Говард Ф.Лавкрафт.
Рассказы

Холод
Храм
Вне времени
Изгой
Зов Ктулху
Крысы в стенах


   Говард Ф.Лавкрафт.
   Холод


 "The Cool Air" by Howard Phillips Lovecraft
 Copyright 1928 by "Weird Tales".
 (C) Перевод на русский язык. К. Тулуу, 1993.


    ВАС УДИВЛЯЕТ, что я так боюсь  сквозняков?..  что  уже  на  пороге
выстуженной комнаты меня бросает в дрожь?.. что мне становится  дурно,
когда на склоне теплого осеннего дня чуть повеет  вечерней  прохладой?
Про меня говорят, что холод вызывает во мне такое же отвращение, как у
других людей -- мерзостный смрад; отрицать не стану. Я просто расскажу
вам о самом кошмарном эпизоде моей жизни, -- после этого судите  сами,
удивительно ли, что я испытываю предубеждение к холоду.
    Многие  думают,  будто  непременные  спутники   ужаса   --   тьма,
одиночество и безмолвие. Я познал чудовищный кошмар  средь  бела  дня,
при  ярком  свете,  в  забитом  людьми  банальном  дешевом   пансионе,
расположенном в самом  центре  огромного  шумного  города;  я  испытал
немыслимый страх, несмотря на то, что рядом со мною находилась хозяйка
этих меблированных комнат и двое крепких парней. Произошло это  осенью
тысяча девятьсот двадцать третьего года в Нью-Йорке. Той весной мне  с
трудом удалось найти себе дрянную работенку в  одном  из  нью-йоркских
журналов; будучи крайне  стеснен  в  средствах,  я  принялся  обходить
дешевые меблирашки в поисках относительно чистой, хоть  сколько-нибудь
прилично обставленной и не  слишком  разорительной  по  цене  комнаты.
Скоро выяснилось, что выбирать  особенно  не  из  чего,  однако  после
долгих изматывающих поисков я  нашел-таки  на  Четырнадцатой  Западной
улице дом, вызывавший несколько меньшее отвращение, чем  все  те,  что
были осмотрены мною прежде.
    Это был большой четырехэтажный особняк, сложенный из песчаника лет
шестьдесят тому назад, -- то есть,  возведенный  примерно  в  середине
сороковых, -- и отделанный мрамором и  резным  деревом.  Пансион,  вне
всякого сомнения, знавал  лучшие  времена.  Теперь  же  лишь  отделка,
некогда блиставшая  роскошью,  а  ныне  покрытая  пятнами  и  грязными
потеками, напоминала о давно  ушедших  днях  изысканного  великолепия.
Стены просторных комнат  с  высокими  потолками  были  оклеены  обоями
аляповатой  и  совершенно  безвкусной  расцветки  и  украшены  лепными
карнизами, воздух пропах кухонным  чадом  и  многолетней  неистребимой
затхлостью,  извечной  жительницей  домов,  служащих  лишь   временным
пристанищем небогатым постояльцам. Однако полы содержались в  чистоте,
постельное белье менялось достаточно часто, а горячую воду перекрывали
достаточно редко; в общем, я решил,  что  здесь  можно  вполне  сносно
просуществовать до  той  поры,  когда  представится  возможность  жить
по-человечески.
    Хозяйкой пансиона была сеньора Эрреро, испанка,  женщина  довольно
неряшливая, если не сказать больше, да к тому  же  еще  и  с  изрядной
растительностью на лице; впрочем, она не докучала мне ни сплетнями, ни
попреками за то, что в моей комнате на третьем этаже с окнами на улицу
допоздна не гаснет свет. Соседи, в  большинстве  своем  тоже  испанцы,
публика  малоимущая  и  не  блещущая  ни  светским   воспитанием,   ни
образованием, были людьми тихими и необщительными, и требовать от  них
большего  было  бы  грешно.  Единственной  серьезной   помехой   моему
уединенному существованию был непрестанный назойливый шум автомобилей,
с утра до ночи проносившихся по оживленной улице под моими окнами.
    Первое странное происшествие  случилось  недели  через  три  после
моего вселения в пансион сеньоры Эрреро. Вечером, часов около  восьми,
мне почудился звук капающей воды. Я  отложил  книгу,  которую  в  этот
момент читал, прислушался, и тут же понял, что  в  воздухе  уже  давно
стоит резкий запах аммиака. Осмотревшись, я обнаружил, что на  потолке
в одном из углов  возникло  сырое  пятно,и  штукатурка  в  этом  месте
совершенно промокла,  Стремясь  как  можно  скорее  устранить  причину
смрадного вторжения, я поспешил спуститься к хозяйке на  первый  этаж.
Сеньора выслушала мои претензии и  темпераментно  заверила  меня,  что
порядок будет без промедления восстановлен.
    -- Доктор Муньос, он пролиль свой химикат!  --  трещала  она,  так
проворно взбираясь по лестнице,  что  мне  стоило  немалых  усилий  не
отставать от нее.
    -- Он такой больной, странно для доктор. Он хуже и хуже, уже никто
не лечить, хуже и хуже, никого ему помогать. Такой странный  больезнь!
Доктор весь день брать ванна, странный запах имьеть вода там, и нельзя
волноваться, нельзя у  огонь  быть,  в  тепло...  У  себя  доктор  сам
прибиралься, в мальенький комната держать много-много всякий  бутилька
и мьеханизьм, делать с ними что-то там, только как доктор не работать!
Но я знай, он был знаменитый  доктор,  мой  отец  слыхаль  про  доктор
Муньос в Барселона, а недавно доктор выльечиль рука водопроводчик,  он
ее прораниль... Доктор нигде не ходиль,  на  крыша  только.  Мой  мучо
Эстебан приносиль ему кушать и бьелье, льекарьство и химикат...  Санта
Мария, нашатирь у доктор, чтоб холед быль!
    Синьора Эрреро поспешила на четвертый этаж, а я вернулся к себе. В
углу капать перестало. Я поморщился от резкой аммиачной вони и  взялся
за тряпку. Пока я подтирал образовавшуюся на полу  лужицу  и  открывал
окно, чтобы удалить наполнивший комнату запах, наверху слышался  топот
тяжелых башмаков хозяйки. Из квартиры, расположенной над  моей,  ранее
доносились  только  приглушенные  ритмичные  звуки,   будто   негромко
постукивал бензиновый движок.  Шагов  доктора  Муньоса,  моего  соседа
сверху, я никогда не слышал,  вероятно,  доктор  всегда  ступал  очень
мягко, тихо и осторожно. Помнится, я подумал: что  за  странный  недуг
гнетет моего неслышного соседа?.. не является ли его решительный отказ
от медицинской помощи своих коллег всего лишь  капризным  чудачеством?
Наверное, так оно и есть. Врачи очень часто недолюбливают собратьев по
профессии.  Ревнуют,  быть  может.  "Сколь  печален  удел  незаурядной
личности, -- подумал я, -- личности, волею судьбы павшей так низко..."
    Я бы так никогда и не познакомился с ним,  если  бы  не  сердечный
приступ, приключившийся со мною  однажды  утром  прямо  за  письменным
столом. Врачи неоднократно предупреждали меня, что  подобные  приступы
могут быть чрезвычайно опасны, и я знал, что нельзя терять ни  минуты.
Вспомнив   поведанную   сеньорой   Эрреро   историю    об    исцелении
водопроводчика, я из последних сил  вскарабкался  по  лестнице  этажом
выше и слабеющей рукой постучал в дверь, расположенную прямо над моей.
Отозвались почему-то справа, из-за двери, расположенной по  соседству.
Удивленный голос на хорошем английском поинтересовался, кто я и  зачем
пожаловал. Я немного отдышался и ответил, тогда дверь распахнулась,  и
я сделал неверный шаг вправо...
    В лицо мне дохнуло ужасным холодом.  На  улице  царила  чудовищная
нью-йоркская июньская жарища, к тому же, от приступа у меня  поднялась
температура, и все-таки меня пробрал неудержимый озноб.
    Со вкусом подобранная мебель, выдержанный в  рамках  определенного
стиля интерьер поразили меня. Ничего подобного я не ожидал  увидеть  в
пансионе сеньоры Эрреро. Раскладная кушетка,  днем  служащая  диваном,
кресла и столики красного дерева, дорогие портьеры, старинные  полотна
и полки, заполненные до отказа книгами -- все  это  напоминало  скорее
кабинет человека из общества, светского, обладающего отличным  вкусом,
изрядно образованного и  вполне  культурного.  Но  никоим  образом  не
спальню в убогих дешевых меблирашках!
    Как выяснилось,  расположенная  прямо  над  моим  скромным  жильем
"мальенький комната  с  бутилька  и  механизьм",  упомянутая  сеньорой
Эрреро,  служила  доктору  всего  лишь  лабораторией,  а   обитал   он
преимущественно в соседней просторной комнате, в которую и вела вторая
дверь. Удобные альковы и смежная ванная комната  позволяли  скрыть  от
посторонних  глаз  все  шкафы  и  прочие  утилитарные  предметы  быта.
Благородное происхождение, высокая культура и утонченный вкус  доктора
Муньоса были видны с первого взгляда.
    Это  был  невысокий,  но  стройный,  хорошо  сложенный  человечек,
облаченный  в  строгий,  идеально  подогнанный  по  фигуре  костюм  от
хорошего  портного.  Породистое  лицо  доктора  с  властными,  но  без
надменности, чертами украшала короткая  седая  бородка;  выразительные
темные глаза смотрели сквозь стеклышки  старомодного  пенсне,  золотая
оправа   которого   сжимала   горбинку    тонкого    орлиного    носа,
свидетельствующего о том, что у кельтско-иберийского  генеалогического
древа Муньоса какая-то  часть  корней  питалась  мавританской  кровью.
Пышные,  тщательно  уложенные  в  красивую  прическу  волосы  доктора,
разделенные элегантным пробором, оставляли открытым высокий  лоб.  Все
подмеченные мною детали складывались в портрет  человека  незаурядного
ума,  благородного  происхождения,  прекрасного  воспитания  и  весьма
интеллигентного...
    И несмотря на все это, доктор Муньос, стоявший предо мной в потоке
холодного  воздуха,  сразу   же   произвел   на   меня   отталкивающее
впечатление. Причиной моей неприязни к нему мог  послужить  разве  что
землистый, мертвенный цвет его лица, но, зная о болезненном  состоянии
доктора, на подобные детали просто  не  следовало  обращать  внимания.
Возможно,  что  меня  также   смутил   царивший   в   комнате   холод,
противоестественный в такой жаркий  день,  а  все  противоестественное
обычно вызывает отвращение, подозрительность и страх.
    Но неприязнь была вскоре забыта и сменилась искренним восхищением,
поскольку  этот  странный  человек,  как  бы  ни  были   холодны   его
обескровленные дрожащие руки,  проявил  исключительное  знание  своего
ремесла. Доктор Муньос с одного лишь взгляда на мое бледное,  покрытое
потом лицо поставил верный диагноз и  с  ловкостью  истинного  мастера
принялся за дело, попутно заверяя меня своим великолепно поставленным,
хотя глухим  и  бесцветным  до  странности  голосом,  что  он,  доктор
медицины Муньос -- злейший из заклятых врагов смерти.  Он  рассказывал
мне, что истратил все свое состояние и  растерял  всех  былых  друзей,
отвернувшихся от него, за время длящегося  всю  его  жизнь  небывалого
медицинского опыта, целью которого являлась борьба  со  смертью  и  ее
окончательное искоренение! Он производил впечатление  прекраснодушного
идеалиста. Речь его лилась неудержимым потоком, он говорил и  говорил,
не умолкая  ни  на  мгновение,  пока  выслушивал  меня  стетоскопом  и
смешивал  лекарства,  принесенные  им  из  комнаты,   превращенной   в
лабораторию. Заметно было, что общение с человеком  своего  круга  для
доктора-отшельника, запертого болезнью в одиноком заплесневелом мирке,
было редкой удачей, подарком судьбы, и лишь нахлынувшие воспоминания о
лучших временах смогли пробудить давно иссякший фонтан красноречия.
    Он говорил и говорил,  и  постепенно  я  совсем  успокоился,  даже
невзирая на сложившееся у меня впечатление, что дыхание  не  прерывает
плавного течения учтивых фраз. Доктор старался отвлечь меня от  мыслей
о приступе и от боли в груди подробным рассказом о собственных теориях
и экспериментах; он уверял  меня,  что  сердечная  слабость  не  столь
страшна, как принято  считать,  ибо  разум  и  воля  главенствуют  над
органической  функцией  тела,  и  что  при  правильном  образе   жизни
человеческий  организм  способен  сохранять  жизнеспособность  вопреки
серьезнейшим  повреждениям,  мало  того,   даже   вопреки   отсутствию
отдельных жизненно важных органов. Он мог бы, пообещал доктор как бы в
шутку, научить меня жить --  или,  по  крайней  мере,  поддерживать  в
стабильном состоянии определенного рода сознательное бытие -- и  вовсе
без сердца. Что же касается самого доктора  Муньоса,  то  его  болезнь
дала непредвиденные осложнения, и теперь  он  вынужден  неукоснительно
соблюдать строжайший режим, одно из  главнейших  условий  которого  --
постоянный холод.  Любое  существенное  и  достаточно  продолжительное
повышение температуры воздуха  в  комнате  станет  для  него  роковым,
поэтому  холодильная  установка  с  аммиачным  испарительным  контуром
поддерживает неизменный уровень охлаждения -- от  пятидесяти  пяти  до
пятидесяти  шести  градусов   Фаренгейта.   Постукивание   бензинового
компрессора этого холодильника я  и  слыхал  иногда  снизу,  из  своей
комнаты.
    Промозглую обитель талантливого отшельника я покинул  преданным  и
ревностным его  адептом,  не  переставая  изумляться,  как  быстро  он
утихомирил сердечную боль и  принудил  меня  позабыть  о  недомогании.
Впоследствии я, укутавшись  в  пальто,  неоднократно  навещал  доктора
Муньоса,  слушал  истории  о  тайных   исследованиях   и   их   жутких
результатах; с  трепетом  перелистывал  страницы  древних  ведьмовских
книг, хранящихся на его стеллажах.  Могу  добавить,  что  со  временем
гений  доктора  заставил  мою  болезни  сдать  позиции   бесповоротно.
Похоже,в борьбе с недугами он не пренебрегал ничем, даже  заклинаниями
средневековых целителей. Он верил,  что  в  этих  загадочных  формулах
содержатся  уникальные  духовные  стимуляторы,   способные   оказывать
мощнейшее воздействие на нервные  волокна,  в  которых  угасло  биение
жизни.  Меня  еще,  помнится,  тронул  рассказ   мистера   Муньоса   о
престарелом докторе Торресе из Валенсии; восемнадцать лет назад старый
доктор принимал участие в первых опытах молодого  тогда  Муньоса,  как
вдруг молодого врача поразила тяжелейшая болезнь, с которой и начались
все его последующие мытарства. Доктор Торрес усердно пользовал  своего
молодого коллегу и сумел спасти его от верной смерти, как вдруг старый
доктор сам пал жертвой того  самого  безжалостного  врага,  с  которым
отчаянно  сражался,  пытаясь  вырвать  из  его  лап  жизнь  Муньоса...
Вероятно, напряжение оказалось не по силам старику. Понизив голос и не
вдаваясь в подробности, доктор Муньос пояснил, что методы лечения были
крайне далеки от традиционных и включали обряды, составы  и  действия,
совершенно  неприемлемые  с  точки  зрения   старого   консервативного
эскулапа.
    Шли недели, и я с величайшим сожалением констатировал, что сеньора
Эрреро не ошибалась, говоря, что недуг медленно, но верно  берет  верх
над синьором Муньосом. Все приметнее делался  синюшный  оттенок  кожи,
речь  становилась  все  глуше  и  невнятнее,  ухудшалась   координация
движений, притуплялась острота мысли, слабела воля. Он и сам замечал в
себе эти печальные перемены, и все чаще в его глазах светилась мрачная
ирония, все язвительней звучала  речь,  доходя  до  черного  сарказма,
отчего во мне вновь шевельнулось уже позабытое чувство неприязни...
    К тому же у мистера  Муньоса  развилось  капризное  пристрастие  к
экзотическим пряностям, в основном к египетским благовониям, и в конце
концов в  его  комнате  атмосфера  сделалась  примерно  такая,  как  в
усыпальнице какого-нибудь фараона в Долине Царей. К этому времени  ему
стало не хватать  установленного  ранее  уровня  охлаждения.  Я  помог
установить новый компрессор,  причем  мистер  Муньос  усовершенствовал
привод холодильной машины, что позволило  остудить  жилье  сначала  до
сорока градусов по Фаренгейту, а затем добиться еще большего успеха  и
выстудить комнату до  двадцати  девяти;  естественно,  ни  ванную,  ни
лабораторию до такого уровня мы не замораживали, чтобы не превратилась
в лед вода и не прекратилось нормальное течение химических реакций.  В
результате сосед доктора Муньоса стал жаловаться что от смежной  двери
тянет ледяным сквозняком, так что нам пришлось  занавесить  эту  дверь
тяжелой портьерой.
    Я  стал  замечать,  что  моего  нового   друга   терзает   острый,
неотступный, все усиливающийся  страх.  Доктор  все  время  говорил  о
смерти, но стоило мне лишь упомянуть о похоронах и  прочих  неизбежных
формальностях, как Муньос разражался глухим мрачным хохотом.  Да,  мой
сосед  сверху  медленно,  но  верно  превращался  в  безумца,  и  даже
находиться в его обществе  становилось  слегка  жутковато.  Но  я  был
обязан ему исцелением и не мог покинуть его  на  сомнительную  милость
чужих людей, а потому, облачась в специально для  этого  приобретенное
длинное зимнее пальто, я вытирал пыль в кабинете  доктора,  прибирался
там и старался всячески помогать ему. Я стал даже покупать необходимые
ему реактивы, с искренним изумлением читая наклейки  некоторых  банок,
полученных от аптекарей и на химических складах.
    Мне  стало  казаться,  что  вокруг  жилища  доктора  все   плотнее
сгущается атмосфера необъяснимой тревоги. Я уже говорил, что весь  дом
сеньоры Эрреро пропитался запахом плесени, но в комнатах доктора запах
ощущался  гораздо  явственней.  Он  был  гораздо  более  противным   и
пробивался даже сквозь ароматы специй и благовоний, сквозь смрад едких
химических испарений, исходящий от ванн, которые принимал  доктор.  Он
утверждал, что эти процедуры ему жизненно необходимы. В конце концов я
заключил, что отвратительные миазмы разложения  --  результат  болезни
мистера Муньоса, и содрогнулся от ужаса при  мысли  о  том,  каким  же
страшным должен быть его недуг!
    Синьора Эрреро при  встрече  с  несчастным  страдальцем  неизменно
крестилась,  а  со  временем  совершенно  оставила  доктора   на   мое
попечение, запретив и своему сыну Эстебану прислуживать больному.  Мои
робкие попытки убедить мистера Муньоса обратиться за помощью к  другим
врачам обычно приводили его в ярость, сдерживаемую лишь страхом  перед
сильными эмоциями, которые могли сказаться на состоянии его  здоровья.
Но его воля и энергия не только не слабели, но, напротив,  усиливались
и крепли, так что больной не допускал и  мысли  о  постельном  режиме.
Апатия, овладевшая было доктором  в  первые  дни  ухудшения,  уступила
место  прежней  фанатичной  целеустремленности,   и   весь   его   вид
свидетельствовал о внутренней готовности противостоять  демону  смерти
даже когда тот запустит в него  свои  когти.  Доктор  Муньос  и  ранее
принимал пищу с таким  видом,  словно  соблюдал  пустую  формальность,
теперь же он и вовсе отказался  от  ненужного  притворства;  казалось,
лишь сила разума удерживала его на краю могилы.
    У доктора вошло в обычай сочинять  длинные  послания,  которые  он
тщательно  запечатывал  в   конверты   и   вручал   мне,   сопровождая
подробнейшими указаниями, смысл коих сводился к тому, что я обязан был
после кончины автора переслать все эти письма поименованным  лицам,  в
большинстве своем проживающим на островах  Ост-Индии;  впрочем,  среди
указанных   адресатов   я   обнаружил    имя    некогда    знаменитого
врача-француза, уже давно числившегося умершим  и  о  котором  в  свое
время ходили самые немыслимые слухи. Помнится, я подумал, что француз,
которого считали и считают покойным, быть может, таковым  вовсе  и  не
является?.. Все эти конверты я впоследствии сжег не вскрывая.
    К  сентябрю  ни  слушать,  ни  глядеть  на  доктора  Муньоса   без
внутреннего содрогания я уже не мог: цвет  его  лица  и  тембр  голоса
внушали откровенный страх,  и  я  с  огромнейшим  трудом  выносил  его
общество. Однажды у доктора испортилась настольная лампа, и  пришедший
электромонтер, столкнувшись лицом к лицу с хозяином  квартиры,  рухнул
на пол в эпилептическом припадке. Даже пройдя  сквозь  кошмар  большой
войны, человек этот никогда не испытывал такого беспредельного  ужаса.
Доктору удалось прекратить судороги,  причем  он  старательно  избегал
попадаться бедняге на глаза.
    И вот в середине сентября, как гром  среди  ясного  неба,  на  нас
обрушился ужас всех ужасов. Как-то вечером, часов  около  одиннадцати,
вышел из строя компрессор холодильной машины, и уже  три  часа  спустя
испарение аммиака окончательно прекратилось. Доктор затопал ногами  по
полу, призывая меня. Он сыпал проклятиями, голос его  стал  невероятно
сиплым и дребезжащим. Я изо всех сил старался сделать хоть что-нибудь,
но мои дилетантские потуги не принесли никакого  успеха.  Когда  же  я
привел механика из расположенного неподалеку круглосуточно работающего
гаража, то выяснилось, что до утра все равно  ничего  сделать  нельзя,
потому что необходимо достать новый поршень. Ярость и ужас обреченного
отшельника перешли все границы и, казалось,  стали  раздирать  изнутри
распадающуюся оболочку; доктор вдруг судорожно зажал глаза ладонями  и
опрометью бросился  в  ванную.  В  комнату  он  возвратился  с  плотно
забинтованной головой, слепо ощупывая воздух руками; глаз  его  я  уже
больше никогда не увидел.
    Температура в комнате заметно поднималась. Около  пяти  пополуночи
доктор заперся в ванной, а меня услал в город с категорическим наказом
скупать для него весь лед, какой удастся разыскать в ночных аптеках  и
закусочных. Всякий раз, возвращаясь из не всегда  удачных  походов,  я
сваливал добычу у запертой двери ванной комнаты и  слышал  доносящийся
из-за нее несмолкающий плеск воды, и глухую  хриплую  мольбу:  "Еще...
еще!". И я вновь бросался на поиски льда.
    Наконец,  рассвело.  Утро  сулило  теплый  день.  Один  за  другим
открывались магазины.  Хозяева  лавок  поднимали  жалюзи.  Я  попросил
Эстебана помочь мне либо носить лед, пока  я  буду  добывать  поршень,
либо заказать поршень, пока я  таскаю  лед.  Но,  послушный  наущениям
матери, мальчишка наотрез отказался помогать.
    В  конце  концов,  я  нанял  на  углу  Восьмой   авеню   какого-то
замызганного бродягу, приволок его в лавку, в  которой  имелось  много
льда, попросил хозяина доверять ему лед,  а  сам  бросился  на  поиски
поршня и механика, способного его  установить.  Это  оказалось  крайне
непростым делом.  Теперь  уже  я,  подобно  затворнику-доктору,  сыпал
страшными проклятиями, охотясь по городу за поршнем нужного качества и
размера. Меня терзало чудовищное чувство  голода,  но  нечего  было  и
думать о  еде  в  этой  кутерьме  бесплодных  телефонных  переговоров,
напрасной беготни, лихорадочных  метаний  от  конторы  к  конторе,  от
мастерской к мастерской. Я сновал по городу на автомобилях, я мчался в
вагонах подземки, я без отдыха измерял шагами  мили  и  мили  улиц,  и
добился своей цели. Где-то к полудню  я  отыскал-таки  фирму,  готовую
удовлетворить мои требования и выполнить заказ; около половины второго
пополудни я вернулся в пансион, где  умирал  доктор  Муньос,  со  всем
необходимым и в обществе двух крепких и толковых механиков.  Я  сделал
все, что было в моих силах, и надеялся, что успел вовремя.
    Но черный ужас оказался  проворнее.  В  доме  я  застал  небывалый
переполох; сквозь хор перепуганных голосов прорезался  густой  бас  --
кто-то громогласно читал молитву. Вонь стояла исключительно мерзкая, и
один из нищих испанцев, перебирая четки,  заявил,  что  смрад  исходит
из-под запертой двери доктора Муньоса. Нанятый  мною  бездельник,  как
оказалось, принес лед всего лишь дважды, причем во второй раз выскочил
из квартиры с громкими воплями, выпучив глаза, и бросился вон. Видимо,
бродяга заглянул куда не следовало, за что и поплатился... Но, как  бы
там ни было, перепуганный бродяга вряд ли стал бы затворять  за  собой
дверь; а теперь она  была  заперта.  За  дверью  царила  тишина,  лишь
изредка  падали  на  твердое   медленные   тягучие   капли.   Подавляя
ворочающиеся  в  глубине  души  скверные  предчувствия,  я   предложил
вышибить  дверь.  Но  хозяйка  пансиона  принесла  откуда-то  согнутую
проволоку и, орудуя ею, сумела  отпереть  замок.  Мы  заранее  подняли
оконные рамы и распахнули все двери в комнатах четвертого этажа.  Лишь
после этого, зажимая платками носы, мы  отважились  переступить  порог
этой проклятой комнаты. Сквозь окна ее, выходящие  на  южную  сторону,
били жаркие лучи послеполуденного солнца.
    От распахнутой двери ванной тянулась полоса черной слизи,  вначале
к входной двери, а оттуда к столу, под которым собралась жуткого  вида
лужа.  Уродливые  карандашные  каракули,  будто  наощупь   начертанные
слепцом, покрывали оставленный на  столе  листок,  изгаженный  той  же
неверной,  елозившей  по  бумаге  липкой  рукой,  поспешно  выводившей
прощальные слова. Далее  слизистый  след  тянулся  к  кушетке,  где  и
заканчивался тем, что описанию не поддается.
    Я не способен, не смею говорить о том, что мы увидели на  кушетке.
Но я все же могу повторить то, что, дрожа как в лихорадке, разобрал на
гадко липнущем к пальцам листке, прежде чем превратить  его  в  пепел;
что я с ужасом вычитал, пока хозяйка и оба  механика,  очертя  голову,
неслись прочь из этого адского места, чтобы дать бессвязные объяснения
в ближайшем полицейском участке.  Написанное  в  предсмертной  записке
казалось более чем  неправдоподобным  при  свете  яркого  солнца,  при
поднимающемся от асфальта забитой машинами  Четырнадцатой  улицы  реве
грузовиков и шелесте  шин  автомобилей,  врывающемся  в  окно,  но  я,
признаюсь, поверил каждому слову -- тогда. Верю ли я в  это  сейчас?..
Откровенно  говоря,  не  знаю.  Над  некоторыми  явлениями  лучше   не
задумываться, чтобы сохранить здравый рассудок, поэтому лишь  повторю,
что с той поры ненавижу запах аммиака и чувствую дурноту,  как  только
повеет холодом.
    "Вот и конец, -- корчились зловонные каракули,  --  лед  кончился,
этот парень заглянул и бросился наутек. С каждой  минутой  теплеет,  и
ткани больше не держатся. Вы ведь помните, что я  рассказывал  о  силе
воли, активности  нервов  и  сохранении  жизнеспособности  тела  после
прекращения деятельности органов. Теория хороша, но  до  определенного
предела. Я не предвидел опасности постепенного распада. Доктор  Торрес
понял это, и умер от потрясения. Он не перенес того, что был  вынужден
совершить. Получив мое письмо, он спрятал меня в укромном темном месте
и выходил. Однако органы моего тела  к  жизни  возродить  не  удалось.
Доктору Торресу ничего иного не оставалось,  как  прибегнуть  к  моему
методу искусственной консервации. Поэтому знайте: Я  УМЕР  ЕЩЕ  ТОГДА,
ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД!"


