него ведь была целая ночь, и, конечно, он
не без сообщников. Дом, безусловно, соединен с соседними. Не беспокойтесь,
сударь, я энергично займусь этим делом. Разбойник ускользнул от нас
ненадолго; мы ведь стережем его берлогу.

    О, сердце, сердце мое, бедное мое сердце, как оно билось!

    В Руане я пробыл пятнадцать дней. Этот человек не вернулся. О, черт! О,
черт возьми! Разве что-нибудь могло его смутить или застать врасплох?
     И вот на шестнадцатый день утром я получил от своего садовника,
сторожа моего ограбленного и опустевшего дома, следующее странное письмо:

    "Сударь,
       честь имею известить вас, что нынче ночью случилось такое, что никто
не понимает, и полиция не больше нашего. Вся мебель вернулась - вся без
исключения, до последней мелочи. Теперь дом точь-в-точь такой же, как
накануне покражи. Есть от чего голову потерять. Это случилось в ночь с
пятницы на субботу. Дорожки в саду так изрыты, словно мебель тащили по ним
от калитки до дверей. Точно так же было и в день пропажи.
     Мы ждем вас, сударь. Ваш покорный слуга
     Филипп Роден".

    Ну, уж нет! Ну, уж нет! Ну, уж нет! Не вернусь.
     Письмо я отнес руанскому комиссару.
   - Возврат сделан ловко, - сказал он мне. - Запасемся терпением. На днях
мы этого молодца сцапаем.

    Не сцапали они его. Нет. Не сцапали, а вот я теперь боюсь его так,
словно это дикий зверь, натравленный на меня.
     Неуловим! Он неуловим, этот изверг с черепом, похожим на луну! Никогда
его не поймают. Он не вернется домой. Очень-то ему нужно!
     Встретить его не может никто, кроме меня, а я этого не хочу.
     Не хочу! Не хочу! Не хочу!
     А если он вернется, придет в свою лавку, то кто докажет, что моя
мебель действительно была у него? Никаких улик нет, кроме моего показания,
а я отлично чувствую, что оно становится подозрительным.
     Ах, нет! Такое состояние было невыносимо! И я уже не мог держать в
тайне все, что видел. Не мог я жить, как живут все, и вечно бояться, что
снова начнется что-нибудь такое.
     Я пришел к главному врачу этой лечебницы и открыл ему все.
     Он долго расспрашивал меня, а затем сказал:
   - Вы бы согласились, сударь, пожить некоторое время здесь?
   - С большим удовольствием, сударь.
   - Вы человек состоятельный?
   - Да, сударь.
   - Хотите отдельный флигель?
   - Да.
   - Вам угодно принимать друзей?
   - Нет, нет, никого. Этот руанский человек, может быть, попытается
отомстить мне, он способен преследовать меня и здесь.

    И вот уже три месяца я один, один, совершенно один. Я почти спокоен. Я
боюсь лишь одного... что, если антикварий сойдет с ума... И если его
поместят здесь... Ведь даже тюрьма не вполне надежна.