                                                 Перевод с английского
                                                               К.Тулуу




   Говард Лавкрафт.
   Храм

               (Рукопись, найденная на побережье Юкатана)




      Двадцатого   августа   1917   года   я,   Карл-Хайнрих,   граф   фон
Альтберг-Эренштейн, командор-лейтенант имперского военного флота,  передаю
эту бутылку и записи  Атлантическому  океану  в  месте,  неизвестном  мне:
вероятно, это 20 градусов северной широты и 35 градусов восточной долготы,
где мой корабль беспомощно лежит на океанском дне.  Поступаю  так  в  силу
моего  желания  предать   гласности   некоторые   необычные   факты:   нет
вероятности, что я выживу и смогу  рассказать  об  этом  сам,  потому  что
окружающие обстоятельства настолько же необычайны, насколько угрожающи,  и
включают в себя не только безнадежное повреждение У-29,  но  и  совершенно
разрушительное ослабление моей немецкой железной воли.
     В полдень, восемнадцатого июня, как  было  доложено  по  радио  У-61,
идущей в Киль, мы торпедировали британский транспорт "Виктори", шедший  из
Нью-Йорка в Ливерпуль; координаты  с.ш.45^16',  з.д.28^34';  команде  было
разрешено покинуть корабль, который тонул очень эффектно:  сначала  корма,
нос высоко поднялся из воды, пока корпус погружался  перпендикулярно  дну.
Наша камера ничего не пропустила, и я сожалею, что  эти  прекрасные  кадры
никогда не попадут в Берлин. После  этого  мы  потопили  шлюпки  из  наших
орудий и погрузились.
     Когда мы перед закатом поднялись на поверхность, на палубе  оказалось
тело матроса: его руки странным образом вцепились в поручни.
     Бедняга был молод, довольно смугл и очень красив: наверно,  итальянец
или грек - без сомнения, из команды "Виктори". Очевидно, он искал спасения
на том самом судне, что вынуждено было разрушить его  собственное,  -  еще
одна жертва грязной войны, развязанной этими английскими  свиньями  против
фатерланда. Наши люди обыскали его на предмет сувениров и нашли в  кармане
куртки очень старый кусок слоновой кости, из которого была вырезана голова
юноши в лавровом венке. Мой напарник, лейтенант Кленце,  решил,  что  вещь
эта очень древняя и большой художественной  ценности,  поэтому  забрал  ее
себе. Как она могла достаться простому матросу - ни он, ни я вообразить не
пытались.
     Когда тело отправляли за  борт,  произошло  два  инцидента,  серьезно
взбудораживших команду. Глаза мертвеца были  закрыты;  однако,  когда  его
волокли к перилам, они распахнулись, и многим показалось, что они пережили
странную галлюцинацию - пристально и насмешливо эти  глаза  посмотрели  на
Шмидта и Циммера, наклонившихся над телом. Боцман Мюллер, пожилой человек,
мог  бы  быть  и  поумней,  не  будь  он  эльзасским  свинопасом,   полным
предрассудков; его так потряс этот взгляд, что он следил за телом и в воде
и клялся, что когда оно погрузилось, то расправило члены на манер пловца и
поплыло под волнами на юг. Кленце и  мне  не  понравились  эти  проявления
крестьянского невежества, и мы сурово отчитали команду, особенно Мюллера.
     Следующий день  нас  очень  встревожил  -  заболели  некоторые  члены
команды.   Они   явно   страдали   нервным   перенапряжением,    вызванным
длительностью плаванья, и  мучились  дурными  снами.  Некоторые  выглядели
совершенно  отупевшими  и  подавленными:  удостоверившись,  что   они   не
симулируют,  я  освободил  их  от  вахты.  Море  было  бурно,  поэтому  мы
погрузились: на глубине волнение не так беспокоило.  Здесь  и  люди  стали
сравнительно спокойней,  несмотря  на  какое-то  странное  южное  течение,
которого не было на наших океанографических  картах.  Стоны  больных  были
решительно несносны: но  пока  они  не  деморализовывали  команду,  мы  не
принимали крайних мер. Наш план был оставаться там до пересечения с курсом
лайнера "Дакия", упомянутом в донесении агентов в Нью-Йорке.
     Рано вечером мы всплыли - море было  спокойно.  На  севере  виднелись
дымы эскадры, но расстояние и наша способность  погружаться  хранили  нас.
Меня куда больше беспокоила болтовня боцмана Мюллера, который к утру  стал
еще более  буйным.  Он  впал  в  отвратительное  ребячество,  нес  чушь  о
мертвецах, плавающих за иллюминаторами и глядящих на негр в упор, и что он
узнал в них тех, кто погиб, пал жертвой наших славных германских побед.  А
еще он сказал, что юноша, которого он нашел и вышвырнул за  борт,  был  их
вождем. Это было очень мрачно и нездорово: поэтому Мюллеру надели  кандалы
и выдали хорошую порку. Наказание команде не  понравилось,  но  дисциплина
нужна.  Мы  также  отклонили  просьбу  делегации,  возглавляемой  матросом
Циммером, чтобы изваяние слоновой кости было выброшено за борт.
     Двадцатого июня матросы Бем и Шмидт,  заболевшие  накануне,  впали  в
буйство. Сожалею, что в состав офицеров не  входят  врачи,  ведь  немецкие
жизни драгоценны: но нескончаемый бред этих двоих и их  ужасные  проклятия
настолько подрывали дисциплину, что пришлось принять крутые меры.  Команда
восприняла  это  мрачно,  зато,  похоже,  успокоилась.  Мюллер  больше  не
доставлял нам хлопот. Вечером его освободили и он молча вернулся  к  своим
обязанностям.
     В течение недели мы все  издергались,  поджидая  "Дакию".  Напряжение
усугублялось исчезновением Мюллера и Циммера, без сомнения, покончивших  с
собой из-за преследовавших их  страхов,  хотя  никто  не  видел,  как  они
бросались за борт. Я был даже рад избавиться от Мюллера: само его молчание
неблагоприятно влияло на команду. Все  теперь  старались  молчать,  словно
сдерживая тайный страх. Многие заболели, но  никто  не  доставлял  хлопот.
Лейтенант Кленце от бессилия и напряжения выходил  из  себя  по  малейшему
поводу: например, из-за дельфинов,  все  чаще  собиравшихся  вокруг  У-29,
из-за крепнущего южного течения, не отмеченного на наших картах.
     Наконец  стало  ясно,  что  "Дакию"  мы  пропустили.  Такие   неудачи
случаются, и мы скорее обрадовались, чем огорчились, ведь теперь мы  могли
вернуться в Вильгельмсхавен. Днем двадцать восьмого июня мы  повернули  на
север  и,  несмотря  на  комичные  затруднения  из-за   необычайных   масс
дельфинов, скоро легли на курс.
     Взрыв в машинном отделении произошел в два  часа  дня  и  был  полной
неожиданностью. Никаких дефектов машин или небрежности персонала  отмечено
не было, и все же корабль тряхнуло до последней  заклепки  жутким  ударом.
Лейтенант Кленце помчался в машинное и обнаружил, что топливные цистерны и
почти весь двигатель разворочены, а инженеры  Шнайдер  и  Раабе  убиты  на
месте.  Наше  положение  внезапно  стало  безвыходным:   хотя   химические
регенераторы воздуха были целы и мы могли всплывать  и  погружаться,  пока
действовали насосы и аккумуляторы, но двигаться  лодка  не  могла.  Искать
спасения в шлюпках  означало  отдать  себя  в  руки  врагов,  бессмысленно
ожесточенных против великой германской нации, а радио молчало с  тех  пор,
как перед атакой на "Виктори" мы связывались с подлодкой нашего флота.
     С момента аварии до второго июля мы постепенно дрейфовали на юг - без
карт, не встречая  судов.  Дельфины  кружат  вокруг  У-29;  примечательное
обстоятельство, если учесть покрытое нами расстояние. Утром  второго  июля
мы засекли военное  судно  под  американским  флагом,  и  люди  настойчиво
требовали нашей  сдачи.  Наконец  лейтенанту  Кленце  пришлось  застрелить
матроса  Траута,   особенно   рьяно   подбивавшего   остальных   на   этот
антигерманский акт. На  время  это  усмирило  команду,  и  мы  погрузились
незамеченными.
     На  следующий  день  с  юга  налетели  плотные   стаи   птиц,   океан
разбушевался. Задраив люки, мы ждали затишья, пока  не  поняли,  что  надо
либо нырнуть, либо дать себя разбить волнам. Давление воздуха и напряжение
падали, и нам хотелось избежать  ненужной  траты  наших  скудных  запасов;
однако выбора не было. Мы спустились неглубоко, и  когда  через  несколько
часов море успокоилось, мы решили снова  всплыть.  Однако  здесь  возникла
новая неприятность: лодка отказалась всплывать,  несмотря  на  все  усилия
механиков.  Людей  испугало  это  подводное  заточение,  и  кто-то   снова
забормотал о костяной фигурке лейтенанта Кленце,  но  вид  автоматического
пистолета их успокоил. Мы все время старались занять чем-то этих  бедолаг,
ковырялись в машине, хотя знали, что это бессмысленно.
     Кленце и я обычно спали в разное время;  когда  спал  я,  около  пяти
часов вечера, четвертого  июня  начался  общий  бунт.  Шестеро  оставшихся
свиней, зовущих себя моряками, считая, что застали нас врасплох,  с  дикой
яростью мстили нам за наш отказ сдаться янки  два  дня  назад.  Рыча,  как
звери - они ими и были, - они крушили инструменты и мебель,  вопя  чушь  и
проклятия костяному амулету и смуглому мертвецу, что сглазил их  и  уплыл.
Лейтенант Кленце был словно парализован и бездействовал. Впрочем, чего еще
следовало  ожидать  от  этих  мягких  женоподобных  выходцев  с  Рейна?  Я
застрелил всех шестерых - так было нужно.
     Мы выбросили всех через торпедный аппарат и остались  в  лодке  одни.
Лейтенант  Кленце  нервничал  и  беспробудно  пил.  Было  решено,  что  мы
постараемся  прожить  как  можно   дольше,   пользуясь   большим   запасом
продовольствия и регенераторами воздуха, ни один из которых  не  пострадал
во время бунта. Наши компасы, глубиномеры и другие тонкие инструменты были
разбиты; отныне мы могли полагаться только на догадки, часы и календари, а
также отсчитывать дрейф по предметам, видимым из рубки и иллюминаторов.  К
счастью, у нас еще были запасные батареи на долгий  срок  для  внутреннего
освещения и для прожекторов. Мы  часто  включали  круговое  освещение,  но
видели  только  дельфинов,  плывущих  параллельно  нашему  курсу.  К  этим
дельфинам я испытывал научный интерес -  ведь  обычный  Delphinus  delphis
есть китообразное млекопитающее, неспособное  выжить  без  воздуха;  я  же
видел одного из них плывущим около двух часов, не поднимаясь.
     По прошествии времени Кленце и я решили, что мы по-прежнему плывем на
юг, погружаясь все глубже и глубже. Мы наблюдали океанскую флору и  фауну,
читали книги, взятые мною для редких свободных минут. Однако я не  мог  не
отметить пониженный интеллектуальный уровень моего  партнера.  У  него  не
прусский склад мышления: он подвержен бесполезной игре ума и  воображения.
Факт нашей грядущей смерти любопытно подействовал  на  него:  он  часто  в
раскаянии молится за всех мужчин, женщин и детей, которых отправил на дно,
забывая, что благородно все, что служит делу германской нации. Со временем
он стал заметно несдержаннее, часами глядел на  костяную  фигурку  и  плел
фантастические истории  о  забытом  и  потерянном  в  море.  Иногда,  ради
научного любопытства, я наводил  его  на  тему  и  выслушивал  бесконечные
поэтические цитаты и рассказы о затонувших судах. Мне было  жаль  его:  не
хотелось видеть, как страдает немец, но он не  был  человеком,  с  которым
легко умирать. Собой я гордился, зная, что фатерланд почтит мою  память  и
что мои сыновья вырастут похожими на меня.
     Девятого августа показалось океанское дно, и мы послали  туда  мощный
луч прожектора.  Это  оказалось  просторная  волнистая  равнина,  покрытая
преимущественно водорослями и усеянная раковинами моллюсков. Там  и  здесь
виднелись  колышущиеся  предметы   неопределенных   очертаний,   окутанные
водорослями и заросшие ракушками,  про  которые  Кленце  сказал,  что  это
древние суда, лежащие  в  своих  могилах.  Он  был  поражен  одной  вещью:
обелиском твердого материала, выступающим над дном фута  на  четыре,  фута
два толщиной, гладким, с ровными сторонами и ровной плоской вершиной;  все
углы - тоже прямые. Я счел это выступом скалы, но Кленце уверял, что видел
на  нем  резьбу.  Немного  погодя  он  стал  дрожать   и   отвернулся   от
иллюминатора, будто напуганный: объяснить почему, он не мог, говорил,  что
поражен огромностью, мрачностью, удаленностью, древностью и  загадочностью
океанской бездны. Его рассудок был утомлен; но  я  всегда  немец  и  успел
заметить две  вещи:  что  У-29  превосходно  выдерживает  давление  и  что
необычайные дельфины по-прежнему были с нами,  хотя  существование  высших
организмов на таких глубинах отрицается большинством  натуралистов.  Может
быть, я преувеличил глубину, и все же она была достаточной, чтобы признать
явление феноменальным. Скорость дрейфа к югу  держалась  вычисленных  мною
параметров.
     Двенадцатого августа в 3:15 бедный Кленце окончательно  обезумел.  Он
был в рубке, светил прожектором, когда я вдруг увидел его направляющимся в
библиотечный отсек, и лицо сразу выдало его. Я повторю здесь сказанное им,
подчеркнув то, что он выделял голосом: "ОН зовет! Я слышу ЕГО! Надо идти!"
Выкрикивая, он схватил со стола изваяние, спрятал его и  схватил  меня  за
руку, чтобы выволочь из каюты на палубу. Я  мгновенно  сообразил,  что  он
готовится открыть люки и выбраться  за  борт  вместе  со  мной  -  вспышка
самоубийственной мании, к которой я не  был  готов.  Когда  я  вырвался  и
попытался его успокоить, он стал еще яростнее, говоря:  "Идем  сейчас,  не
надо ждать, лучше  покаяться  и  быть  прощенными,  чем  презреть  и  быть
проклятыми!" Тогда я сказал, что он  безумец.  Но  он  был  непреклонен  и
кричал: "Если я безумен, это милость!  Да  сжалятся  боги  над  человеком,
который в заскорузлости своей останется нормальным до жуткого конца! Идем,
и будь безумен, пока ОН зовет в милости!"
     Вспышка словно бы уменьшила давление на его  мозг:  накричавшись,  он
стал мягче, прося меня разрешить ему уйти одному, если я не иду с  ним.  Я
принял решение. Он был немцем, но всего  лишь  рейнландцем  и  плебеем,  а
теперь  он  был  еще  и   потенциально   опасен.   Пойдя   навстречу   его
самоубийственной просьбе, я мог тут же освободить себя от  того,  кто  был
уже не товарищем, а угрозой. Я попросил его оставить мне фигурку,  но  это
вызвало у него приступ такого жуткого смеха, что я не повторил ее. Затем я
спросил его, не хочет ли оставить хотя бы  прядь  волос  на  память  своей
семье в Германии, на случай, если я спасусь,  но  он  снова  расхохотался.
Итак, он вскарабкался по трапу, я подошел к  рычагам  и  через  положенные
интервалы совершил то, что обрекало его на смерть. Когда я увидел, что его
больше нет  в  лодке,  то  включил  прожектор  в  попытке  увидеть  Кленце
последний раз; мне хотелось убедиться, расплющило его давлением  или  тело
осталось неповрежденным,  как  тела  этих  необычайных  дельфинов.  Однако
успеха я не добился, ибо дельфины плотно сбились вокруг рубки.
     Вечером я пожалел, что не вынул незаметно фигурку из кармана  бедного
Кленце, потому что меня очаровывало даже воспоминание  о  ней.  Я  не  мог
забыть о юношеской прекрасной голове в венке из  листьев,  хотя  натура  у
меня совсем не артистическая.  Мне  было  также  грустно,  что  не  с  кем
поговорить. Кленце, хотя и не ровня мне по уму,  был  все  же  лучше,  чем
ничего. В эту ночь я плохо спал и думал, когда  же  придет  конец.  Шансов
спастись у меня совсем мало.
     На следующий день я поднялся в рубку и начал обычное  исследование  с
помощью прожектора. С севера вид был тот же, что и все четыре  дня,  но  я
ощущал, что дрейф У-29 стал медленнее. Когда я  направил  луч  на  юг,  то
заметил, что океанское дно впереди заметно понизилось. В некоторых  местах
проглядывали  очень  правильные  каменные  блоки,  как   будто   уложенные
искусственно. Лодка  не  сразу  погрузилась  на  большую  глубину,  и  мне
пришлось приспосабливаться, чтобы прожектор мог светить вертикально  вниз.
От резкого перегиба провода разъединились,  потребовался  ремонт;  наконец
свет появился вновь, наполняя морские глубины подо мной.
     Я не подвластен эмоциям, но то, что  открылось  мне  в  электрическом
свете, вызвало громадное изумление. Хотя, воспитанный в  лучших  традициях
прусской Kultur, я не должен  был  удивляться,  ибо  геология  и  традиция
одинаково говорят нам о великих перемещениях океанских  и  континентальных
зон. То, что я видел, было обширным и сложным массивом разрушенных  зданий
величественной,  хотя  и  неузнаваемой  архитектуры  в   разных   степенях
сохранности. Большинство было, видимо, из  мрамора,  сиявшего  белизной  в
луче прожектора; общий план  говорил  об  огромном  городе  на  дне  узкой
долины, с бесчисленными уединенными храмами и виллами на пологих  склонах.
Крыши  обрушились,  колонны  подломились,  но  дух  незапамятно   древнего
величия, который ничто не могло уничтожить, был еще жив.
     Встретившись наконец с Атлантидой, которую до тех пор  считал  скорее
мифом, я стал ее ревностным исследователем. По дну долины когда-то  бежала
река; изучая пейзажи тщательнее, я разглядел остатки мраморных и  каменных
мостов и набережных, террас и причалов, некогда зеленых  и  прекрасных.  В
своем энтузиазме я дошел почти до той же глупости и сентиментальности, что
и бедный Кленце, и поздно заметил, что южное течение наконец утихло, давая
У-29 медленно опускаться вниз, на затонувший город, как садятся  на  землю
аэропланы. Я так же запоздало понял, что стая необычных дельфинов исчезла.
     Часа через два лодка уже покоилась на площади возле  скалистой  стены
долины. С одной стороны мне был виден весь город, спускающийся от  площади
вниз к старой набережной реки, с другой в поражающей близости противостоял
богато украшенный, и, видимо, совершенно целый фасад  гигантского  здания,
очевидно, храма, вырубленного в целом утесе. Об  истинном  состоянии  этой
титанической  постройки  я  мог  только  догадываться.  Фасад  невероятных
размеров явно прикрывал далеко тянущуюся выемку: в нем много окон  разного
назначения.
     В  центре  зияла  громадная  открытая  дверь,  куда  вела  поражающая
воображение  каменная  лестница;  дверь  окаймлена  тончайшей  резьбой   -
кажется, вакхические сюжеты. Вершина всего - громадные  колонны  и  фризы,
украшенные   скульптурами   невыразимой   красоты:   изображены,   видимо,
идеализированные пасторальные сцены  и  шествия  жрецов  и  жриц,  несущих
странные  ритуальные  предметы,  поклоняясь   сияющему   богу.   Искусство
феноменального совершенства, преимущественно эллинистическое по  виду,  но
странно самостоятельное. Оно разрушает впечатление жуткой  древности,  как
будто  оно  современнее,   чем   непосредственное   потомство   греческого
искусства. Каждая деталь этого массивного произведения ощущалась как часть
склона  долины,  хотя  я  не  мог  вообразить,  как  вырублено   громадное
внутреннее  пространство.  Возможно,  это   каверна   или   серия   пещер,
послуживших центром.  Ни  время,  ни  затопление  не  повредили  величавой
святости жуткой храмины - ибо это мог быть только храм - и сегодня, спустя
тысячи лет он стоит, нетронутый,  неоскверненный,  в  бесконечной  ночи  и
молчании океанской пучины.
     Не могу подсчитать, сколько часов я провел, глядя на затонувший город
- его дома, арки, статуи, мосты и колоссальный  храм.  Хотя  я  знал,  что
смерть рядом, любопытство пожирало меня, и я посылал  прожекторный  луч  в
нескончаемый поиск. Столб света позволял мне изучить множество деталей, но
отказывался высветить что-либо за зияющей дверью  скального  храма;  через
некоторое время я выключал ток, сознавая необходимость беречь энергию. Луч
был  теперь  ощутимо  слабее,  чем  в  первые  недели  дрейфа.  Как  будто
обостренное грядущим расставанием  с  жизнью,  росло  мое  желание  узнать
океанские секреты. Я,  сын  Германии,  буду  первым,  кто  ступит  на  эти
тысячелетиями забытые пути.
     Я  достал  и  осмотрел   металлический   костюм   для   глубоководных
погружений;  поэкспериментировал  с  переносной  лампой  и   регенератором
воздуха. Хотя мне будет трудно одному справиться с двойным люком, я верил,
что преодолею все  препятствия  и  с  моими  навыками  ученого  пройду  по
мертвому городу.
     Шестнадцатого августа я осуществил  выход  из  У-2  и  проложил  путь
сквозь разрушенные и заплывшие грязью улицы к древней  реке.  Я  не  нашел
скелетов  или  других  человеческих  останков,  но   обнаружил   множество
археологического материала, от скульптур  до  монет.  Об  этом  невозможно
рассказать: выражу только свою скорбь о культуре, бывшей в расцвете  славы
в те времена, когда по Европе бродили пещерные люди, а Нил  тек  в  океан,
никем  не  созерцаемый.  Другие,  ведомые  этими  заметками,  -  если   их
когда-нибудь найдут - должны  развернуть  перед  человечеством  тайны,  на
которые я могу только намекать. Я вернулся в лодку,  когда  батареи  стали
садиться, решив на следующий день исследовать пещерный храм.
     Семнадцатого августа величайшее из  разочарований  постигло  меня:  я
обнаружил, что материалы, необходимые для перезарядки  фонаря,  погибли  в
июньском бунте. Моя ярость была беспредельной, но немецкий  здравый  смысл
запрещал мне рисковать, неподготовленным ступая в непроглядную  тьму,  где
могло оказаться логово неописуемого морского  чудовища  или  лабиринт,  из
чьих извивов я никогда не выберусь. Все, что я мог  -  включить  слабеющий
прожектор У-29 и с его помощью  взойти  по  ступеням  и  изучить  наружную
резьбу. Столб света упирался в проход снизу вверх, и я старался разглядеть
что-нибудь, но бесполезно. Не было видно даже крыши: и хотя я  сделал  шаг
или два вовнутрь, проверив сначала пол, дальше идти не посмел. Более того,
впервые в жизни я испытывал  ужас.  Я  начал  понимать,  откуда  возникали
некоторые настроения бедного Кленце,  потому  что  хотя  храм  все  больше
притягивал меня, я испытывал перед его глубинами слепой ужас.  Возвращаясь
в субмарину, я выключал свет и думал в темноте.  Электричество  надо  было
беречь для срочных случаев.
     Субботу, восемнадцатого, я провел в полной тьме, терзаемый мыслями  и
воспоминаниями, грозившими побороть мою немецкую волю. Кленце  обезумел  и
погиб прежде, чем достиг этих губительных останков  невообразимо  далекого
прошлого, и звал меня с собой. Что, если судьба в самом деле сохранила мне
рассудок только для того, чтобы непреодолимо увлекать меня к концу,  более
жуткому и немыслимому, чем в состоянии придумать  человек?  Поистине,  мои
нервы были болезненно напряжены, и я должен отбросить эти впечатления: они
для слабых.
     Всю субботнюю ночь я не спал и включал  свет,  не  думая  о  будущем.
Раздражало, что  электричество  иссякнет  раньше  воздуха  и  провизии.  Я
вернулся  к  мысли  о  легкой  смерти  без   мучений   и   осмотрел   свой
автоматический пистолет. Под утро я,  должно  быть,  уснул  со  включенным
светом, так что проснулся во тьме, чтобы обнаружить, что батареи мертвы. Я
зажег  одну  за   другой   несколько   спичек   и   отчаянно   сожалел   о
непредусмотрительности, с которой были сожжены несколько имевшихся  у  нас
свечей.
     После того, как погасла последняя зажженная спичка, я очень  спокойно
остался сидеть в темноте. Пока я размышлял о неизбежном конце,  мой  разум
пробежал все прежние события, и вывел нечто  странное,  что  заставило  бы
содрогнуться человека послабее и посуевернее.
     ГОЛОВА СВЕТЛОГО БОГА НА СКУЛЬПТУРАХ  СКАЛЫ-ХРАМА  ТА  ЖЕ,  ЧТО  И  НА
КУСОЧКЕ РЕЗНОЙ КОСТИ, КОТОРУЮ МЕРТВЫЙ  МОРЯК  ПРИНЕС  ИЗ  МОРЯ  И  КОТОРУЮ
БЕДНЫЙ КЛЕНЦЕ УНЕС ОБРАТНО В МОРЕ.
     Я был слегка ошарашен  этим  совпадением,  но  не  ужаснулся.  Только
слабый ум торопится объяснить уникальное и сложное примитивным  замыканием
на сверхъестественном. Совпадение было странным, но я был слишком здрав  в
суждениях,  чтобы  связывать   несвязуемое   или   неким   диким   образом
ассоциировать ужасные события, приведшие от случая  с  "Виктори"  к  моему
теперешнему ужасному состоянию. Чувствуя потребность в  отдыхе,  я  принял
успокоительное и поспал еще. Состояние моих нервов отразилось и в снах:  я
слышал крики тонущих, видел мертвые лица, прижатые к иллюминаторам.  Среди
мертвых лиц было и живое - насмешливое лицо юноши с костяной статуэткой.
     Описывать мое пробуждение следует с  осторожностью,  потому  что  мои
нервы совершенно  расстроены  и  галлюцинации  перемешиваются  с  фактами.
Физиологически мой случай очень интересен, и очень жаль, что его не  могли
пронаблюдать компетентные немецкие специалисты. Открыв глаза, первым делом
я ощутил всепоглощающее  желание  посетить  храм-скалу;  желание  росло  с
каждым мгновением, но я почти автоматически переборол его чувством страха,
которое срабатывало как тормоз. А следом на меня снизошло  ощущение  света
среди  тьмы.  Я  словно  бы  увидел  фосфоресцирующее   сияние   в   воде,
пробивавшееся сквозь иллюминаторы, обращенные к храму. Это  возбудило  мое
любопытство, ибо я не знал глубоководных организмов,  способных  испускать
такое свечение. Но прежде чем я разобрался, пришло лишнее ощущение,  своей
иррациональностью заставившее меня усомниться в объективности  всего,  что
регистрировали  чувства.  Это  была  слуховая   галлюцинация:   ритмичный,
мелодичный звук какого-то дикого, но прекрасного хорального гимна, идущего
словно извне, сквозь абсолютно звуконепроницаемую оболочку У-2. Убежденный
в своей психической аномальности, я зажег несколько спичек  и  налил  себе
большую дозу бромистого натрия,  казалось,  успокоившего  меня  до  уровня
отключения иллюзии звука.  Но  свечение  осталось;  было  трудно  подавить
желание пойти к иллюминатору и доискаться его  источников.  Свечение  было
настолько реальным, что скоро я мог видеть с его помощью знакомые предметы
вокруг, я видел даже склянку из-под брома, а  ведь  я  не  знал,  где  она
лежит. Последнее заинтересовало меня - я перешел  каюту  и  дотронулся  до
склянки. Она была именно там. Теперь я знал, что свет или реален,  или  он
часть галлюцинации настолько стойкой, что я не могу надеяться подавить ее;
поэтому, отказавшись от сопротивления, я поднялся в рубку  взглянуть,  что
же именно светит. Может быть, это другая подлодка, несущая спасение?..
     Хорошо, что читатель не принимает ничего этого  на  веру,  ибо  когда
события  преступают  естественные   законы,   они   неизбежно   становятся
субъективными и нереальными созданиями  моего  перенапряженного  рассудка.
Поднявшись в рубку, я нашел, что море светится куда меньше, чем я  ожидал.
То, что я увидел, не было гротескным или ужасающим, однако видение  убрало
последние опоры доверия моему сознанию.  Вход  и  окна  подводного  храма,
высеченного в скале, ясно  горели  мерцающим  светом,  будто  от  могучего
светильника внутри.


     Дальнейшие события хаотичны. Пока я смотрел  на  жуткое  свечение,  я
стал жертвой необычайной иллюзии - настолько  экстравагантной,  что  я  не
смогу даже рассказать о  ней.  Мне  грезилось,  что  я  различаю  в  храме
предметы, предметы неподвижные  и  движущиеся;  казалось,  опять  зазвучал
призрачный хорал, явившийся мне, когда я проснулся первый раз. И надо всем
росли думы и страхи,  центром  которых  были  юноша  из  моря  и  костяная
фигурка, облик которой повторялся на фризах и колоннах храма передо  мной.
Я подумал о бедном Кленце - где-то покоится его тело с идолом, которого он
унес обратно в море? Он предупреждал меня о чем-то, а я не внял - но  ведь
он  был  мягкохарактерный  рейнландец,  обезумевший  от  событий,  которые
пруссак переносит с легкостью.
     Дальше все очень просто. Мое стремление выйти наружу и войти  в  храм
стало уже необъяснимым и повелительным зовом,  который  решительно  нельзя
отвергнуть. Моя собственная немецкая  воля  больше  не  контролирует  моих
действий, и с этого времени усилие воли возможно только во  второстепенных
случаях. То же безумие, что погнало Кленце к его смерти, незащищенного,  с
непокрытой головой прямо в океан; но я пруссак и трезвомыслящий человек  и
до конца использую все то немногое, что еще не кончилось. Когда я  впервые
понял, что должен идти,  я  подготовил  свой  водолазный  костюм,  шлем  и
регенератор  воздуха  для  срочного  погружения;  закончил  эту  поспешную
хронику  событий  в  надежде,  что  она  когда-нибудь  достигнет  мира.  Я
запечатаю манускрипт в бутылку и доверю ее морю,  когда  насовсем  оставлю
У-29.


     Во мне нет страха, даже после пророчеств безумного Кленце. То, что  я
видел, не может быть правдой: я знаю, что это мое собственное сумасшествие
и по большей части оно объясняется кислородным голоданием. Свет в храме  -
чистейшая иллюзия, и я умру спокойно,  как  истинный  немец,  в  черных  и
забытых глубинах. Этот  дьявольский  смех,  который  я  слышу,  дописывая,
звучит только в моем слабеющем мозгу. Поэтому  я  тщательно  надеваю  свой
костюм и отважно шагаю вверх по ступеням в древний храм,  в  эту  молчащую
тайну неизмеримых вод и несочтенных лет.



   Говард Лавкрафт.
   Вне времени





     Сомнительно, что жители Бостона когда-нибудь  забудут  странное  дело
Кэбот Музея. Место, которое уделили  газеты  этой  мумии,  ужасные  слухи,
касающиеся ее,  болезненный  интерес  к  древней  культуре  в  1938  году,
страшная судьба двух чужаков первого декабря  этого  же  года  -  все  это
содействовало  сотворению  одной  из  тех  классических  легенд,  которые,
переходя от поколения к поколению, превращаются в  фольклор  и  становятся
ядром целого ряда странных событий.
     Все, кажется, понимали, что во всех этих рассказах было опущено нечто
очень жизненное и невероятно  отвратительное.  Первые  описания  состояния
одного из двух трупов были очень быстро забыты, да и  пресса  не  обращала
внимания на странные изменения самой мумии. Публика удивлялась  тому,  что
мумия не всегда  лежала  на  месте.  Теперь,  когда  таксидермия  достигла
огромных успехов, предлог,  что  распад  мумии  запрещает  ее  экспозицию,
казался особенно неубедительным.
     Как хранитель музея я в состоянии осветить все  факты,  которые  были
скрыты молчанием, но не хочу делать это при жизни. В мире,  во  Вселенной,
случается такое, о  чем  лучше  всего  не  знать  широкой  публике.  Но  я
отказываюсь от этого мнения, которое создалось у нас во  время  всех  этих
ужасов и которое разделяют персонал музея, врачи,  журналисты  и  полиция.
Мне кажется, что дело такой научной  и  исторической  важности  не  должно
оставаться неизвестным. Вот почему я написал эти страницы.
     Этот  рассказ  займет  место  среди  разных  бумаг,   которые   будут
рассмотрены после моей смерти, и публикацию его я оставляю на совести тех,
кто будет выполнять распоряжения по моему завещанию.  Некоторые  угрозы  и
необычные события последних недель убедили меня в том, что моя жизнь,  как
и жизнь других сотрудников  музея,  в  опасности  вследствие  враждебности
тайных азиатских и полинезийских культов  и  различных  мистических  сект.
Значит, вполне возможно, что исполнители завещания примут решение в  самое
ближайшее время.
     Примечание: Профессор Джонсон умер внезапно и очень странной  смертью
от остановки сердца 22 апреля 1938 года. Бинтворт Мор, таксидермист музея,
исчез в середине прошлого года. 18 февраля этого  же  года  доктор  Вильям
Мино, наблюдавший за вскрытием в связи с делом, получил удар ножом в спину
и на следующий день скончался.
     Это ужасное дело началось, как  я  полагаю,  в  1879  году,  то  есть
задолго до того, как я стал хранителем музея.  Тогда  музей  приобрел  эту
мумию, столь же мрачную, сколь  и  непонятную,  у  Восточной  Транспортной
компании. Само ее открытие было экстраординарным и тревожным,  потому  что
она  была  найдена  в  склепе  неизвестного  происхождения  и  баснословно
древним, на маленьком островке, внезапно появившемся в Тихом океане.
     11 мая 1879 года капитан Чарльз Уэттерби, командующий грузовым судном
"Эриданус", вышел из Веллингтона (Новая Зеландия) к Вальпараисо в  Чили  и
вскоре заметил на горизонте остров, не обозначенный  ни  на  одной  карте.
Явно вулканического происхождения, он возвышался над поверхностью  океана,
как усеченный конус. Небольшая группа моряков под  командованием  капитана
Уэттерби  высадилась  там  и  обнаружила  на  его  крутых  склонах   следы
длительного погружения, а на  вершине  -  признаки  недавнего  разрушения,
словно  бы  вызванного  землетрясением.   Среди   обломков   исследователи
обнаружили  массивные  каменные  блоки,  по  всей  видимости,   обтесанные
человеческими руками, а также остатки  стен  циклопической  кладки,  какие
встречаются  на   некоторых   архипелагах   Тихого   океана   и   являются
археологической загадкой.
     В конце концов матросы нашли массивный склеп, принадлежавший, как  им
показалось, к гораздо  более  обширному  зданию  и  располагавшийся  очень
далеко под землей; склеп, в углу которого притаилась страшная мумия. После
минутной передышки, частично вызванной некоторыми барельефами  на  стенах,
люди наконец согласились, правда не  без  страха  и  протестов,  перенести
мумию на судно. Совсем  рядом  с  мумией  лежал  цилиндр  из  неизвестного
металла,  содержащий  рулончик  тонкой  голубоватой  пленки  со  странными
письменами, написанными таинственным серым пигментом. В центре  зала  было
что-то вроде люка, однако у группы не было достаточно мощных орудий, чтобы
открыть его.
     Кэбот Музей, тогда только что  основанный,  узнав  об  этой  находке,
тотчас же  принял  меры,  чтобы  приобрести  мумию  и  цилиндр.  Тогдашний
хранитель музея Шикман сам отправился в Вальпараисо и  зафрахтовал  шхуну,
чтобы поехать и осмотреть склеп,  где  нашли  мумию,  но  это  путешествие
оказалось напрасным. Когда судно дошло до указанного места,  там  не  было
ничего, кроме морских волн, и искатели поняли,  что  те  же  теллурические
силы, которые вытолкнули остров на поверхность, теперь снова погрузили его
в темные океанские глубины,  где  он  прятался  неисчислимые  тысячелетия.
Теперь уже никто никогда не раскроет тайну того неподвижного люка.
     Однако мумия и цилиндр были куплены. Мумия была помещена в витрину  в
зале древностей музея в ноябре 1879-го.
     Кэбот  Музей  -  археологический,  специализирующийся   на   остатках
неизвестных цивилизаций. Это небольшое учреждение, не  касающееся  чистого
искусства. Оно мало известно широкой публике, но весьма  уважаемо  многими
специалистами всего мира. Кэбот Музей  расположен  в  элегантном  квартале
Бичер Хилл, в Бостоне, в старинном частном отеле, к которому добавили  еще
одно крыло. До того как страшные недавние события обеспечили ему печальную
славу, музей был гордостью респектабельных соседей.
     Зал мумий находился в западном крыле дома (построенного в 1819  году)
на втором  этаже  и,  по  мнению  большинства  историков  и  антропологов,
содержал самую замечательную в Америке коллекцию  такого  рода.  Там  были
экземпляры типично египетского бальзамирования, начиная  с  самых  древних
образцов  Саккара  до  последних  коптских  седьмого  века;  мумии  других
цивилизаций,  в  особенности  образцы  доисторических  индейцев,   недавно
найденные на Алеутских островах;  муляжи  жертв  Помпеи,  сделанные  путем
заливки  гипса  в  пустоты,  оставленные  телами  в   лаве;   естественные
мумифицированные трупы, найденные в рудниках или пещерах  во  всех  частях
света.  Некоторые  были  застигнуты  смертью  в  гротескных  позах  и  еще
сохранили на лице выражение немого ужаса. Одним словом, тут было все,  что
может содержать коллекция такого рода. В 1879 году она, конечно,  не  была
столь полной, как сегодня, но даже тогда она  считалась  замечательной.  И
эта неизвестная мумия,  найденная  в  циклопическом  склепе  на  эфемерном
островке, больше всего привлекала посетителей.
     Это была мумия мужчины среднего роста, неизвестной расы, застывшего в
любопытном положении на корточках; лицо его с  выступающей  челюстью  было
полузакрыто  руками,  а  сморщенные  черты  лица  имели  выражение  такого
беспредельного ужаса, что мало кто из зрителей мог спокойно созерцать его.
Глаза,  видимо  навыкате,  были  плотно  зажмурены;  на  лице   и   черепе
сохранились   остатки   волос,   цвет   всего   ансамбля    был    унылым,
нейтрально-серым.   Текстура   мумии   частично   выкрошилась,   остальное
напоминало старую кожу, и это создавало неразрешимую проблему, над которой
бились эксперты, тщетно пытаясь узнать или  угадать,  каким  образом  тело
было  подвергнуто   бальзамированию.   Клочки   неизвестной   ткани,   еще
сохранившие следы странных рисунков, плотно прилегали к телу.
     Трудно  объяснить,  чем  именно  эта  вещь   была   так   страшна   и
отвратительна. Прежде всего, она вызывала необъяснимое чувство  немыслимой
древности и абсолютной чуждости  современной  жизни,  но  главным  образом
поражало выражение безумного ужаса на этом полузакрытом лице. Такой символ
бесконечного, нечеловеческого, космического страха не мог не  передаваться
зрителям, и они погружались в бесплодные предположения.
     Среди редких посетителей Кэбот Музея  эта  реликвия  очень  древнего,
забытого  мира  скоро  приобрела  мрачную  известность,   хотя   спокойная
скромность учреждения помешала  ей  стать  привлекающей  народ  сенсацией,
вроде "великана Кардиффа". В прошлом веке зрелищная вульгаризация  еще  не
вторгалась, как ныне, в область науки. Естественно, ученые делали все  что
могли  для  классификации  страшного  экспоната,  но  все   было   тщетно.
Рассматривались гипотезы о далекой цивилизации,  видимые  остатки  которой
сохранились в виде статуй на острове Пасхи.  Научные  журналы  публиковали
статьи, часто противоречивые, о  древнем  затонувшем  континенте,  вершины
которого теперь представляют собой архипелаги Меланезии и Полинезии. Даты,
приписываемые  этой  гипотетической  исчезнувшей  культуре,  были  слишком
различными и необоснованными. Однако в  некоторых  мифах  Таити  и  других
островов нашли множество удивительно подходящих к делу указаний.
     Любопытнейший цилиндр и пленку,  покрытую  неизвестными  иероглифами,
заботливо  хранившиеся  в  библиотеке  музея,   осмотрели   с   величайшим
интересом. Не было никакого сомнения в том,  что  они  связаны  с  мумией;
поэтому все исследователи сходились на том, что если удастся проникнуть  в
тайну рулона и цилиндра, то и загадка мумии также будет раскрыта. Цилиндр,
примерно восьми сантиметров в длину и чуть меньше  двух  в  диаметре,  был
сделан из какого-то неизвестного переливчатого металла,  сопротивляющегося
любой попытке химического анализа и, судя по всему,  нечувствительного  ко
всем реактивам. Он был закрыт крышкой из того же металла, на которой  были
выгравированы изображения, по всей видимости,  символические,  вызывающие,
как  это  ни  парадоксально,  представление  о  неизвестной  и  непонятной
геометрической системе.
     Рулончик был не менее загадочным. Бледно-голубая  тонкая  пленка,  не
поддающаяся анализам, намотанная на стержень из того  же  металла,  что  и
цилиндр, в развернутом виде достигала  шестидесяти  сантиметров.  Довольно
крупные иероглифы узкой линией шли в центре пленки  и  были  написаны  или
нарисованы  серым  пигментом,  точно  так  же  не   поддающимся   никакому
исследованию.  Иероглифы  не  были  похожи  на   знакомые   лингвистам   и
палеографам  письмена,  поэтому  расшифровать  их  никому  не   удавалось,
несмотря на то, что фотокопии разослали всем известным  экспертам  в  этой
области.
     Правда, некоторые ученые,  интересовавшиеся  оккультизмом  и  магией,
находили смутное сходство  между  некоторыми  иероглифами  и  примитивными
символами, описываемыми или  упоминаемыми  в  двух-трех  очень  древних  и
малопонятных эзотерических работах, вроде книги "Эйбона", которая восходит
к забытой Гиперборее, фрагмента "Пиакотик", считающегося дочеловеческим, и
чудовищно запретной  книги  "Некрономикон"  безумного  араба  Абдуллы  Аль
Хазрада. Эти сходства, однако, не были неопровержимыми, а поскольку  в  то
время не доверяли оккультным наукам, никто не потрудился  разослать  копии
иероглифов  специалистам-мистикам.  Вполне  вероятно,  что  если   бы   их
познакомили с делом с самого начала, все могло бы пойти совсем по-другому.
В сущности, любой читатель страшных "Безымянных Культов" фон Юитца мог  бы
с первого взгляда установить бесспорную связь между ними  и  таинственными
письменами на пленке. Но в те времена  мало  кто  знал  эту  кощунственную
работу: первое ее издание было уничтожено в Дюссельдорфе в  1839  году,  в
1845-м появятся перевод  Бредуэла,  а  в  1909-м  был  опубликован  сильно
сокращенный вариант. Но  книга  эта  очень  редкая.  Практически  ни  один
оккультист,  ни  один  ученый,  интересовавшийся  эзотерическими  культами
далекого прошлого, не знали ничего до недавнего разгула газетной  сенсации
о необычном рулоне, который ускорил ужасную развязку.
     В течение полувека, последовавшего за  помещением  странной  мумии  в
музей, ничего не происходило.  Мрачный  предмет  пользовался  известностью
среди культурных людей Бостона, но и только. Что же  касается  цилиндра  с
рулоном,  то  о  них  якобы  забыли   после   десяти   лет   тщательнейших
исследований, окончившихся полным провалом. Кэбот Музей был  таким  тихим,
таким консервативным, что ни одному репортеру  и  в  голову  не  приходило
зайти туда в поисках  чего-либо,  могущего  привлечь  внимание  жадной  до
сенсации публики.
     Вторжение прессы  началось  весной  1931  года,  когда  не  чрезмерно
зрелищное  приобретение  странных   предметов   и   необъяснимым   образом
сохранившихся трупов, найденных в склепах под развалинами замка в  Оверни,
принесло   музею   некоторую   известность.    Верный    своей    политике
"популярности", "Бостон Билэр" послал одного из своих сотрудников  сделать
репортаж  насчет   этой   покупки   и   велел   ему   подперчить   статью,
предназначавшуюся для  воскресного  издания  всем  тем,  что  можно  найти
интересного  в  этом  музее.  Этот  молодой  человек,  Стюарт   Рейнольдс,
наткнулся на безымянную  мумию  и  рассудил,  что  она  будет  куда  более
сенсационной,  чем  недавнее  приобретение  музея.  Несколько   статей   о
теософии,  произведения  таких  писателей,  как  Льюис   Спенс,   гипотеза
относительно пропавших континентов и забытых цивилизаций сделали так,  что
Рейнольдс страшно увлекся этой реликвией давно прошедших веков.
     Репортер  в  скором   времени   надоел   сотрудникам   музея   своими
бесконечными вопросами, порой отражающими неглубокие знания, своей  манией
постоянно требовать перестановки  предметов  в  витрине  для  того,  чтобы
сфотографировать их.
     На нижнем этаже, в библиотеке, он долго осматривал  цилиндр  и  рулон
пленки, фотографируя их под разными углами. Он также требовал,  чтобы  ему
показали все книги, имеющие хоть какое-то отношение к примитивной культуре
и затонувшим континентам, и провел там  несколько  часов,  делая  заметки.
Наконец он ушел, правда только для того, чтобы отправиться в университет и
посмотреть (если позволят) мерзкий запрещенный "Некрономикон",  хранящийся
в библиотеке.
     Пятого  апреля  статья  появилась  в  воскресном  выпуске  "Билэр"  в
сопровождении  бесчисленных  фотографий   мумии,   цилиндра,   иероглифов,
написанная в том особенном инфантильном стиле, который, по мнению "Билэр",
привлекал клиентуру. Набитая ошибками,  преувеличениями,  сенсационностью,
статья получилась как  раз  такая,  что  привлекала  внимание  дураков.  В
результате наш мирный музей был наводнен  болтливой,  шумной  и  абсолютно
некультурной толпой.
     Конечно, были и умные, и эрудированные посетители, которых  привлекла
не ребяческая статья, а  фотографии.  Я  прекрасно  помню  появившегося  в
ноябре весьма странного  субъекта,  смуглого,  бородатого,  в  тюрбане,  с
каким-то  неестественным  голосом  и  тяжелым  акцентом,   с   удивительно
невыразительным лицом и в забавных нитяных перчатках на руках.  Он  назвал
мне  свой  адрес  в  грязном  квартале  Вест-Энда,  и  свое  имя  -  Свами
Мандапутра. Этот  тип  был  невероятно  эрудирован  в  том,  что  касалось
оккультизма, и его, кажется, искренне и глубоко взволновало  поразительное
сходство  между  иероглифами  пленки  и  некоторыми  знаками  и  символами
древнего,  забытого  мира,  о  котором,  как  он  говорил,   многое   знал
интуитивно.
     В июне известность мумии и рулона шагнула за пределы Бостона, и музей
со всего мира получал просьбы оккультистов и  исследователей  прислать  им
сведения и фотографии. Нашему персоналу это не нравилось, потому  что  мы,
научное учреждение, лишены симпатий к мечтателям и к фантастике. Однако мы
вежливо отвечали на все запросы. В  результате  этой  нашей  любезности  в
"Эколт Ревью" появилась документированная  статья  известного  мистика  из
Нового  Орлеана,  Этьена  Дорана  Мариньи,  в  которой  он   указывал   на
идентичность некоторых любопытных геометрических рисунков  на  цилиндре  и
различных  иероглифов  на  пленке   с   идеограммами   ужасного   значения
(переписанными  с  древних  монолитов  или  ритуальных  тайн  многих  сект
эзотерических фанатиков), приведенных в  запрещенной  "Черной  Книге"  Фон
Юитца.
     Мариньи напоминал о страшной смерти Фон Юитца в 1840 году, через  год
после публикации его страшной книги в Дюссельдорфе,  и  добавил  несколько
леденящих кровь комментариев о предполагаемых  источниках  информации  Фон
Юитца. В особенности он упирал  на  поразительное  сходство,  соответствие
рассказов, по которым Фон Юитц устанавливал  связь  между  большей  частью
чудовищных идеограмм, воспроизведенных им. Нельзя было отрицать,  что  эти
рассказы, в которых совершенно определенно упоминались  цилиндр  и  рулон,
имели явную связь с предметами, хранившимися в музее. Однако рассказы  эти
были до того экстравагантны, говорили  о  таких  незапамятных  временах  и
таких фантастических аномалиях древнего исчезнувшего мира,  что  им  можно
было не столько верить, сколько ими восхищаться.
     Конечно, широкая публика была увлечена, потому что выдержки из статьи
появились в прессе  всего  мира.  Повсюду  публиковались  иллюстрированные
статьи, повествующие о  легендах  "Черной  Книги",  распространяющиеся  об
ужасах мумии и о сходстве иероглифов и рисунков на цилиндре  с  символами,
приведенными   фон   Юитцем.   Они   раздували   безумную   и   бесстыдную
сенсационность,  пропагандируя  невероятные  теории  и   гипотезы.   Число
посетителей музея утроилось, и  всеобщий  интерес  подтверждался  избытком
почты, которую мы  получали.  Почты,  в  основном,  глупой  и  гротескной.
Похоже, что мумия и  ее  происхождение  соперничали  с  великим  кризисом,
который был главным предметом разговоров в  1931  и  1933  годах.  Что  же
касается меня, то главным эффектом этого коллективного  безумия  оказалось
желание прочитать чудовищную книгу Фон  Юитца  в  более  позднем  издании.
Чтение  вызвало  у  меня  головокружение  и  тошноту,  и  я  рад,  что  не
познакомился с отвратительным, более полным, неочищенным текстом.


     Архаическое эхо, отразившееся в "Черной Книге", так близко  подходило
к рисункам и символам таинственного цилиндра с  рулоном,  что  просто  дух
захватывало. Выскочив из бездны незапамятных времен, далеко  за  пределами
известных нам цивилизаций, рас и земель, они вызывали в памяти исчезнувшую
нацию и затонувший  континент,  существовавший  на  заре  времен,  -  тот,
который древняя легенда именовала Му  и  ветхие  от  пыли  веков  таблички
которого, написанные на языке нааль, говорили о  цветущей  стране,  высоко
цивилизованной уже двести тысяч лет назад, когда Европа была населена лишь
гибридными существами,  а  исчезнувшая  Гиперборея  знала  жестокий  культ
черного аморфного идола Цатова.
     Говорилось о королевстве или провинции К'Наа на  древней  земле,  где
первые люди обнаружили громадные руины, оставленные теми,  кто  жил  здесь
ранее - неизвестными существами, пришедшими со звезд,  чтобы  существовать
целые эпохи в нарождающемся  мире,  ныне  забытом.  К'Наа  было  священным
местом, ибо из его лона поднимались  высокие  базальтовые  горы  Яддит-Го,
увенчанные гигантской  крепостью  из  огромных  камней,  бесконечно  более
древней, чем человечество, построенной отпрысками чужаков с темной планеты
Юггот, которые колонизировали Землю до появления на ней жизни.
     Сыновья Юггота погибли за миллионы лет до  того,  но  оставили  живое
существо,  чудовищное  и  ужасное,  бессмертное.  Своего   адского   бога,
демонического  покровителя  Гатаноа.  Он  остался  на  вечные  времена   в
подземельях крепости Яддит-Го. Ни один человек  никогда  не  забирался  на
Яддит-Го и не видел  вблизи  этой  кощунственной  крепости  -  только  как
далекий, геометрически неправильный силуэт, вырисовывавшийся на фоне неба.
Однако большинство людей было убеждено, что  Гатаноа  по-прежнему  там,  в
темных глубинах, за металлическими стенами. Были и такие, кто считал,  что
Гатаноа следует приносить жертвы, чтобы он не выполз из своего логова и не
стал посещать мир людей, как некогда посещал мир сыновей Юггота.
     Говорили, что, если не приносить жертв, Гатаноа возникнет, как  миазм
при свете дня, и спустится  по  базальтовым  обрывам,  разрушая  все,  что
встретится на его пути,  потому  что  ни  одно  живое  существо  не  может
созерцать не только самого Гатаноа, но и даже его изображение, пусть самое
маленькое, не подвергнувшись  трансформации,  которая  более  ужасна,  чем
смерть. Все легенды детей Юггота уверяли, что вид бога вызывает паралич  и
жуткое окаменение, в результате  которого  жертва  внешне  превращается  в
камень, в то время как ее мозг остается живым на  протяжении  тысячелетий,
сознает течение времени, но бессилен что-либо сделать, пока случай и время
не докончат разложение окаменевшей раковины и не  предоставят  возможность
мозгу умереть. Чаще всего такой  мозг,  естественно,  становится  безумным
задолго до этого спасительного освобождения. Да, говорили люди,  никто  не
может видеть Гатаноа, но опасность от него и ныне так же велика, как и  во
времена сыновей Юггота.
     Итак, в К'Наа был культ, они поклонялись Гатаноа и ежегодно приносили
ему в жертву  двенадцать  воинов  и  двенадцать  девственниц.  Эти  жертвы
приносились на кострах в мраморном храме у подножия горы, так как никто не
смел  подняться  по  базальтовым  стенам   Яддит-Го   и   приблизиться   к
дочеловеческой цитадели наверху.
     Власть жрецов Гатаноа была сказочной, ведь  только  от  них  зависела
сохранность и безопасность К'Наа и всего континента Му от ужасных действий
Гатаноа вне его подземного убежища.
     В стране были сотни жрецов Темного Бога, все они подчинялись Главному
Жрецу Аймас-Му, который выступал на празднике Нат  впереди  короля  Тебов,
гордо стоял, когда правитель падал ниц в святилище. У  каждого  жреца  был
мраморный дворец, сундук с золотом, двести рабынь и сто наложниц и  власть
над жизнью и смертью всех жителей  К'Наа,  кроме  жрецов  короля.  Однако,
несмотря  на  таких  защитников,  всегда  имелось  опасение,  что  Гатаноа
выскользнет из глубины и тяжело пойдет по горе, сея ужас и  окаменение.  В
последние годы жрецы запрещали жителям  деревни  даже  представлять  себе,
каковым может быть вид бога.
     В Год Красной Луны (соответствующий, по мнению Фон Юитца, 173-148 гг.
до Рождества Христова)  в  первый  раз  человеческое  существо  осмелилось
бросить вызов Гатаноа и его  безымянной  угрозе.  Этого  дерзкого  еретика
звали Т'юог, Великий Жрец Шеб-Ниггурата и хранитель медного храма  Мозы  с
тысячью малышей. Т'юог долго размышлял над силами  различных  богов,  и  у
него  были  странные  сны  и  откровения   насчет   жизни   континента   и
предшествующих миров.  В  конце  концов,  он  уверовал  в  то,  что  боги,
покровительствующие людям, могут быть собраны против богов  враждебных,  и
убедил себя, что Шеб-Ниггурат, Нуг и Яб, так  же,  как  и  Хиг,  Бог-Змея,
готовы выступить за человека против тирании и высокомерия Гатаноа.
     По внушению Богини-Матери, Т'юог  составил  удивительную  формулу  на
языке нааль, священном языке  его  ордена,  -  формулу,  которая,  как  он
считал, защищает ее носителя от власти  Темного  Бога.  С  такой  защитой,
думал он, смелый человек поднимется  по  страшным  базальтовым  склонам  и
проникнет - первым из людей -  в  циклопическую  крепость  Гатаноа.  Перед
лицом Бога,  с  поддержкой  Шеб-Ниггурата  и  его  сыновей,  Т'юог  сможет
диктовать свои условия и освободит человечество  от  этой  темной  угрозы.
Благодаря  ему  все  люди  будут  свободны,  и   он   будет   пользоваться
безграничным почетом. Он станет выше всех жрецов  Гатаноа,  и  королевская
власть, даже сама божественность, будут, без сомнения, принадлежать ему.
     Итак, Т'юог написал свою заветную формулу на свитке племени птагов  -
тонкой  пленке,  -  что,  по  мнению  Фон  Юитца,  могло  быть  внутренней
поверхностью  кишок  исчезнувшего  вида   ящериц   якит,   и   положил   в
гравированный цилиндр из неизвестного на Земле и привезенного Древними  из
Юггота металла лаг. Этот талисман,  спрятанный  под  одеждой,  должен  был
служить ему щитом против действия Гатаноа  и,  может  быть,  даже  оживить
окаменевшие жертвы Темного Бога, если это чудовищное существо  появится  и
начнет свою разрушительную работу. И он решил подняться на страшную  гору,
где никогда еще  не  ступала  нога  человека,  проникнуть  в  таинственную
цитадель и встретить дьявольское создание в его собственном логове. Он  не
мог представить себе, что за этим последует, но надежда  стать  спасителем
человечества придавала ему сил и укрепляла его волю.
     Однако он не учел зависть и алчность  жрецов  Гатаноа.  Узнав  о  его
проекте, они испугались за свой престиж и свои привилегии в  случае,  если
Бог-Демон будет низложен, и громко  протестовали  против  так  называемого
святотатства, уверяя, что ни один человек не сможет противиться Гатаноа  и
что всякая попытка бросить ему вызов окончится истреблением  человечества,
и здесь уже не помогут  ни  жрецы,  ни  магия.  Выкрикивая  все  это,  они
надеялись повернуть общественное  мнение  против  Т'юога,  однако  желание
народа избавиться от Гатаноа и его вера в искусство Т'юога были  настолько
крепки, что все протесты  жрецов  оказались  тщетными.  Даже  сам  король,
обычно бывший марионеткой в руках жрецов, отказался запретить  Т'юогу  это
смелое паломничество. Тогда жрецы хитростью достигли того, чего не  смогли
сделать открыто. Имаш-Му, Верховный Жрец, вошел ночью  в  келью  Т'юога  и
похитил металлический цилиндр. Он вытащил могучий талисман и  заменил  его
другим, почти таким же по виду, но  с  другим  текстом,  который  не  имел
никакой власти над  Темным  Божеством.  Снова  положив  цилиндр  в  одежду
Т'юога, Имаш-Му удалился, очень довольный. Едва ли Т'юог станет  проверять
содержимое цилиндра. Считая себя защищенным  истинным  талисманом,  еретик
полезет на запретную гору и смело  предстанет  перед  духом  Зла  Гатаноа,
которого не оттолкнет никакая магия...
     Жрецы Гатаноа теперь больше не проповедовали и не  восставали  против
вызова  дерзкого  еретика.  Пусть  Т'юог  действует,  как  хочет,  и  идет
навстречу своей гибели.
     Однако они заботливо хранили украденный свиток. Настоящий  и  могучий
талисман, он передавался от одного Верховного Жреца к  другому  для  того,
чтобы использовать его в отдаленном будущем, если  когда-нибудь  возникнет
потребность защищаться от Бога-Демона. Имаш-Му мог спокойно спать до  того
дня, когда настоящий рулон ляжет в новый цилиндр, сделанный для этой цели.
На Заре Дня Пламенного Неба (это название Фон  Юитц  не  объяснил)  Т'юог,
сопровождаемый молитвами и песнопениями народа и  благословениями  короля,
пошел к страшной горе с посохом из дерева тлат в руке. Под одеждой он  нес
цилиндр с настоящим, как он думал, талисманом. Конечно же, он  не  заметил
подмены и не услышал иронии в  молитвах,  распеваемых  Имаш-Му  и  другими
жрецами Гатаноа для защиты его предприятия.
     Народ  стоял  все  утро,  наблюдая   за   силуэтом   Т'юога,   тяжело
поднимающегося по базальтовым ступеням священного склона. Очень многие еще
оставались на месте, даже когда он исчез за сплошным карнизом,  окружавшим
гору. В ту ночь некоторым казалось, что они  видят  на  проклятой  вершине
какое-то движение, но, когда они говорили об этом, над ними  смеялись.  На
следующий день громадная толпа наблюдала за  горой,  молясь  и  спрашивая,
когда же вернется Т'юог. Так было и на следующий  день,  и  дальше.  Целую
неделю народ ждал и надеялся. Но никто более не видел  Т'юога,  того,  кто
хотел освободить человечество от страха.
     Отныне люди дрожали, вспоминая высокомерие  Т'юога,  и  старались  не
думать о той каре, которая постигла  его  за  безбожие.  А  жрецы  Гатаноа
улыбались и высмеивали тех, кто осмелился  восстать  против  воли  бога  и
отказать ему в принесении  жертв.  Впоследствии  народ  узнал  о  хитрости
Имаш-Му, но лучше всего было не задевать Гатаноа, и никто никогда  уже  не
решался на это. Шли века, сменялись короли и великие жрецы, возвышались  и
падали нации,  земли  поднимались  со  дна  морского  и  вновь  уходили  в
бездонные  пучины.  За  тысячелетия  исчезла  К'Наа,  и,  наконец,  настал
страшный день гроз и бурь, великих землетрясений, и приливная волна навеки
поглотила землю Му.
     Но, несмотря на все это, слухи о древних тайнах  прошли  по  миру.  В
отдельных землях обнаружились бледные беглецы, пережившие гнев моря, и под
чужими небесами поднимался дым от алтарей, поставленных исчезнувшим  богам
и демонам. Никто не знал,  в  каких  безднах  затонула  священная  гора  с
циклопической крепостью страшного Гатаноа, но кое-кто еще шептал его имя и
предлагал ему жертвы, боясь, что он восстанет  из  океанских  глубин,  сея
ужас среди людей.
     Вокруг рассеянных  по  миру  жрецов  основывались  рудименты  тайного
темного культа. Тайного потому, что народы этих новых земель  имели  своих
богов и отвергали чужих. И в лоне этого культа совершались  отвратительные
действа и поклонение странным предметам. Ходили слухи, что  древняя  линия
жрецов-беглецов полумифической страны Му  еще  хранит  подлинный  талисман
против Гатаноа, который Имаш-Му украл у спящего Т'юога, и никто из них  не
может расшифровать таинственный текст и  даже  не  представляет,  в  какой
части света находилась земля К'Наа, страшная гора Яддит-Го и  титаническая
крепость Бога-Демона.
     Хотя культ этот расцвел главным образом в регионах Тихого океана, где
некогда  простирался  континент  Му,  говорили   о   наличии   тайного   и
презираемого культа Гатаноа в несчастной  Атлантиде  и  на  морском  плато
Линг. Фон Юитц давал  понять,  что  приверженцы  этого  культа  имелись  в
легендарном подземном королевстве  К'найэн,  и  приводил  довольно  веские
доказательства его проникновения в  Египет,  Халдею,  Персию,  Китай  и  в
исчезнувшие семитские королевства Африки, а также в Мексику  и  Перу.  Фон
Юитц был недалек от утверждения, что ответвления культа дошли и до  Европы
и имели тесную связь с колдовством, против которого тщетно гремели папские
буллы.  Запад,  однако,  не  был  достаточно  благоприятной   почвой   для
укрепления культа. Общественное негодование по поводу некоторых ритуалов и
отвратительных жертвоприношений  разрушило  большинство  ветвей.  В  конце
концов этот культ стал преследуемым и  еще  более  тайным,  но  корни  его
остались. Время  от  времени  он  возникал,  главным  образом  на  Дальнем
Востоке, на островах Тихого океана,  где  его  доктрины  в  какой-то  мере
смешивались с полинезийской эзотерической культурой Ареуя.
     Фон Юитц делал слабые и беспокоящие  намеки  на  реальный  контакт  с
культом, так что я вздрагивал, когда читал о том, что говорили насчет  его
смерти.
     Он говорил о развитии некоторых идей, касающихся аспекта Бога-Демона,
существа, которого не  видел  ни  один  человек  (за  исключением  Т'юога,
который так никогда и не вернулся),  и  сравнивал  эти  гипотезы  с  табу,
преобладающим в древнем Му, где официально запрещалось думать о том, каков
внешний  вид  этого  ужаса.   Он   отмечал   странную   боязнь   шушуканья
приверженцев, тихих шепотков,  болезненного  любопытства  по  отношению  к
точной природе того, что Т'юог, возможно, увидел перед своим концом  (если
конец  был),  в  том  ужасающем  дочеловеческом  здании  на  горе,  теперь
поглощенной морем. Я чувствовал странную тревогу от коварных и  уклончивых
намеков немецкого эрудита.
     То, что я прочел в "Черной  Книге",  достаточно  подготовило  меня  к
статьям в прессе и к событиям, которые начали привлекать  внимание  весной
1933. Не могу точно вспомнить, когда  именно  на  меня  стали  производить
впечатление  участившиеся  сообщения  о  полицейских   репрессиях   против
странных, фантастических культов Востока, но  где-то  в  мае  или  июне  я
понял, что во всем мире происходит удивительная и лихорадочная  активность
в  эзотерических  или  мистических  организациях,   обычно   спокойных   и
стремящихся к тому, чтобы о них пореже вспоминали.
     Не  думаю,  что  я  когда-нибудь  установил  бы  связь   между   этой
информацией и намеками Фон Юитца или  общественным  энтузиазмом,  поднятым
мумией и цилиндром из нашего музея, если бы не многозначительные  слоги  и
бесспорное сходство - что с  удовольствием  подчеркивала  пресса  -  между
ритуалами и мистериями различных  тайных  сект,  представленными  вниманию
широкой публики. Но я должен заметить с  некоторым  беспокойством,  что  в
этих сведениях часто повторялось одно имя в различных  искаженных  формах.
Оно,  похоже,  составляло  центральную  точку  данного   культа   и   явно
рассматривалось со странной смесью почтения и ужаса. Это  имя  звучало  то
как Г'танто, то Танота, то Тхам-та, Татан или Тхан-Так, и я не нуждался  в
советах  моих  многочисленных  корреспондентов,  увлеченных  оккультизмом,
чтобы сблизить корневые основы всех этих имен и прийти к имени того,  кого
Фон Юитц назвал Гатаноа.
     Были и другие волнующие детали. В очень многих сведениях цитировались
неопределенные  и  боязливые  намеки   на   "истинный   свиток",   предмет
"величайшей важности и тяжелых последствий", который должен попасть в руки
некоего "Нагоба"...
     И опять имя, беспрестанно повторяющееся,  но  написанное  по-разному:
Тог, Ток, Жогили Коб, и мой возбужденный мозг помимо моей воли сближал эти
имена с именем несчастного еретика Т'юога, о котором говорилось в  "Черной
Книге". Чаще всего его имя сопровождалось  загадочными  фразами:  "Не  кто
иной, как он", "Он созерцал Его в лицо", "Он сознает все, но не  может  ни
видеть, ни чувствовать", "Он помнит,  как  шли  века",  "Подлинный  свиток
освободит его", "Нагоб обладает подлинным свитком", "Он может сказать нам,
где его найти".
     В воздухе явно носилось что-то очень странное, и я почти не  удивился
тому, что мои корреспонденты-оккультисты и все  воскресные  газеты  начали
устанавливать связь между ненормальным воскрешением легенд Му и появлением
страшной мумии. Первые статьи, широко распространившиеся в мировой прессе,
связывали мумию и цилиндр с рассказами из "Черной Книги". Вполне возможно,
что именно они  разбудили  этот  заглохший  фанатизм  определенных  тайных
групп, сект и мистических ассоциаций во всем мире. И газеты не переставали
подливать  масла  в  огонь  своими  дурацкими  статьями   о   лихорадочной
активности этих культов.
     В  течение  лета  сторожа  музея  заметили  новый  элемент  в   толпе
любопытных, которая после периода затишья  была  вновь  подхвачена  второй
волной возбуждения. Все чаще странные  посетители  эзотерического  вида  -
азиаты, бородатые негры, чувствовавшие себя неловко в европейской  одежде,
смуглые и волосатые субъекты - спрашивали,  где  находится  зал  мумий,  и
застывали перед отвратительным образом из Тихого океана в позе экстаза или
очарования. В потоке этих иностранцев было что-то зловещее, что, казалось,
действовало на сторожей. Даже  я  сам  не  мог  избавиться  от  некоторого
опасения. Я не мог не думать о недавнем ажиотаже вокруг этих культов  и  о
связи между этим ажиотажем и мифами, слишком уж близкими к  этой  зловещей
мумии и ее цилиндру.
     Иной раз я готов был убрать мумию из зала экспозиции, особенно в  тот
день, когда сторожа сообщили мне, что иностранцы, если их никто не  видит,
падают на колени перед мумией и бормочут  что-то  странное.  Один  сторож,
похоже, имел странную галлюцинацию и уверял, что окаменевший ужас, лежа  в
своей витрине, сам собой чуть-чуть сдвинулся так, что  скрюченные  руки  и
выражение ужаса на лице  немного  изменились.  Он  не  мог  избавиться  от
страшной мысли, что эти выпуклые глаза вот-вот откроются.
     В начале сентября, когда  толпа  любопытных  стала  менее  плотной  и
иногда бывали случаи, что в зале мумий никого не было,  впервые  произошла
попытка вырезать стекло в витрине с ужасным экспонатом. Виновный,  смуглый
полинезиец, был вовремя замечен сторожами и схвачен. Следствие установило,
что  это  гаваец,  известный  своей  деятельностью  в   различных   тайных
религиозных сектах, неоднократно судимый за  аморальные  и  нечеловеческие
ритуалы и кровавые жертвоприношения.  Бумаги,  найденные  в  его  комнате,
выглядели загадочно и  тревожно:  там  было  множество  листков,  покрытых
иероглифами, которые были точно подобны тем,  что  были  на  рулоне  и  на
репродукциях "Черной Книги" Фон Юитца. Однако узнать от гавайца,  что  все
это означает, не удалось.
     Едва ли не через неделю после этого инцидента произошла новая попытка
коснуться мумии - на этот раз путем взлома замка  витрины  -  и  кончилась
вторым  арестом.  Виновный  -  сингалезец,  с  такими  же  судимостями  за
неблаговидные действия в запрещенных сектах, также  отказался  говорить  с
полицейскими. Самое интересное, а также и самое тревожное в этом деле было
то, что сторожа не раз видели этого человека в зале мумий и  слышали,  как
он очень тихо пел мумии странную литанию, где все время повторялось  слово
Т'юог. После этого случая я удвоил количество сторожей в зале  и  приказал
им не спускать глаз с нашего, ставшего слишком известным экспоната.
     Нетрудно догадаться,  что  пресса  подхватила  эти  два  инцидента  и
раздула их, снова припомнив историю о  сказочном  континенте  Му  и  смело
утверждая, что отвратительная мумия и есть тот самый дерзкий еретик Т'юог,
превращенный в камень существом в доисторической цитадели и  сохранившийся
в течение 175 тысяч  лет  жизни  нашей  планеты.  Газеты  утверждали,  что
виновники обоих инцидентов - приверженцы первоначальных  культов  Му,  они
поклоняются мумии и, возможно, даже хотят оживить ее посредством  чар  или
заклинаний.
     Журналисты настойчиво вспоминали старинную легенду, согласно  которой
мозг окаменевших жертв Гатаноа оставался живым и сознательным, что  давало
место самым диким  гипотезам.  Упоминание  о  "подлинном  талисмане"  тоже
привлекло внимание прессы, и почти во всех газетах писалось, что  талисман
против Гатаноа, украденный у Т'юога, до сих пор существует, и  приверженцы
тайных культов пытаются войти в контакт с самим Т'юогом по каким-то  своим
причинам.  Результатом  этой   новой   сенсации   явилась   третья   волна
посетителей, заполнивших музей и глазевших разинув рот  на  адскую  мумию,
которая была источником всего этого шума.
     Среди  этой  новой  волны  зрителей,  многие  из  которых   приходили
повторно, начал циркулировать слух об изменении  внешнего  вида  мумии.  Я
полагаю - если не учитывать  впечатлений  сторожа,  о  которых  говорилось
выше, - что мы все слишком привыкли к виду  странных  форм  и  поэтому  не
обращали  внимания  на  детали.  Однако,  в  конце  концов,   возбужденное
бормотание посетителей привлекло внимание сторожей к малозаметной мутации,
которая вроде бы происходила и в самом деле.
     Дело тотчас же подхватила пресса, и легко себе представить, чего  она
только не навыдумывала.
     Естественно, я  стал  внимательно  присматривать  за  феноменом  и  к
середине октября убедился в том, что мумия действительно  разлагается.  По
каким-то   причинам   -   быть   может,   под   влиянием    атмосферы    -
полукаменные-полукожаные волокна  постепенно  размягчились,  ослабились  и
вызвали заметные  перемены  в  положении  членов  и  в  некоторых  деталях
искаженного страхом лица. После  полувековой  отличной  сохранности  такие
изменения не могли не тревожить, так что я попросил  таксидермиста  музея,
доктора Мора, тщательно осмотреть мерзкий предмет.
     Таксидермист констатировал общую вялость и размягчение членов мумии и
смазал ее специальными вяжущими средствами.  На  большее  он  не  решился,
боясь, что мумия вдруг полностью развалится.
     Все это произвело на толпы любопытных довольно  странный  эффект.  До
сих пор каждая новая сенсационная статья в прессе привлекала в музей новые
партии зевак,  но  сейчас,  хотя  газеты  и  не  переставали  говорить  об
изменениях в самой мумии, публика  вроде  бы  начала  сомневаться  и  даже
испытывать страх к тому, что недавно вызывало ее болезненной  любопытство.
Над музеем словно нависла зловещая аура, и  число  посетителей  постепенно
сократилось до нормального. При уменьшении наплыва стали еще более заметны
странные  Иностранцы,  продолжавшие  бывать  в  наших  залах.  Их   число,
казалось, не изменилось.
     Восемнадцатого  ноября  перуанец  индейской  крови   вдруг   упал   в
конвульсиях перед мумией, а потом кричал на больничной койке:
     - Она пыталась открыть глаза! Т'юог хотел открыть глаза и  посмотреть
на меня!
     Я уже совсем было собрался удалить мумию  из  зала,  однако  собрание
наших администраторов, не желающих ничего менять, уговорило меня не делать
этого. Но я понимал, что музей начинает приобретать  мрачную  репутацию  в
нашем тихом и строгом квартале. После инцидента с перуанцем я отдал приказ
сторожам, чтобы те не позволяли кому-либо задерживаться  перед  чудовищной
реликвией с Тихого океана более чем на три-четыре минуты.
     Двадцать четвертого ноября, после закрытия музея, в семнадцать  часов
вечера, один из сторожей заметил, что веки мумии  чуть-чуть  приподнялись.
Стал  заметен  узкий  серпик  роговицы  каждого  глаза,  но  и  это   было
чрезвычайно интересно. Поспешно вызванный доктор Мор собирался через  лупу
осмотреть  эти  крошечные  серпики,  но  пергаментные  веки  вдруг   снова
закрылись. Все усилия поднять их  были  тщетны.  Таксидермист  не  рискнул
применить более радикальные меры. Когда  он  сообщил  мне  по  телефону  о
произошедшем, я испытал ужас,  совершенно  несоразмерный  этому,  судя  по
всему, простому инциденту. В течение нескольких секунд  я  разделял  общее
мнение и боялся, что  из  тьмы  времен  и  глубины  пространства  вынырнет
проклятие и обрушится на наш музей.
     Через два дня молчаливый филиппинец пытался спрятаться в залах  перед
закрытием. В полиции он отказался даже назвать себя и был взят под  стражу
как подозреваемый.
     И все  же  тщательное  наблюдение  за  мумией,  видимо,  обескуражило
странные орды эзотерических посетителей, и их  число  заметно  уменьшилось
после появления приказа "Проходить, не останавливаясь".
     В ночь на первое декабря произошли страшные события. Около часа  ночи
из музея послышались дикие крики, вопли ужаса и  боли.  По  многочисленным
телефонным звонкам  перепуганных  соседей  на  место  происшествия  быстро
прибыли отряд полиции и множество работников музея, в том числе и я. Часть
полицейских окружила здание, другая вместе с работниками  музея  осторожно
проникла внутрь. В главной галерее мы нашли труп ночного сторожа.  Он  был
задушен концом веревки из индийской конопли. Она так  и  осталась  на  его
шее. Значит, несмотря на все наши  предосторожности,  один  или  несколько
человек сумели пробраться в музей. Сейчас, однако, в залах царила  мертвая
тишина, и мы почти боялись подняться на второй этаж,  в  проклятое  крыло,
где  наверняка  разыгралась  драма.  Мы  зажгли  все  лампы  и,  несколько
ободренные светом, пошли по лестнице наверх.


     Начиная с этого момента сведения об этом  отвратительном  деле  стали
подвергаться цензуре, потому что мы сообща решили,  что  не  стоит  пугать
публику. Я уже говорил, что мы зажгли все лампы перед тем, как войти в зал
мумий.
     Под ярким светом прожекторов, направленных на витрины  и  их  мрачное
содержимое,   мы    увидели    ужас,    ошеломляющие    детали    которого
свидетельствовали о событиях, далеко превосходящих наше понимание.
     Там были двое. Видимо, они спрятались в здании перед закрытием, но их
уже никогда не удастся покарать за убийство сторожа. Они уже заплатили  за
свое преступление.
     Один был бирманцем, другой - с острова Фиджи,  оба  известны  полиции
как активные деятели страшных сект. Они расстались с жизнью, и чем  больше
мы их рассматривали,  тем  более  убеждались,  что  смерть  их  чудовищна,
неслыханна. Их лица выражали такой нечеловеческий ужас,  что  сам  старший
полицейский чин признался, что никогда не видел ничего  подобного.  Однако
состояние обоих трупов имело заметные различия.
     Бирманец скорчился у самой витрины, из которой был аккуратно  вырезан
кусок стекла. В его  правой  руке  был  зажат  рулон  голубоватой  пленки,
покрытой серыми  иероглифами,  похожий  на  тот,  что  хранился  у  нас  в
библиотеке. Впрочем, последующий тщательный осмотр констатировал отдельные
мелкие различия. На теле не было видно никаких следов насилия, а  по  виду
его искаженного лица можно  было  сказать  только,  что  человек  умер  от
страха.
     Фиджиец, лежавший рядом с ним, вызвал у нас сильный шок. Полицейский,
наклонившийся над ним, закричал от ужаса, и мы все  вздрогнули.  Глядя  на
серое - недавно черное -  лицо,  искаженное  страхом,  на  скелетообразную
руку, все еще сжимающую фонарик,  мы  стали  догадываться,  что  произошло
нечто немыслимое. И тем не  менее  мы  не  ожидали  того,  что  обнаружила
дрогнувшая рука полицейского. Я и сегодня  не  могу  думать  об  этом  без
страха и отвращения. Одним  словом,  несчастный  парень,  час  тому  назад
бывший крепким и полным сил  и  здоровья,  был  превращен  неведомо  каким
колдовством в жесткую и серую, как камень, фигуру, по текстуре  идентичную
ужасной мумии, лежавшей в покалеченной витрине.
     Но это было еще не самое худшее. Самое страшное  заключалось  в  том,
что  состояние  мумии  привлекло  наше  внимание  даже  прежде,   чем   мы
наклонились над трупами. Не было и речи о мелких и малозаметных изменениях
- теперь мумия радикально изменила свою позу.  Она  странно  размягчилась.
Скрюченные руки опустились и  не  закрывали  больше  искаженного  лица,  и
(Боже, помоги нам!) отвратительные выпуклые глаза были широко  открыты  и,
казалось, пристально смотрели на двух иностранцев, которые умерли то ли от
страха, то ли от чего-то еще более скверного.  Этот  взгляд  мертвой  рыбы
обладал каким-то  мерзким  гипнозом  и  преследовал  всех  нас,  когда  мы
осматривали тела. Он поистине странно на нас действовал.  Мы  чувствовали,
как в нас входит непонятное оцепенение, которое  мешает  нашим  движениям.
Это оцепенение очень странно исчезало, когда мы передавали из рук  в  руки
свиток с иероглифами. Время от времени  я  чувствовал,  как  эти  странные
глаза определенно притягивают мой взгляд,  и,  когда  я,  осмотрев  трупы,
повернулся к мумии,  у  меня  создалось  впечатление,  что  на  стеклянной
поверхности зрачков,  темных  и  удивительно  сохранившихся,  я  улавливаю
что-то очень странное. Чем больше я смотрел, тем  больше  попадал  под  их
чары. В конце концов я спустился в  свой  кабинет,  невзирая  на  странное
легкое  окостенение  моих  членов,  чтобы  взять  большую  лупу.  С   этим
инструментом я предпринял основательный осмотр  застывших  зрачков,  в  то
время как другие с интересом столпились вокруг.
     До этого момента я скептически относился к теории,  согласно  которой
на сетчатке отпечатываются сцены или предметы, которые видела жертва перед
смертью. Но едва я бросил взгляд через  лупу,  я  увидел  в  остекленевших
глазах отнюдь не отражение  зала,  а  нечто  совсем  другое.  Вне  всякого
сомнения, сцена, запечатлевшаяся на сетчатке, представляла собой  то,  что
видели  эти  глаза  перед  смертью  в  незапамятные  времена.  Сцена  эта,
казалось, медленно рассеивалась, и я лихорадочно прилаживал  линзу,  чтобы
увеличить изображение. Впрочем, оно и так  должно  было  быть  отчетливым,
хотя и мелким, коль скоро оно отреагировало на какое-то  колдовство  двоих
людей и заставило их умереть от страха. Благодаря дополнительной  линзе  я
смог различить многие детали, которых раньше не заметил, и окружавшие меня
люди молча слушали мои объяснения относительно того, что я увидел.
     Тогда, в 1932 году, в  Бостоне  человек  увидел  нечто  принадлежащее
неизвестному и полностью чуждому миру, исчезнувшему  тысячелетия  назад  и
забытому.
     Я увидел один из углов огромного зала с гигантскими стенами,  которые
были покрыты барельефами, столь мерзкими, что даже в  этом,  до  крайности
мелком изображении их  святотатственные  скотства  вызывали  отвращение  и
тошноту. Я не мог поверить, что те, кто вырезал эти символы, были  людьми,
или  хотя  бы   видели   людей,   когда   воспроизводили   свои   страшные
издевательства. В центре зала был колоссальный каменный люк, открытый  для
появления из-под земли существа или  предмета,  который  был  ясно  виден,
когда те двое смотрели в открытые глаза мумии, но через свои линзы  я  мог
разглядеть только большое неопределенное пятно.
     Случилось так, что, когда  я  добавил  линзу,  лупа  была  направлена
только на правый глаз мумии. Вскоре я горько пожалел, что  не  ограничился
этим глазом, а в своем исследовательском рвении направил свою мощную  лупу
и на левый глаз мумии в надежде увидеть  менее  расплывчатое  изображение.
Мои руки дрожали от возбуждения, а пальцы почему-то плохо гнулись, и я  не
сразу навел лупу на нужную точку. В  этом  глазу  изображение  было  более
резким.
     Я  увидел  нечто  невообразимое  и  непереносимое,   вышедшее   через
громадный люк из глубины циклопического склепа, затерянного мира... И упал
без сознания, испустив страшный крик, которого не стыжусь и поныне.
     Когда меня привели в чувство, в глазах чудовищной мумии уже  не  было
отчетливого изображения, по словам  инспектора  Киффа,  который  взял  мою
лупу, чтобы посмотреть, что же такое я там увидел. Я не  решался  еще  раз
взглянуть на то отвратительное существо. Мне  пришлось  собрать  все  свое
мужество, чтобы описать то, что я видел в тот  ужасный  миг.  Да  и  то  я
заговорил лишь тогда, когда очутился  в  своем  кабинете,  вдали  от  того
дьявольского зрелища, этого существа, которое не могло существовать.  Дело
в том, что я начал  взращивать  самую  страшную  и  фантастическую  теорию
насчет мумии и ее  стеклянных  глаз.  Я  уверял  себя,  что  она,  видимо,
обладает каким-то адским сознанием и все  это  неисчислимое  время  тщетно
пытается передать какое-то устрашающее сообщение из далекой эры. Это  была
безумная мысль, но я, может быть, сохраню ясность ума,  если  изложу  все,
что тогда мельком увидел.
     В сущности,  немногое.  Я  увидел,  как  из  зияющего  люка  возникло
титаническое чудовище, и я не сомневался в его возможности убить  человека
одним своим видом. У меня и сегодня не хватает слов, чтобы описать его.  Я
мог бы назвать его  гигантом,  имеющим  щупальца  и  хобот,  полуаморфным,
получешуйчатым, полубугорчатым, с глазами спрута. Ох,  все  эти  слова  не
дадут  представления  об  этом  отвратительном,  адском,   нечеловеческом,
внегалактическом,  полном  ненависти  и   невыразимо   злобном   существе,
возникшем из небытия и хаоса вечной ночи. Даже сейчас, когда  я  пишу  эти
строки,  воспоминания  о  том  зрелище   вызывают   у   меня   тошноту   и
головокружение, а в тот момент, когда я сообщал своим компаньонам  о  том,
что я видел, я изо всех сил старался сохранить ясность ума и  не  потерять
сознание еще раз.
     Мои слушатели были не менее взволнованы. Никто  не  решался  повысить
голос, и мы шептались добрых четверть часа, со  страхом  вспоминая  жуткие
легенды из "Черной Книги", появившиеся в последнее время статьи в  газетах
относительно мумии, возобновление активности  тайных  культов  и  думая  о
зловещих  событиях  в  музее.  Гатаноа...  Даже   бесконечно   уменьшенное
изображение его имело  силу  превращать  в  камень...  Т'юог...  Фальшивый
талисман... Подлинный свиток, который мог победить окаменение... Уцелел ли
он?
     Первый луч  зари  вернул  нам  ясность  ума,  трезвый  взгляд  сделал
предметом табу все то, что я видел, предметом,  объяснить  который  нечего
было и пытаться и о котором мы не должны даже думать.
     Прессе мы сообщили очень урезанные сведения, а позднее договорились с
газетами, чтобы известия  о  мумии  изымались.  Например,  когда  вскрытие
показало, что мозг и внутренние  органы  фиджийца  были  нормальными  и  в
хорошем состоянии, хотя и были запечатаны окаменевшей  внешней  плотью,  и
эта аномалия, о которой еще спорили  ошеломленные  и  растерянные  медики,
потрясла всех, - мы остерегались говорить об этом, боясь  вызвать  панику.
Мы хорошо понимали, что пресса сделает с этой тревожащей деталью.
     Однако газеты заметили,  что  человек,  державший  в  руке  свиток  с
иероглифами  и,  очевидно,  протягивавший  его  мумии  через  отверстие  в
витрине, не  окаменел,  как  его  товарищ.  Нам  настойчиво  рекомендовали
произвести  некоторые  эксперименты  -  приложить  рулон  пленки  к   телу
окаменевшего фиджийца и к самой мумии, но мы с  негодованием  отказывались
от подобных опытов. Мумия, естественно, была удалена из  демонстрационного
зала и перенесена в лабораторию музея для  того,  чтобы  ждать  настоящего
научного исследования, которое будет производиться  в  присутствии  светил
медицины. Недавние события сделали нас осторожнее,  и  мы  окружили  мумию
двойной охраной. Однако это не помешало тому, что  пятого  декабря  в  два
пятнадцать ночи была совершена попытка взлома музея.  Сигнализация  тотчас
же сработала и испугала взломщиков, которые, к  нашему  сожалению,  успели
убежать.
     Я очень рад, что ничто из этого не дошло до широкой общественности, и
от всего сердца желаю, чтобы так оно и оставалось.  Конечно,  слухи  будут
просачиваться, и, если  со  мной  что-нибудь  случится,  я  не  знаю,  как
исполнители моего  завещания  распорядятся  этой  рукописью.  Но  в  любом
случае, дело уже не произведет такого болезненного впечатления  на  людей,
как это было бы сейчас. К тому же, когда эти сведения будут  обнародованы,
никто в них не поверит. Это одно из самых любопытных свойств человеческого
ума: когда, в погоне за сенсациями, пресса делает  туманные  намеки,  люди
готовы верить  чему  угодно,  но  когда  появляется  полное  разоблачение,
необыкновенное по своей фантастичности, они пожимают  плечами  и  смеются.
Наверное, так и должно быть для сохранения психического здоровья граждан.
     Я уже сказал, что мы  предполагали  произвести  научное  исследование
страшной мумии. Оно произошло через неделю после тех  ужасных  событий,  и
вел его знаменитый доктор Вильям  Мино.  Ассистировал  ему  Бинтворт  Мор,
таксидермист музея. Доктор Мино присутствовал при вскрытии  тела  фиджийца
восемь дней тому назад. Здесь находились также два члена административного
совета музея Лоуренс Дабст и Додли Селтон, доктора Мэйсон, Узле и  Вернер,
принадлежащие к персоналу музея, двое представителей прессы и я.
     Состояние мумии почти  не  изменилось,  если  не  считать  того,  что
ослабление мышечных волокон вызывало время от времени изменение  положения
открытых  глаз.  Весь  персонал  боялся  смотреть  на  мумию,  потому  что
впечатление  сознательного  наблюдения  становилось  все  более  и   более
нестерпимым.  Я   делал   большие   усилия,   чтобы   присутствовать   при
исследовании.
     Доктор Мино прибыл около часу  дня  и  через  несколько  минут  начал
осмотр мумии. От его прикосновения произошел значительный распад, и  из-за
этого, а также из-за того, что мы рассказали ему о постепенном размягчении
мумии начиная с октября, он решил сделать полное вскрытие, пока  ткани  не
размягчились окончательно. Поскольку в лаборатории имелись все необходимые
для этого инструменты, он  тут  же  приступил  к  делу,  громко  удивляясь
странной волокнистой природе мумифицированной плоти.
     Он вскрикнул еще громче, когда сделал первый глубокий разрез,  потому
что  оттуда  медленно  полилась  темно-красная  волна,  природа   которой,
несмотря на бесконечное время, прошедшее между жизнью и  смертью  страшной
мумии и  этим  днем,  не  оставляла  никаких  сомнений.  Несколько  ловких
движений  хирургического   ножа   -   и   обнажились   внутренние   органы
поразительной сохранности, исключая те места, где внешнее окаменение плоти
вызвало  деформационные  изменения.  Сходство  их  состояния  с   органами
умершего от страха фиджийца было таким полным, что  знаменитый  хирург  не
смог удержаться от вскрика  крайнего  изумления.  В  совершенстве  ужасных
выпуклых  глаз  мумии  было  что-то  нечеловеческое,  и  их  состояние  по
отношению к окаменению всего остального тела было трудно установить.
     В пятнадцать часов тридцать минут черепная коробка  была  вскрыта,  и
еще через десять минут наша ошеломленная группа дала клятву хранить тайну.
Тайну, которую может когда-нибудь открыть только один документ,  такой  же
осторожный, как эта рукопись. Даже оба репортера  с  радостью  согласились
молчать. Потому что мы увидели человеческий мозг, трепещущий, еще живой.



   Говард Лавкрафт.
   Изгой


     Несчастен тот, кому воспоминания о детских годах приносят лишь  страх
и печаль. Жалок тот, кто,  оглядываясь,  видит  позади  лишь  нескончаемое
одинокое существование в огромных мрачных залах с драпированными  темнотой
стенами и рядами навевающих  тоску  древних  книг;  бесконечное  бессонное
ожидание  чего-то  -  чего?  -  в  сумеречных   рощах,   среди   наводящих
благоговейный ужас деревьев, - огромных, причудливых, оплетенных  лианами,
безмолвно качающих в вышине искривленными ветвями...  Вот  как  щедро  был
оделен  я  богами  -  одинокий,  отвергнутый,  сломленный,  сдавшийся.  Но
отчаянно цепляюсь я даже за эти блеклые  воспоминания,  в  них  скрываюсь,
бегу я мыслей о том, что случилось после...
     Мне неведомо, где я появился на свет. Самое раннее мое воспоминание -
этот замок, бесконечно древний  и  бесконечно  ужасный,  его  бесчисленные
мрачные галереи, высокие  потолки,  затянутые  мраком  и  паутиной,  камни
полуразрушенных коридоров, покрытые мерзкой  сыростью,  и  этот  проклятый
запах -  будто  дотлевает  погребальный  костер  ушедших  поколений.  Сюда
никогда не проникает свет, и я привык зажигать свечу и любоваться пламенем
- ведь солнца нет и снаружи, - кошмарные деревья, поднявшиеся выше  башен,
заслоняют его. Одна лишь черная башня вздымается над лесом, уходя вершиной
в неизвестность  распахнутого  неба.  Но  башня  эта  сильно  разрушена  и
подняться на нее почти невозможно,  -  разве  что  карабкаться,  уступ  за
уступом, по отвесной стене.
     Не знаю, сколько лет провел я здесь. Я  не  ощущаю  течения  времени.
Кто-то заботился обо мне, но я не видел ни одного живого  существа,  кроме
крыс, пауков и летучих мышей. Тот, кто растил меня, видимо,  был  ужасающе
стар, ибо мое самое первое представление о человеческом существе  -  нечто
перекошенное, ссохшееся, захиревшее, как этот замок.
     Для меня были привычны кости и скелеты, наполнявшие  каменные  склепы
глубоко под  землей,  среди  глыб  фундамента.  Для  моего  изуродованного
воображения они были реальней живых  существ,  чьи  образы  я  находил  на
цветных рисунках в  древних  замшелых  книгах,  -  тех  книгах,  благодаря
которым я знаю все, что я знаю. У меня не было  учителей,  меня  никто  не
подгонял и не наставлял; все эти годы я  не  слышал  звуков  человеческого
голоса - даже собственного. Мне не приходило в голову читать вслух.
     В замке не было зеркал, и я  представлял  себя  похожим  на  портреты
молодых людей из книг. Я ощущал себя молодым, ведь я так мало помнил.
     Я перебирался через ров с гниющей водой и шел в лес, где под  темными
безмолвными деревьями грезил о том, что прочел  в  книгах.  Я  представлял
себя в гуще веселых толп, в том солнечном мире, что лежит  за  бесконечным
лесом.
     Я пытался вырваться отсюда,  но  стоило  мне  отойти  от  замка,  как
сумерки сгущались, ужас пропитывал воздух, и я опрометью  бросался  назад,
страшась заблудиться в немых лабиринтах теней.
     В этом нескончаемом полумраке я жил, мечтал и надеялся - сам не  зная
на что. И когда, истомленный сумрачным  одиночеством,  я  не  смог  больше
сдерживать исступленного стремления к свету, я  простер  руки  к  одинокой
черной полуразрушенной башне, вздымающейся в  неведомое  небо.  Я  решился
взобраться на  башню,  даже  рискуя  разбиться  -  лучше  увидеть  небо  и
погибнуть, чем существовать в вечной тьме.
     В сырой полумгле я взобрался  по  древним  выщербленным  ступеням,  а
после продолжил свой безумный подъем, цепляясь  за  мельчайшие  выступы  в
стене. Ужасной и зловещей была эта  черная  мертвенная  развалина,  полная
бесшумно парящих нетопырей.
     Но неизмеримо более ужасна была незыблемость мрака,  и  озноб  сжимал
меня леденящей хваткой древних заплесневелых стен.
     Дрожа, не смея поднять глаза, я терзался догадками о том,  почему  не
становится светлее. Неужели внезапно опустилась ночь?  Свободной  рукой  я
стал шарить в поисках оконной амбразуры, чтобы посмотреть,  как  высоко  я
взобрался.
     И тут, слепо ползущий по вогнутому своду над  пропастью,  я  коснулся
головой твердой поверхности. Должно быть, я достиг кровли, или, по крайней
мере,  пола  следующего  яруса.  Свободной  рукой  я  ощупал  каменную   и
непреодолимую преграду, опиравшуюся на выступы сырой  стены,  но  вот  под
моей судорожно ищущей рукой камень чуть подался  -  и  я  рванулся  вверх,
пытаясь поднять плиту головой.
     Я думал, что мое восхождение  закончено  -  ведь  наверняка  это  пол
наблюдательной площадки. Я выбрался наверх через  люк,  стараясь  не  дать
упасть тяжелой крышке, но не сумел. Было все  так  же  темно.  Я  лежал  в
изнеможении на каменном полу, слыша зловещее эхо захлопнувшегося люка. Мне
оставалось надеяться, что я смогу его открыть, когда это понадобится.
     Я был уверен, что поднялся  уже  на  огромную  высоту,  гораздо  выше
проклятого леса, и я заставил себя встать с пола и принялся наощупь искать
окно, чтобы увидеть, наконец, то небо, те звезды и  луну,  о  которых  так
долго мечтал. Но меня ждало  горькое  разочарование:  вокруг  были  только
бесконечные мраморные полки,  уставленные  разнообразными  ящиками.  Какие
древние секреты могли таиться здесь в вышине, отрезанные от  земли  жуткой
пропастью времени? И тут я наткнулся на дверной проем с каменным порталом,
покрытым странной грубой резьбой. Собрав остатки  сил,  я  открыл  тяжелую
дверь - и безмерный восторг охватил меня: сквозь железную узорную решетку,
к которой вел короткий пролет каменной лестницы, светила  полная  луна  во
всем своем спокойном блеске, луна, образ которой я лелеял в мечтах, в  тех
смутных видениях, которые не смею назвать воспоминаниями.
     Я бросился вверх по ступенькам, но вдруг луна скрылась за облаком.  В
наступившей тьме я споткнулся и  замедлил  шаги.  Наощупь  я  добрался  до
решетки. Она была не заперта, но я не решился идти дальше, боясь сорваться
вниз.
     И тут вышла луна.
     Никогда прежде я не испытывал такого чудовищного  потрясения,  такого
внезапного и беспредельного ужаса, как  в  этот  миг,  когда  непостижимое
открылось моему взору. Не было головокружительной высоты и расстилающегося
внизу     бесконечного     леса.      Вокруг      была      _т_в_е_р_д_а_я
п_о_в_е_р_х_н_о_с_т_ь_.  Со  всех  сторон  виднелись  мраморные  плиты   и
колонны, невдалеке стояла древняя каменная часовня с призрачно мерцающим в
свете луны полуразрушенным шпилем.
     Я  открыл  решетку  и,  пошатываясь,  ступил  на  посыпанную  гравием
дорожку. Мой разум, бесконечно ошеломленный и обескураженный, все  так  же
неистово рвался к свету, и даже такое невероятное чудо не могло сбить меня
с пути. Я не знал, и не желал знать, что происходит со  мной,  что  это  -
безумие,  сон  или  колдовство,  но  я  желал  любой   ценой   насладиться
великолепием и блеском нового мира. Я не знал, кто я, что я, откуда я, но,
идя вперед, я вдруг стал  ощущать  что-то  вроде  скрытой  доселе  памяти,
благодаря которой мой путь не всегда определял случай. Я миновал  плиты  и
колонны и через арку вышел на луг, где лишь замшелые  камни  указывали  на
проходившую здесь некогда дорогу; я переплыл быструю реку в том месте, где
только древние развалины напоминали о давно исчезнувшем мосте.
     И вот, наконец, я вышел к древнему, увитому  плющом  замку,  стоящему
посреди  запущенного  парка,  -  до  безумия   знакомому   и   ошеломляюще
непривычному. Я узнал заполненный водой ров, несколько знакомых мне  башен
исчезли, а к замку было пристроено новое крыло - как будто  бы  специально
для того, чтобы смутить прежнего обитателя. Но мой  восхищенный  взор  был
уже прикован к распахнутым окнам, сияющим ярким светом, к рвущимся  наружу
звукам буйного веселья. Заглянув в окно, я увидел компанию странно  одетых
людей, весело болтающих друг с другом. Я никогда  не  слышал  человеческой
речи и мог только смутно догадываться, о чем идет разговор. Лица некоторых
из них будили во мне  отзвуки  давно  забытых  воспоминаний,  другие  были
совершенно незнакомы.
     И я шагнул через низкое окно в блистающую огнями залу, сделал шаг  от
мгновенного проблеска надежды к черной судороге безысходности и  отчаяния.
Праздник превратился в кошмар. Мое появление произвело такое  впечатление,
какого я  никак  не  ожидал.  Едва  я  переступил  через  подоконник,  как
мгновенный, безграничный, чудовищный ужас обрушился  на  них,  исказил  их
лица, вырвал крик из каждой груди. Началось паническое бегство,  некоторые
упали в обморок и их уволокли обезумевшие приятели.  Многие,  закрыв  лицо
руками, слепо и беспомощно метались, ища спасения, натыкаясь  на  стены  и
сбивая мебель, пока не находили выход.
     Я стоял в залитой светом опустевшей зале, прислушиваясь к  затихающим
воплям, и с содроганием думал о невидимом ужасе, затаившемся где-то рядом.
На первый взгляд, комната была совершенно пуста, но  когда  я  двинулся  к
одному из альковов, мне почудилось слабое  движение  где-то  за  золоченой
аркой дверного проема. Зайдя в альков, я ясно ощутил чье-то присутствие, и
первый и последний звук, вырвавшейся из моей груди -  ужасный  вой,  почти
столь же омерзительный, как и то,  что  его  вызвало:  освещенное  пугающе
ярким светом неописуемое, невообразимое, невероятное чудовище, одним своим
видом превратившее веселую компанию в толпу полупомешанных.
     Я не решаюсь даже описать его - это была смесь всего самого жуткого и
отвратительного, демонический призрак древности,  разрухи  и  одиночества,
невиданное доселе грязное промокшее привидение, обнажившаяся  тайна  -  из
тех, какие милосердная природа старается упрятать поглубже. Видит бог, это
было существо не нашего мира, - или, по крайней мере, уже не нашего, - но,
к моему ужасу, я улавливал  в  его  изъеденных  временем  чертах  злобную,
отвратительную пародию на человеческий образ.
     Мне не хватило сил даже на слабую попытку  к  бегству,  запоздалую  и
бессильную перед сковавшими меня чарами безмолвного  безымянного  монстра.
Словно заколдованный мерзким неотрывным взглядом его безжизненных глаз,  я
был не в силах даже зажмуриться и мог лишь благодарить милосердные  слезы,
размывавшие очертания страшного существа. Я хотел было поднять руку, чтобы
закрыться от его взгляда, но и это мне не удалось: я  потерял  равновесие,
шагнул вперед, чтобы не упасть, и тут  ощутил,  что  жуткая  тварь  совсем
рядом. Мне казалось, что я слышу ее мерзкое дыхание. Обезумев от ужаса,  я
выбросил вперед руку,  защищаясь  от  зловонного  призрака,  и  мироздание
дрогнуло,   сотрясаемое   судорогой   омерзения,    когда    мои    пальцы
к_о_с_н_у_л_и_с_ь_  протянувшейся  ко  мне  лапы  чудовища,  стоящего   за
золоченой аркой...
     Не я вскрикнул, но все демоны  ада,  мчащиеся  на  оседланных  ночных
ветрах,  диким  воплем  стронули   лавину   разрушительных   воспоминаний,
рухнувшую на меня. Теперь я знал все. Я помнил, что было со мной до  того,
как я  очутился  в  мрачном  замке,  окруженном  лесом,  я  знал,  в  чьем
изменившемся жилище я нахожусь, и я  знал  самое  ужасное  -  я  узнал  то
безобразное чудовище, что злобно пялилось  на  меня,  когда  я  отдергивал
запятнанные пальцы от его руки.
     Но есть в мире не только горечь,  но  и  бальзам,  и  для  меня  этот
бальзам - забвение. В непереносимом ужасе  этого  мгновения  я  забыл  все
потрясшее меня, и вспышку страшных воспоминаний поглотил  хаос  мелькающих
видений. И вот я уже бегу прочь от громады чуждого замка, беззвучно  мчусь
в лунном свете. Вот часовня, мраморные плиты и  колонны,  я  спускаюсь  по
ступенькам и пытаюсь открыть каменный люк, но он недвижим; я не огорчен, я
давно ненавижу замок заодно с деревьями. Теперь я летаю  в  ночных  ветрах
вместе с демонами, а днем играю в катакомбах Нефен-Ка в  потаенной  долине
Хадата у берегов Нила. Я знаю, что свет - не для меня,  разве  что  лунный
свет на каменных надгробьях Неб. Я не создан для веселья,  для  меня  лишь
празднества Нитокриса под Великой Пирамидой; но в  моей  вновь  обретенной
свободе одиночества я почти рад горечи отчуждения.
     Ведь несмотря на сладость забвения, мне не дано забыть, что я  изгой;
я чужой в этом столетии, среди тех, которые зовутся людьми. Я помню это  с
тех пор, как протянул пальцы к этой мерзости в богато  позолоченной  раме,
протянул пальцы и коснулся холодной неподатливой поверхности полированного
стекла.



   Говард Лафкрафт.
   Зов Ктулху

---------------------------------------------------------------
 Перевод: Э. Серова, П. Лебедев, Т. Мусатова, Т.Таланова, 1993 г.
 OCR: Михаил Субханкулов
---------------------------------------------------------------




     "Можно    предположить,   что   еще   сохранились   представители   тех
могущественных сил или существ... свидетели того  страшно  далекого периода,
когда  сознание являло себя в формах и  проявлениях, исчезнувших задолго  до
прихода  волны  человеческой  цивилизации...  в  формах,  память  о  которых
сохранили  лишь  поэзия  и  легенда,  назвавшие  их  богами,   чудовищами  и
мифическими созданиями всех видов и родов..." Элджернон Блэквуд


        I. Ужас в глине

     Проявлением  наибольшего  милосердия в  нашем  мире  является,  на  мой
взгляд, неспособность человеческого разума связать воедино все, что этот мир
в  себя включает. Мы живем на тихом островке невежества посреди темного моря
бесконечности, и нам вовсе не следует плавать на  далекие расстояния. Науки,
каждая из которых  тянет в своем направлении,  до сих пор причиняли нам мало
вреда; однако  настанет  день  и  объединение  разрозненных  доселе обрывков
знания откроет перед  нами  такие ужасающие виды реальной  действительности,
что  мы либо  потеряем рассудок от увиденного,  либо постараемся скрыться от
этого губительного просветления в покое и безопасности нового средневековья.
     Теософы  высказали  догадку  о внушающем  благоговейный  страх  величии
космического цикла, в котором весь наш мир и человеческая раса являются лишь
временными обитателями. От их намеков на странные проявления давно минувшего
кровь  застыла  бы  в жилах, не будь  они  выражены  в  терминах,  прикрытых
успокоительным  оптимизмом. Однако не они  дали мне возможность единственный
раз заглянуть в эти запретные  эпохи: меня дрожь  пробирает по коже, когда я
об этом думаю, и охватывает безумие, когда я вижу это во сне. Этот проблеск,
как и все грозные проблески истины, был вызван случайным соединением воедино
разрозненных фрагментов --  в данном случае  одной старой газетной заметки и
записок  умершего  профессора. Я надеялось;  что никому  больше  не  удастся
совершить подобное  соединение; во всяком случае, если мне суждена жизнь, то
я никогда сознательно  не присоединю ни одного  звена к этой ужасающей цепи.
Думаю,  что  и профессор тоже  намеревался хранить в тайне то,  что узнал, и
наверняка  уничтожил  бы свои записи,  если бы внезапная смерть не  помешала
ему.
     Первое мое прикосновение к  тому, о чем пойдет  речь,  случилось  зимой
1926-27  года,  когда  внезапно  умер  мой  двоюродный  дед,  Джордж  Геммел
Эйнджелл,  заслуженный  профессор  в отставке,  специалист  по  семитическим
языкам   Брауновского   университета  в  Провиденсе,  Род-Айленд.  Профессор
Эйнджелл получил широкую известность как специалист  по древним письменам, и
к нему часто обращались руководители крупнейших музеев; поэтому его  кончина
в возрасте  девяноста  двух  лет не  прошла  незамеченной. Интерес  к  этому
событию    значительно   усиливали    и   загадочные   обстоятельства,   его
сопровождавшие.  Смерть настигла профессора во время его возвращения с места
причала   парохода   из  Ньюпорта;  свидетели  утверждали,   что   он  упал,
столкнувшись с  каким-то  негром, по виду -- моряком, неожиданно появившимся
из одного из подозрительных темных дворов, выходивших на крутой склон холма,
по  которому  пролегал  кратчайший путь от  побережья  до  дома  покойною на
Вильямс-стрит.  Врачи не могли обнаружить каких-либо следов насилия на теле,
и,  после долгих путаных  дебатов, пришли к заключению, что смерть наступила
вследствие чрезмерной нагрузки  на сердце столь пожилого человека, вызванной
подъемом  по  очень  крутому  склону.  Тогда я не видел причин сомневаться в
таком выводе, однако впоследствии кое-какие сомнения  у меня появились  -- и
даже более: в конце концов я счел его маловероятным.
     Будучи наследником  и душеприказчиком своего  двоюродного деда, который
умер  бездетным вдовцом, я должен был тщательно  изучить его  архивы; с этой
целью  я  перевез  все  папки  и  коробки к себе  в  Бостон. Основная  часть
отобранных  мною  материалов  была  впоследствии  опубликована  Американским
Археологическим Обществом, но оставался еще один ящик, содержимое которого я
нашел наиболее  загадочным  и  который не  хотел  показывать никому.  Он был
заперт, причем я  не  мог обнаружить ключ  до тех  пор,  пока  не  догадался
осмотреть  личную  связку ключей  профессора, которую  тот носил с  собой  в
кармане.  Тут мне, наконец,  удалось  открыть  ящик, однако, сделав  это,  я
столкнулся с новым препятствием, куда  более  сложным.  Ибо откуда  мне было
знать,  что   означали  обнаруженный  мной  глиняный   барельеф,   а   также
разрозненные записи и газетные  вырезки, находившиеся  в  ящике? Неужели мой
дед в  старости оказался  подвержен самым грубым  суевериям?  Я  решил найти
чудаковатого   скульптора,  несомненно  ответственного  за  столь  очевидное
расстройство прежде трезвою рассудка старого ученого.
     Барельеф представлял  собой неправильный четырехугольник толщиной менее
дюйма и площадью  примерно пять на  шесть  дюймов; он был  явно современного
происхождения.  Тем   не  менее  изображенное  на  нем  ничуть  ни  отвечало
современности ни по духу, ни по замыслу, поскольку, при вшей причудливости и
разнообразии  кубизма и  футуризма,  они  редко воспроизводят  ту загадочную
регулярность,  которая   таится   в  доисторических  письменах.   А  в  этом
произведении такого рода  письмена безусловно присутствовали, но я, несмотря
на знакомство  с бумагами и  коллекцией древних рукописей  деда, не  мог  их
идентифицировать  с  каким-либо конкретным  источником или  хотя бы получить
малейший намек на их отдаленную принадлежность.
     Над этими  иероглифами располагалась фигура, которая явно  была  плодом
фантазии художника,  хотя импрессионистская  манера исполнения мешала  точно
определить  ее природу. Это было некое чудовище, или  символ, представляющий
чудовище, или просто нечто рожденное больным воображением. Если я скажу, что
в   моем  воображении,  тоже   отличающимся   экстравагантностью,   возникли
одновременно  образы  осьминога,  дракона  и  карикатуры  на  человека,  то,
думается,  я  смогу  передать дух изображенного существа.  Мясистая  голова,
снабженная  щупальцами, венчала  нелепое  чешуйчатое  тело  с  недоразвитыми
крыльями; причем  именно  общий контур  этой  фигуры делал ее столь  пугающе
ужасной.  Фигура  располагалась  на  фоне,  который должен был,  по  замыслу
автора, изображать некие циклопические архитектурные сооружения.
     Записи, которые содержались  в одном ящике с этим  барельефом  вместе с
газетными вырезками, были  выполнены  рукой  профессора  Эйнджелла,  причем,
видимо, в последние годы жизни. То, что являлось, предположительно, основным
документом,  было  озаглавлено  "КУЛЬТ  ЦТУЛХУ",  причем  буквы  были  очень
тщательно выписаны, вероятно, ради  избежания неправильного  прочтения столь
необычного  слова. Сама рукопись была разбита  на  два  раздела,  первый  из
которых  имел заглавие -- "1925 --  Сны и творчество по мотивам  снов  Х. А.
Уилкокса,  Томас- стрит, 7,  Провиденс,  Лонг-Айленд",  а второй -- "Рассказ
инспектора Джона Р. Легресса, Вьенвилльстрит, 121, Новый Орлеан, А. А. О. --
собр,  1908  -- заметки  о  том  же+  свид.  Проф.  Уэбба" Остальные  бумаги
представляли из  себя  краткие  записи,  в  том числе  содержание сновидений
различных лиц,  сновидений  весьма необычных, выдержки из теософских  книг и
журналов (в особенности -- из книги У. Скотта-Эллиота "Атлантис и потерянная
Лемурия"), все остальное же -- заметки о наиболее долго действовавших тайных
культовых  обществах   и  сектах  со  ссылками  на  такие  мифологические  и
антропологические источники как  "Золотая ветвь" Фрезера и книга мисс Мюррей
"Культ  ведьм  в  Западной  Европе".  Газетные вырезки  в основном  касались
случаев  особенно  причудливых  психических  расстройств,  а  также  вспышек
группового помешательства или мании весной 1925 года.
     Первый раздел основной рукописи содержал весьма любопытную историю. Она
началась  1  марта  1925  года,  когда худой темноволосый  молодой  человек,
нервически-  возбужденный,  явился  к профессору  Эйджеллу, принеся с  собой
глиняный  барельеф,  еще совсем  свежий  и потому  влажный. На  его визитной
карточке значилось имя Генри Энтони Уилкокс  и мой дед узнал  в нем младшего
сына   из  довольно  известной  семьи,  который  в  последнее  время  изучал
скульптуру в Художественной  Школе Род-Айленда и проживал  в  одиночестве  в
Флер-де-Лиз-Билдинг,  неподалеку  от места своей учебы.  Уилкокс был  не  по
годам  развитой юноша,  известный  своим  талантом и  своими чудачествами. С
раннего детства он испытывал живой интерес к странным историям и  непонятным
сновидениям,  о  которых  имел  привычку   рассказывать,  Он   называл  себя
"психически гиперсензитивным",  а  добропорядочные степенные жители  старого
коммерческою района считали его просто "чудаком"  и не воспринимали всерьез.
Почти никогда не общаясь  с людьми своего круга, он постепенно стал исчезать
из поля зрения общества и теперь был известен лишь небольшой группе  эстетов
из  других городов.  Даже  Клуб  Искусств Провиденса, стремившийся сохранить
свой консерватизм, находил его почти безнадежным.
     В  день своего визита, как сообщала рукопись профессора, скульптор  без
всякого  вступления,  сразу  попросил  хозяина  помочь  ему   разобраться  в
иероглифах на барельефе. Говорил он в  мечтательной и  высокопарной  манере,
которая позволяла  предположить в нем склонность  к позерству и не  вызывала
симпатии;  неудивительно,  что  мой  дед  ответил  ему  довольно  резко, ибо
подозрительная  свежесть  изделия' свидетельствовала о том, что  все  это не
имеет  никакого  отношения к археологии. Возражения юного Уилкокса,  которые
произвели на моего деда столь  сильное впечатление,  что  он  счел нужным их
запомнить  и  впоследствии  воспроизвести  письменно,  носили поэтический  и
фантастический характер, что было весьма типично для его разговоров и, как я
мог  убедиться в  дальнейшем, вообще было ею  характерной чертой. Он сказал:
"Разумеется, он совсем новый, потому что я сделал его прошлой ночью  во сне,
где мне явились странные города; а сны старше, чем созерцательный Сфинкс или
окруженный садами Вавилон".
     И вот тогда он начал  свое бессвязное  повествование, которое пробудило
дремлющую память  и  завоевало горячий интерес моего деда.  Предыдущей ночью
случились  небольшие подземные толчки, наиболее  ощутимые в  Новой Англии за
последние годы; это очень сильно повлияло на  воображение Уилкокса. Когда он
лег  спать,  то увидел совершенно невероятный сон  об огромных Циклопических
городах  из  титанических  блоков  и  о  взметнувшихся  до  неба  монолитах,
источавших  зеленую илистую  жидкость и начиненных потаенным ужасом. Стены и
колонны там были покрыты  иероглифами, а  снизу,  с  какой-то неопределенной
точки звучал голос, который  голосом не был; хаотическое  ощущение,  которое
лишь  силой воображения могло быть преобразовано  в звук  и,  тем не  менее,
Уилкокс  попытался  передать его  почти  непроизносимым  сочетанием букв  --
"Цтулху фхтагн".
     Эта  вербальная  путаница  оказалась  ключом  к  воспоминанию,  которое
взволновало  и  расстроило  профессора Эйнджелла.  Он  опросил скульптора  с
научной дотошностью, и неистовой сосредоточенностью взялся изучать барельеф,
над которым, не осознавая этого, во время сна работал юноша и который увидел
перед собой, очнувшись, продрогший и одетый  в одну лишь ночную рубашку. Как
сказал  впоследствии Уилкокс,  мой дед  сетовал  на свою  старость, так  как
считал,  что  именно  она  не позволила  ему  достаточно  быстро  распознать
иероглифы и  изображения  на  барельефе. Многие  из  его  вопросов  казались
посетителю  совершенно  посторонними,  в  особенности  те, которые содержали
попытку как-то  связать его  с различными  странными  культами,  сектами или
сообществами; Уилкокс  с  недоумением  воспринимал  неоднократные  заверения
профессора,  что  тот  сохранит в  тайне его  признание  в  принадлежности к
какому-либо из широко распространенных мистических или языческих религиозных
объединений.  Когда  же профессор  Эйнджелл  убедился  в  полном  невежестве
скульптора в любых культовых  вопросах, равно как  и в области криптографии,
он стал  добиваться от  своего  гостя  согласия  сообщать  ему  о содержании
последующих сновидений. Это принесло свои плоды, и после упоминания о первом
визите рукопись содержала сообщения о ежедневных приходах молодого человека,
во время  которых он рассказывал о ярких эпизодах своих  ночных видений, где
всегда содержались некие  ужасающие  циклопические пейзажи с нагромождениями
темных, сочащихся  камней, и  всегда  там присутствовал  подземный голос или
разум,  который  монотонно  выкрикивал  нечто  загадочное,  воспринимавшееся
органами  чувств  как   совершеннейшая   тарабарщина.   Два  наиболее  часто
встречавшихся   набора  звуков   описывались   буквосочетаниями  "Цтулху"  и
"Р'льех".  23-го марта, продолжала рукопись, Уилкокс не пришел; обращение не
его  квартиру показало,  что  он стал  жертвой неизвестной  лихорадки и  был
перевезен  в  свой  семейный  дом на  Уотермэн-стрит. Той  ночью он  кричал,
разбудив других художников, проживавших в доме, и с тех пор  в его состоянии
чередовались  периоды  бреда  с  полным  беспамятством.  Мой  дед  сразу  же
телефонировал его  семье  и  с  тех  пор  внимательно  следил за  состоянием
больного, часто обращаясь за информацией в офис доктора Тоби на Тейер-стрит,
который,  как  он  узнал,  был  лечащим врачом. Пораженный  лихорадкой  мозг
больного населяли  странные видения,  и  врача, сообщавшего  о них, время от
времени охватывала дрожь.  Видения эти содержали не только то,  о чем прежде
рассказывал юный  Уилкокс,  но все  чаще упоминались гигантские создания, "в
целые мили высотой", которые  расхаживали или неуклюже передвигались вокруг.
Ни разу он не описал эти  объекты полностью связно, но те отрывочные  слова,
которые  передавал  доктор  Тоби,  убедили  профессора,  что  существа  эти,
по-видимому,  идентичны  безымянным  чудовищам,  которых  изобразил  молодой
человек в  своей  "сонной скульптуре".  Упоминание этого  объекта,  добавлял
доктор, всегда  предшествовало  наступлению летаргии.  Температура больного,
как ни  странно,  не  очень  отличалась  от нормальной; однако  все симптомы
указывали скорее на настоящую лихорадку, чем на умственное расстройство.
     2-го  апреля  около  трех  часов пополудни  болезнь Уилкокса неожиданно
прекратилась.  Он  сел  в  своей  кровати,  изумленный  пребыванием  в  доме
родителей и не  имевший никакого представления о том,  что же  происходило в
действительности и во сне начиная  с ночи 22 марта. Врач нашел его состояние
удовлетворительным,  и  через три  дня он  вернулся в свою квартиру; однако,
более  не  смог  оказать  никакой  помощи  профессору  Эйнджеллу. Все  следы
причудливых  сновидений полностью  исчезли  из  памяти Уилкокса, и  мой  дед
прекратил записи его ночных образов спустя неделю, в течение которой молодой
человек пунктуально сообщал ему совершенно заурядные сны.
     Тут первый раздел  рукописи заканчивался, однако сведения, содержащиеся
в отрывочных записях,  давали дополнительную пищу для размышлений -- и столь
много, что лишь присущий мне скептицизм, составлявший в то время основу моей
философии,   мог   способствовать  сохранению   недоверчивого   отношения  к
художнику.  Упомянутые   записи  представляли  собой  содержание  сновидений
различных людей и  относились  именно к  тому периоду,  когда  юный  Уилкокс
совершал  свои  необычные визиты.  Похоже,  что  мой  дед  развернул  весьма
обширные  исследования, опрашивая  почти всех  своих знакомых,  к  кому  мог
свободно  обратиться,  об  их  сновидениях,  фиксируя  даты  их   появлений.
Отношение к его просьбам, видимо, было различным, но в целом  он получил так
много откликов, что ни  один человек не справился  бы с ними  без секретаря.
Исходная корреспонденция  не  сохранилась,  однако  заметки  профессора были
подробными и включали все значимые детали ночных  видений. При этом "средние
люди",  обычные представители  деловых и общественных кругов --  по традиции
считающиеся  в  Новой  Англии  "солью  земли"  --   давали  почти  полностью
негативные результаты,  хотя время от времени среди них встречались тяжелые,
плохо сформированные ночные видения -- имевшие место всегда между 23 марта и
2 апреля, то есть в период горячки юного Уилкокса. Люди науки оказались чуть
более  подверженными  аффекту,  хотя  всего  лишь четыре  описания содержали
мимолетные  проблески странных  ландшафтов,  да  в  одном случае упоминалось
наличие чего- то аномального, вызвавшего страх.
     Прямое  отношение к теме исследования имели только сновидения  поэтов и
художников,  и  я  предполагаю,  что  если  бы была использована возможность
сопоставить  их содержание,  не удалось бы избежать самой настоящей  паники.
Скажу  больше,  поскольку  самих  писем  от  опрошенных  здесь  не  было,  я
подозревал,  что имели  место  наводящие вопросы или  даже, что  данные были
подтасованы под  желаемый результат.  Вот  почему  я  продолжал  думать, что
Уилкокс,  каким-то образом осведомленный о материалах, собранных  моим дедом
раньше, оказал внушающее воздействие на престарелого ученого. Короче говоря,
отклики эстетов давали волнующую картину. Начиная с 28 февраля и по 2 апреля
очень  многие  из  них  видели  во  сне  весьма   причудливые  вещи,  причем
интенсивность сновидений  была  заметно выше в период  лихорадки скульптора.
Больше четверти сообщений содержали  описание сцен и полузвуков,  похожих на
те, что приводил Уилкокс; некоторые из опрошенных признавались, что испытали
сильнейший  страх  перед  гигантским  непонятным объектом, появлявшимся  под
конец  сна.  Один из случаев, описанный  особенно подробно,  оказался весьма
печальным.  Широко  известный архитектор, имевший пристрастие к  теософии  и
оккультным   наукам,  в  день  начала   болезни   Уилкокса   впал  в  буйное
помешательство  и  скончался   через  несколько  месяцев,  причем  он  почти
непрерывно  кричал, умоляя спасти его от какого-то адского существа. Если бы
мой дед  в  своих записях  вместо  номеров указывал  подлинные  имена  своих
корреспондентов,  то  я  смог бы  предпринять какие-то  собственные  попытки
расследования, но  за исключением отдельных случаев такой возможности у меня
не   было.  Последняя  группа  дала   наиболее   подробные   описания  своих
впечатлений.   Меня   очень  интересовало  отношение   всех   опрошенных   к
исследованиям, предпринятым профессором. На  мой взгляд, хорошо, что они так
и не узнали об их результатах.
     Вырезки  из газет, как  я выяснил, имели отношение  к различным случаям
паники,   психозов,   маниакальных  явлений  и  чудачеств,   происшедшим  за
описываемый период времени. Профессору Эйнджеллу, по-видимому, потребовалось
целое  пресс-бюро для выполнения этой  работы,  поскольку количество вырезок
было огромным, а источники сообщений разбросаны по всему земному шару. Здесь
было  сообщение о ночном самоубийстве  в Лондоне,  когда одинокий  человек с
диким  криком  выбросился во сне  из окна.  Было  и  бессвязное  послание  к
издателю  одной  газеты  в Южной  Африке,  в котором какой-то фанатик  делал
зловещие предсказания на основании видений, явившихся ему во сне. Заметка из
Калифорнии описывала теософскую колонию, члены которой,  нарядившись в белые
одежды, все вместе приготовились к  некоему  "славному завершению", которое,
однако,  так  и  не  наступило;  сообщение  из  Индии  осторожно намекало на
серьезные  волнения  среди  местного  населения,  возникшие в  конце  марта,
Участились оргии колдунов на Гаити; корреспонденты  из Африки также сообщали
об   угрожающих  признаках  народных   волнений.   Американские  военные  на
Филлипинах  отметили   факты  тревожного   поведения   некоторых  племен,  а
нью-йоркские  полицейские  были   окружены  возбужденной  толпой  впавших  в
истерику левантийцев в ночь с 22 на 23 марта. Запад  Ирландии тоже был полон
диких   слухов   и   пересудов,   а   живописец  Ардуа-   Бонно,   известный
приверженностью к  фантастическим сюжетам, выставил исполненное богохульства
полотно под  названием  "Пейзаж из  сна" на весеннем  слоне в Париже в  1926
году. Записи  же  о  беспорядках  в  психиатрических  больницах  были  столь
многочисленны, что лишь чудо могло помешать медицинскому сообществу обратить
внимание  на  это  странное  совпадение  и  сделать  выводы о  вмешательстве
мистических сил. Этим зловещим подбором вырезок все было сказано и я сепия с
трудом  могу представить, что какой-то  бесчувственный  рационализм  побудил
меня  отложить все  это  в сторону.  Однако тогда  я  был  убежден, что юный
Уилкокс осведомлен о более ранних материалах, упомянутых профессором.


        II. Рассказ инспектора Легресса

     Материалы,  которые  придали  сну  скульптора  и  его  барельефу  такую
значимость  в глазах  моего деда, составляли  тему  второго раздела обширной
рукописи. Случилось  так, что ранее профессор Эйнджелл уже видел дьявольские
очертания безымянного чудовища,  ломал голову над неизвестными иероглифами и
слышал зловещие звуки, которые можно было воспроизвести только как "Цтулху",
причем все  это выступало в такой внушающей  ужас связи, что  жадный интерес
профессора  к  Уилкоксу   и   поиск  все  новых  подробностей   были  вполне
объяснимыми.
     Речь идет  о  событиях,  происшедших  в 1908  году, то есть семнадцатью
годами  ранее,  когда  Американское  Археологическое Общество проводило свою
ежегодную  конференцию  в  Сент-Луисе.  Профессор  Эйнджелл  в  силу  своего
авторитета и признанных научных достижений,  играл существенную роль во всех
обсуждениях;  и  был одним  из  первых,  к кому  обращались  с  вопросами  и
проблемами, требующими экспертной оценки.
     Главным  и  наиболее  интересным  среди  всех  неспециалистов  на  этой
конференции был вполне заурядной внешности мужчина средних лет, прибывший из
Нового  Орлеана для того,  чтобы получить  информацию, недоступную  тамошним
местным источникам.  Его звали Джон Рэймон Легресс,  и  по профессии  он был
полицейским  инспектором. С  собой  он  привез  и сам  предмет  интереса  --
гротескную,  омерзительного  вида  и,  по  всей  видимости,  весьма  древнюю
каменную фигурку, происхождение которой было ему неизвестно.
     Не  стоит  думать,  что  инспектор  Легресс  хоть  в  какой-то  степени
интересовался  археологией.  Напротив,  его  желание  получить  консультацию
объяснялось  чисто  профессиональными  соображениями.  Эта  статуэтка, идол,
фетиш, или  что-то  еще; была  конфискована в болотистых лесах  южнее Нового
Орлеана во время облавы на сборище, как предполагалось -- колдовское; причем
обряды, связанные с ним, были столь отвратительны и изощрены, что полиция не
могла отнестись к ним иначе, как к некоему темному культу, доселе совершенно
неизвестному  и  куда  более  дьявольскому,  чем  самые  мрачные африканские
колдовские   секты.   По   поводу   его   истоков,   кроме   отрывочных    и
малоправдоподобных сведений, полученных от задержанных участников церемонии,
ничего  не  было  выяснено;  поэтому  полиция была  заинтересована  в  любых
сведениях,  любых  суждениях  специалистов,  которые  помогли  бы  объяснить
устрашающий символ и, благодаря ему, добраться до первоисточников культа.
     Инспектор  Легресс  был  явно  не  готов к  тому  впечатлению,  которое
произвело  его  сообщение.  Одного  вида  привезенной  им  вещицы  оказалось
достаточно,  чтобы  привести  всех  собравшихся  ученых  мужей  в  состояние
сильнейшего  возбуждения, они тут же столпились вокруг гостя, уставившись на
маленькую  фигурку,   крайняя   необычность  которой,   наряду  с  ее  явной
принадлежностью  к  глубокой  древности,  свидетельствовала   о  возможности
заглянуть в доселе неизвестные и потому захватывающие горизонты античности.
     Рука неизвестного скульптора вдохнула жизнь в этот жуткого вида объект;
и вместе с  тем в тусклую зеленоватую поверхность неизвестного  камня  были,
казалось, вписаны века и даже целые тысячелетия.
     Фигурка,  медленно   переходившая  из  рук  в  руки   и  подвергавшаяся
тщательному  осмотру, имела  семь-восемь  дюймов  в высоту.  Она  изображала
монстра, очертания  которого смутно напоминали  антропоидные, однако  у него
была  голова осьминога, лицо  представляло собой  массу щупалец,  тело  было
чешуйчатым, гигантские когти на передних и задних лапах, а сзади -- длинные,
узкие  крылья.  Это  создание,  которое  казалось  исполненным  губительного
противоестественного  зла,  имело  тучное  и  дородное сложение и сидело  на
корточках на прямоугольной подставке или  пьедестале, покрытом  неизвестными
иероглифами. Кончики  крыльев  касались  заднего  края  подставки,  седалище
занимало ее центр, в то время как длинные кривые когти скрюченных задних лап
вцепились в  передний край подставки  и протянулись под  ее дно на  четверть
длины. Голова  монстра  была  наклонена  вперед, так,  что  кончики  лицевых
щупалец  касались  верхушек огромных  передних  когтей, которые  обхватывали
приподнятые  колени.  Существо  это  казалось  аномально  живым и,  так  как
происхождение  его   было  совершенно  неизвестным,  тем   более   страшным.
Запредельный возраст  этого предмета был очевиден; и в то же  время ни одной
ниточкой не  была  связана эта  вещица ни с каким известным  видом искусства
времен начала цивилизации -- так же, впрочем, как и любого другого периода.
     Даже материал, из которого была изготовлена  фигурка, остался загадкой,
поскольку  зеленовато-черный камень с  золотыми  и  радужными  крапинками  и
прожилками  не напоминал ничего  из  известного в геологии  или минералогии.
Письмена   вдоль  основания  тоже   поставили   всех   в   тупик:  никто  из
присутствовавших не мог соотнести  их с  известными лингвистическими формами
несмотря на то, что здесь  собралось не  менее половины  мировых экспертов в
этой области. Иероглифы эти, как по форме, так и по содержанию, принадлежали
к  чему-то  страшно  далекому и отличному от нашего человеческого мира;  они
выглядели  напоминанием о древних и неосвященных циклах жизни, в которых нам
и нашим представлениям не было места.
     И все-таки, пока  присутствующие ученые безнадежно  качали  головами  и
признавали  свое  бессилие  перед  лицом  задачи, поставленной  инспектором,
нашелся в этом собрании  человек,  увидевший  штрихи  причудливой  близости,
смутного сходства этой фигурки монстра и письменных форм, его сопровождающих
и  того  события,  свидетелем которого  он  был,  и  о котором  рассказал  с
некоторой неуверенностью. Им оказался ныне покойный профессор Уильям Чэннинг
Уэбб,  профессор антропологии  Принстонского университета, не без  оснований
признанный выдающимся исследователем.
     Сорок восемь  лет назад  профессор  Уэбб  участвовал  в  экспедиции  по
Исландии  и  Гренландии в  поисках  древних  рунических  рукописей, раскрыть
секрет  которых  ему  так  и  не  удалось;  будучи  на  западном   побережье
Гренландии, он столкнулся с необычным племенем вырождающихся  эскимосов, чья
религия,  представлявшая  собой   своеобразную  форму  поклонения   дьяволу,
напугала  его  своей  чрезвычайной  кровожадностью и  своими отвратительными
ритуалами. Это  было  верование,  о котором все  прочие эскимосы знали очень
мало и  упоминали всегда с содроганием; они говорили, что эта религия пришла
из ужасных древних эпох, с времен, что были  еще до  сотворения мира. Помимо
отвратительных ритуалов и человеческих жертвоприношений были  там и довольно
странные   традиционные   обряды,   посвященные   верховному   дьяволу   или
"торнасуку", а для наименования последнего профессор Уэбб нашел фонетическое
соответствие  в  названии  "ангекок"  или  "жрецколдун", записав  латинскими
буквами  как можно ближе к звучанию оригинала, Но в  данному случае наиболее
важен был фетиш, который хранили служители культа и вокруг которого верующие
танцевали, когда утренняя заря загоралась над  ледяными  скалами. Фетиш, как
заявил  профессор,  представлял  собой  очень  грубо   выполненный  каменный
барельеф,  содержащий  какое-то  жуткое изображение  и  загадочные письмена.
Насколько  он припоминал,  во всех своих  основных  моментах  то изображение
походило на дьявольскую вещицу, лежавшую сейчас перед ними.
     Это  сообщение,  принятое  присутствующими  с  изумлением  и  тревогой,
вдвойне  взволновало  инспектора  Легресса;  он  тут  же  принялся  засыпать
профессора вопросами.  Поскольку он  отметил и тщательно записал  заклинания
людей,  арестованных его  подчиненными на болоте, то просил профессора Уэбба
как   можно  точнее   припомнить   звучание  слогов,   которые   выкрикивали
поклонявшиеся дьяволу эскимосы.  За  этим последовало скрупулезное сравнение
деталей,  завершившееся   моментом  подлинного  и   всеобщего  изумления   и
благоговейной   тишины,  когда  и  детектив,   и  ученый   признали   полную
идентичность  фраз,  использованных  двумя  сатанинскими  культами,  которых
разделяли  такие  гигантские  пространства.  Итак, и  эскимосские  колдуны и
болотные  жрецы  из  Луизианы  пели,  обращаясь  к  внешне  сходным  идолам,
следующее -- предположение о делении на слова было сделано на основании пауз
в пении -- "Пх'нглуи мглв'нафх Цтулху Р'льех вгах'нагл фхтагн".
     Легресс имел преимущество перед профессором Уэббом в том, что некоторые
из  захваченных  полицией людей сообщили  смысл  этих звукосочетаний, По  их
словам, текст означал:
     "В своем доме в Р'льехе мертвый Цтулху спит, ожидая своего часа".
     Тут уже  инспектор Легресс, повинуясь общему настоятельному требованию,
'подробно  рассказал  историю, происшедшую с  болотными  служителями культа;
историю,  которой  мой  дед  придавал  большое  значение.  Его  рассказ  был
воплощением   мечты  специалиста  по  мифологии  или  теософа,  показывающим
потрясающую распространенность космических  фантазий среди таких примитивных
каст и парий, от которых менее всего можно было этого ожидать.
     Первого ноября 1907 года в полицию Нового  Орлеана  поступили отчаянные
заявления из южных районов, местностей болот и лагун,  Тамошние поселенцы, в
основном грубые,  но  дружелюбные  потомки  племени  Лафитта, были  охвачены
ужасом  в  результате  непонятного  явления,  происшедшего  ночью, Это  было
несомненно колдовство, но колдовство столь кошмарное, что им такое  не могло
даже придти в голову; некоторые из женщин и  детей исчезли  с  того момента,
как зловещие звуки  тамтама начали доноситься  из  глубин  черного  леса,  в
который  не решался заходить  ни  дин  из местных  жителей. Оттуда слышались
безумные  крики  и  вопли  истязаемых,  леденящее  душу  пение,  видны  были
дьявольские пляски огоньков; всего этого, как заключил напуганный посланник,
люди уже не могли выносить.
     Итак,   двадцать   полицейских,  разместившихся  на  двух  повозках   и
автомобиле, отправились на место происшествия, захватив с собой дрожащего от
испуга скваттера в качестве  проводника.  Когда проезжая дорога закончилась,
все вылезли из  повозок и машины  и несколько миль в полном молчании шлепали
по грязи через мрачный  кипарисовый  лес,  под покровы  которого никогда  не
проникал  дневной  свет.   Страшные  корни  и  свисающие  с  деревьев  петли
испанского  лишайника окружали их, а  появлявшиеся время  от  времени  груды
мокрых камней или обломки  сгнившей  стены усиливали ощущение  болезненности
этого ландшафта и чувство депрессии. Наконец, показалась жалкая кучка хижин,
поселок скваттеров и доведенные до  истерики обитатели выскочили  навстречу.
Издалека  слышались  приглушенные  звуки  тамтамов;  и  порыв  ветра  иногда
приносил   с  собой  леденящий  душу  крик.  Красноватый  огонь,   казалось,
просачивался   сквозь   бледный  подлесок,  запуганные   скваттеры   наотрез
отказались сделать  хоть один шаг  по  направлению  к  сборищу  нечестивых и
поэтому инспектор Легресс со своими  девятнадцатью полицейскими дальше пошел
без проводников.
     Местность;  в которую  вступали сейчас полицейские, всегда имела дурную
репутацию,  и  белые люди,  как правило, избегали здесь  появляться.  Ходили
легенды таинственном озере,  в котором обитает гигантский бесформенный белый
полип со  светящимися  глазами,  а скваттеры  шепотом рассказали, что в этом
лесу дьяволы с крыльями летучих мышей вылетают из земляных  нор и в  полночь
водят жуткие хороводы. Они уверяли,  что все  это происходило еще  до  того,
'как здесь появились индейцы, до того, как появились люди, даже до того, как
в этом лесу появились звери  и птицы. Это был настоящий кошмар и увидеть его
означало  умереть.  Люди  старались  держаться  от  этих  мест  подальше, но
нынешний  колдовской  шабаш  происходил  в  непосредственной  близости от их
поселка, и скваттеров, по всей видимости,  само по себе место сборища пугало
куда сильнее, чем доносящиеся оттуда вопли.
     Лишь только поэт  или безумец мог бы отдать должное тем звукам, которые
доносились  до  людей Легресса,  продиравшихся  сквозь  болотистую  чащу  по
направлению к красному свечению и глухим ударам тамтама. Есть, как известно,
звуки,  присущие животным,  и звуки, присущие человеку; и жутко  становится,
когда источники их вдруг меняются местами. Разнузданные  частники оргии были
в состоянии  звериной ярости,  они взвинчивали  себя  до  демонических высот
завываниями и пронзительными криками,  прорывавшимися  сквозь  толщу ночного
леса  и вибрировавшими  в  ней,  подобно  смрадным испарением из бездны ада.
Время от  времени беспорядочное  улюлюканье прекращалось, и  тогда слаженный
хор грубых голосов начинал распевать страшную обрядовую фразу:
     "Пх'нглуи мглв'нафх Цтулху Р'льех вгах'нагл фхтагн".
     Наконец полицейские достигли места,  где деревья росли  пореже, и перед
ними  открылось  жуткое зрелище.  Четверо из  них  зашатались, один  упал  в
обморок,  двое  в страхе закричали, однако  крик их,  к  счастью,  заглушала
безумная какофония оргии, Легресс плеснул болотной водой в  лицо потерявшему
сознание  товарищу   и  вскоре  все  они   стояли  рядом,   дрожа   и  почти
загипнотизированные ужасом.
     Над  поверхностью болота располагался  травянистый  островок,  площадью
примерно в акр, лишенный деревьев и довольно сухой. На нем  в  данный момент
прыгала и  извивалась  толпа настолько уродливых представителей человеческой
породы,  которых  могли  представить и изобразить разве  что художники самой
причудливой  и извращенной фантазии. Лишенное одежды, это отродье топталось,
выло и корчилось вокруг  чудовищного костра  кольцеобразной формы;  в центре
костра, появляясь поминутно  в разрывах  огненной завесы, возвышался большой
гранитный монолит примерно в восемь футов, на вершине которого, несоразмерно
миниатюрная, покоилась резная фигурка. С десяти виселиц, расположенных через
равные промежутки по кругу, свисали  причудливо  вывернутые  тела несчастных
исчезнувших скваттеров.  Именно внутри  этого  круга,  подпрыгивая  и  вопя,
двигаясь  в  нескончаемой  вакханалии  между  кольцом тел  и  кольцом  огня,
бесновалась толпа дикарей.
     Возможно  это  было  лишь  игрой воспаленного воображения, но одному из
полицейских,  экспансивному  испанцу,  послышалось,  что откуда-то  издалека
доносятся звуки, как  бы вторящие  ритуальному пению,  и отзвук  этот шел из
глубины леса, хранилища древних страхов и  легенд. Человека этого, Жозефа Д.
Галвеса, я  последствии опрашивал, и он  действительно  оказался чрезвычайно
впечатлительным. Он уверял даже, что видел слабое биение больших  крыльев, а
также  отблеск  сверкающих глаз и  очертания громадной белой массы за самыми
дальними деревьями -- но тут, я думаю, он стал жертвой местных суеверий.
     На  самом  деле,  полицейские  оставались  в  состоянии  ступора  всего
несколько мгновений. Чувство долга  возобладало: хотя в толпе  было не менее
сотни   беснующихся  ублюдков,  полицейские  полагались  на  свое  оружие  и
решительно двинулись вперед. В течение последовавших пяти минут шум  и  хаос
стали совершенно неописуемыми,  Дубинки полицейских наносили страшные удары,
грохотали револьверные  выстрелы, и, в результате,  Легресс  насчитал  сорок
семь  угрюмых пленников,  которым он  приказал одеться  и выстроиться  между
двумя рядами полицейских. Пятеро участников колдовского шабаша были убиты, а
двое  тяжело  раненных были перенесены на импровизированных носилках  своими
плененными  товарищами.  Фигурку  с  монолита, разумеется,  сняли и  Легресс
забрал ее с собой.
     После  того как  изнурительное  путешествие завершилось, пленники  были
тщательно  допрошены  и  обследованы  в  полицейском   управлении.  Все  они
оказались людьми  смешанной крови, чрезвычайно низкого умственного развития,
да еще и с психическими отклонениями. Большая часть из них была матросами, а
горстка  негров  и мулатов, в  основном  из Вест-Индии, или  португальцев  с
островов Кэйп-Верде, привносила оттенок колдовства в этот разнородный культ.
Но еще до того, как были заданы все вопросы, выяснилось, что здесь речь идет
о чем-то значительно  более  древнем и глубоком, чем  негритянский фетишизм.
Какими  бы  дефективными  и  невежественными  ни  были  эти  люди,   они   с
удивительной  последовательностью  придерживались  центральной  идеи  своего
отвратительного верования,
     Они поклонялись, по их собственным словам, Великим Старейшинам, которые
существовали  еще  за  века до того,  как на земле появились первые люди,  и
которые пришли  в совсем  молодой  мир с небес.  Эти Старейшины теперь ушли,
удалились вглубь  земли  и  под дно  моря; однако их мертвые тела рассказали
свои секреты первому человеку в его снах, и он создал культ, который никогда
не  умрет. Это был именно  их культ,  и пленники  утверждали, что он  всегда
существовал и всегда  будет существовать, скрытый  в  отдаленных  пустынях и
темных местах по всему  миру, до  тех  пор,  пока  великий  жрец  Цтулху  не
поднимется из своего темного дома в великом городе Р'льехе под толщей вод, и
не  станет  властелином мира.  Наступит  день, и  он, когда звезды будут  им
благоприятствовать, их призовет,
     А  больше пока сказать ничего  нельзя. Есть  секрет, который невозможно
выпытать никакими- средствами, никакими мучениями. Человек  никогда  не  был
единственным  обладателем сознания  на Земле,  ибо из тьмы рождаются образы,
которые посещают, немногих верных и верующих. Но это не Великие  Старейшины,
Ни один человек  никогда не видел  Старейшин. Резной идол представляет собой
великого Цтулху, но никто не может сказать, как выглядят остальные. Никто не
может теперь прочитать древние письмена, но  слова передаются из уст в уста.
Заклинание, которое они  поют, не является  великим секретом из тех, которые
передаются  только шепотом  и никогда не произносятся вслух.  А  заклинание,
которое  они распевают, означает лишь одно: "В Р'льехе, в своем доме мертвый
Цтулху спит в ожидании своего часа".
     Лишь  двое  из  захваченных  пленников оказались вменяемыми  настолько,
чтобы их  можно было  повесить,  всех  же  прочих  разместили  по  различным
лечебницам. Все они отрицали участие в ритуальных  убийствах, и уверяли, что
убийства совершали Чернокрылые, приходившие к ним из своих убежищ, которые с
незапамятных  времен  находятся  в  глуши  леса.   Однако  больше   об  этих
таинственных  союзниках ничего связного  узнать не удалось. Все, что полиция
смогла  выяснить,  было получено  от  весьма  престарелого метиса  по  имени
Кастро, который  клялся, что бывал  в  самых  разных  портах  мира и  что он
беседовал с бессмертными вождями культа в горах Китая.
     Престарелый  Кастро  припомнил  отрывки  устрашающих  легенд,  на  фоне
которых блекнут все рассуждения  теософов и которые  представляют человека и
весь наш мир, как нечто недавнее  и  временное.  Были эпохи,  когда на земле
господствовали иные Существа, и они создали  большие Города. Как рассказывал
бессмертный Китаец,  останки этих Существ  еще  могут  быть обнаружены:  они
превратились в циклопические камни на островах Тихого океана. Все они умерли
задолго  до появления человека, но есть способы,  которыми можно их оживить,
особенно когда звезды вновь займут благоприятное положение в цикле вечности.
Ведь Они сами пришли со звезд и принесли с собой свои изображения,
     Великие Старейшины,  продолжал  Кастро, не  целиком состоят из  плоти и
крови.  У  них  есть  форма  --  ибо  разве  эта  фигурка   не  служит  тому
доказательством? -- но форма  их не воплощена в материи. Когда звезды займут
благоприятное положение, Они смогут перемещаться из одного мира в другой, но
пока звезды расположены плохо. Они не могут жить. Однако, хотя Они больше не
живут, но Они никогда полностью не умирали. Все Они лежат в каменных домах в
Их огромном городе Р'льехе, защищенные заклятиями могущественного  Цтулху, в
ожидании  великого возрождения, когда звезды и Земля снова будут готовы к их
приходу.  Но  и  в  этот момент  освобождению  Их тел  должна способствовать
какая-нибудь  внешняя   сила.  Заклятия,  которые  делают  Их   неуязвимыми,
одновременно  не позволяют Им сделать первый шаг,  поэтому теперь они  могут
только лежать без  сна  в темноте и  думать,  пока бесчисленные миллионы лет
проносятся  мимо. Им известно все,  что происходит во  вселенной,  поскольку
форма  их  общения   --  это  передача  мыслей.  Так  что  даже  сейчас  Они
разговаривают друг  с  другом  в  своих  могилах.  Когда, после бесконечного
хаоса, на Земле появились первые люди, Великие старейшины обращались к самым
чутким  из  них  при помощи внедрения  в  них  сновидений, ибо только  таким
образом мог Их язык достичь сознания людей.
     И вот, прошептал Кастро, эти первые люди создали культ вокруг маленьких
идолов, которых показали им Великие Старейшины:  идолов, принесенных в давно
стершиеся из памяти века, с темных звезд. Культ этот никогда не прекратится,
он сохранится до  тех пор, пока звезды вновь не займут  удачное положение, и
тайные  жрецы  поднимут  великого Цтулху  из его  могилы, чтобы оживить  Его
подданных  и  восстановить  Его  власть  на  земле.  Время это  легко  будет
распознать, ибо тогда  все  люди  станут  как Великие Старейшины -- дикими и
свободными, окажутся по ту сторону добра и зла, отбросят в сторону законы и,
мораль,  будут кричать, убивать и веселиться. Тогда освобожденные Старейшины
раскроют им  новые  приемы,  как  кричать, убивать и веселиться, наслаждаясь
собой, и вся земля запылает всеуничтожающим огнем свободы и  экстаза, До тех
пор  культ, при помощи своих обрядов и ритуалов,  должен сохранять  в памяти
эти древние способы и провозглашать пророчества об их возрождении.
     В  прежние  времена  избранные  люди  могли  говорить  с   погребенными
Старейшинами во время сна, но потом что-то случилось. Великий каменный город
Р'льех, с его монументами и надгробиями исчез под  волнами; и глубокие воды,
полные  единой первичной тайны,  сквозь которую  не может пройти даже мысль,
оборвали и это призрачное общение. Но память никогда не умирает, и верховные
жрецы говорят, что город  восстанет вновь, когда звезды займут благоприятное
положение. Тогда из  земли восстанут ее черные  духи, призрачные и  забытые,
полные молвы, извлеченной из-под дна забытых морей. Но об этом старый Кастро
говорить не  вправе. Он резко оборвал свой рассказ, и  в  дальнейшем никакие
попытки не могли заставить его говорить. Странно также, что он категорически
отказался описать  размеры  Старейшин. Сердце  этой  религии, по его словам,
находится    посреди    безвестных   пустынь    Аравии,   где    дремлет   в
неприкосновенности  Ирем, Город Колонн. Это верование  никак  не  связано  с
европейским  культом  ведьм,  и практически  неизвестно  никому,  кроме  его
приверженцев.  Ни  в  одной  из книг  нет  даже  намека на  него,  хотя, как
рассказывал бессмертный Китаец, в "Некрономиконе" безумного арабского автора
Абдулы Альхазреда  есть строки с двойным смыслом,  которые  начинающий может
прочесть  по  своему  усмотрению, в  частности  такой  куплет,  неоднократно
являвшийся предметом дискуссий:
     "Вечно лежать без движения может не только мертвый,
     А в странные эпохи даже смерть может умереть".
     Легресс, на которого все это произвело глубокое впечатление, безуспешно
пытался узнать, получил ли подобный  культ  историческое  признание. По всей
видимости, Кастро сказал правду, утверждая, что он остался полностью срытым.
Специалисты  из  университета  в  Тулэйне, куда обратился Легресс, не смогли
сказать  что-либо  ни о самом  культе,  ни о  фигурке  идола, которую  он им
показал, теперь инспектор  обратился к ведущим специалистам в данной области
и  вновь  не смог  услышать  ничего  более  существенного, чем  гренландская
история профессора Уэбба.
     Лихорадочный  интерес,  вызванный  на  собрании специалистов  рассказом
Легресса  и  подкрепленный  показанной  им  фигуркой,  получил  отражение  в
последующей корреспонденции присутствовавших специалистов, хотя почти не был
упомянут в  официальных публикациях археологического  общества. Осторожность
--  всегда  является  первой  заботой   ученых,   привыкших  сталкиваться  с
шарлатанством и  попытками мистификации. На некоторое время Легресс передал'
фигурку идола профессору Уэббу, однако, после смерти  последнего, получил ее
обратно  и  она оставалась у него, так что увидеть загадочную вещицу я  смог
лишь совсем  недавно. Это в самом  деле  довольно жуткого вида произведение,
несомненно очень похожее на "сонную скульптуру" юного Уилкокса.
     Неудивительно,  что мой дед был весьма взволнован рассказом скульптора,
ибо какие же еще мысли могли у него возникнуть, если учесть, что он уже знал
историю Легресса о загадочном культе,  а  тут перед ним был молодой человек,
который увидел во  сне не только фигурку  и  точные  изображения иероглифов,
обнаруженных  в  луизианских болотах и гренландских льдах,  но и встретил во
сне по крайней мере три слова, в точности повторяющих заклинания эскимосских
сатанистов и луизианских уродцев? Естественно, что профессор Эйнджелл тут же
начал  свое  собственное  расследование; хотя  по  правде  сказать,  я лично
подозревал  юного  Уилкокса  в  том,  что  тот,  каким-то  образом  узнав  о
злополучном  культе  и выдумав  серию  так  называемых  "сновидений",  решил
продлить  таинственную  историю,  втянув  в  это  дело  моего  деда.  Записи
сновидений и вырезки из  газет,  собранные  профессором,  были,  разумеется,
серьезным    подкреплением   его   догадок;   однако   мой   рационализм   и
экстравагантность проблемы  в целом  привели меня  к выводу, который я тогда
считал'  наиболее разумным. Поэтому, тщательно изучив рукопись еще и еще раз
и  соотнеся теософические и антропологические суждения с рассказом Легресса,
я решил  поехать  в Провиденс,  чтобы высказать справедливые упреки  в адрес
скульптора,  позволившего  себе  столь   наглый  обман  серьезного  пожилого
ученого.
     Уилкокс  все  еще  проживал  в  одиночестве  во  Флер-де-ЛизБилдинг  на
Томас-стрит, в здании, представлявшем собой уродливую викторианскую имитацию
архитектуры семнадцатого века, выставлявшую собой оштукатуренный фасад среди
очаровательных  домиков  колониального  стиля   в  тени  самой  изумительной
георгианской  церкви  в  Америке,  Я  застал  его  за  работой  и,  осмотрев
разбросанные по комнате  произведения, понял, что передо мной на самом  деле
выдающийся  и подлинный талант. Я  был убежден,  что он  со  временем станет
одним из самых известных  декадентов, ибо  он сумел воплотить в глине, затем
отразить в мраморе те ночные кошмары и фантазии, которые Артур Мэйчен создал
в прозе, а Кларк Эштон Смит оживил в своих стихах и живописных полотнах.
     Смуглый,  хрупкого  сложения  и  несколько  неряшливого  вида,  он вяло
откликнулся на мой  стук в  дверь и, не поднимаясь  с места, спросил что мне
нужно. Когда  я назвал  себя,  он проявил  некоторый интерес: видимо, в свое
время  мой  дед  разбудил  в  нем  любопытство,  анализируя   его   странные
сновидения,  хотя  так  и  не  раскрыл  перед  ним  истинной причины  своего
внимания. Я также  не прояснил для  него  этой  проблемы,  но  тем не  менее
постарался его разговорить.
     Спустя  очень  короткое   время  я   смог  полностью  убедиться  в  его
несомненной  искренности,  поскольку манера,  в  которой он говорил  о своих
снах, рассеяла мои подозрения. Эти  сновидения  и их след в  бессознательном
сильнейшим  образом повлияли  на его творчество. Он показал  мне  чудовищную
статую,  контуры  которой оказали  на  меня такое воздействие, что заставили
едва  ли не задрожать  от заключенной в ней  мощной и темной силы. Он не мог
припомнить  никаких  иных впечатлений,  вдохновивших  его на  это  творение,
помимо своего "сонного барельефа", причем  контуры фигуры возникали под  его
руками сами собой.  Это был, несомненно, образ гиганта, созданный его бредом
во время горячки. Очень скоро стало совершенно ясно, что он понятия не имеет
о  тайном  культе, хотя настойчивые  расспросы моего  деда  наводили его  на
какие-то мысли;  тут,  признаться, я вновь подумал, что он  каким-то образом
мог быть наведен на свой кошмарные образы.
     Он рассказывал  о своих снах в необычной  поэтической манере; пробуждая
меня воочию  увидеть  ужасающие  картины  сырого  циклопического  города  из
скользкого  зеленоватого  камня  --  чья  геометрия,  по  его  словам,  была
совершенно    неправильной   --   и   явственно   расслышать    беспрерывный
полусознательный зов из-под земли: "Цтулху фхтагн! Цтулху фхтагн!"
     Слова эти  составляли  часть  жуткого призыва, обращенного  к  мертвому
Цтулху, лежащему  в  своем  каменном склепе  в  Р'льехе, и  я,  несмотря  на
укоренившийся во мне рационализм, почувствовал  глубокое волнение. "Уилкокс,
-- подумал я, -- все-таки слышал раньше  об  этом культе, возможно  мельком,
случайно, и вскоре позабыл о нем, а воспоминание это растворилось в массе не
менее  жутких  вещей, прочитанных в  книгах  и  бывших  плодом его фантазии.
Позднее,  силу  его   острой   впечатлительности,  эти  воспоминания   нашли
воплощение в  снах,  в барельефе,  и в этой жуткой статуе, которую я  увидел
сегодня; таким образом его  мистификация была ненамеренной". Молодой человек
относился  к  тому типу людей, чья склонность к  аффектации и дурные  манеры
раздражали меня; однако, это ничуть не мешало  отдать должное его таланту  и
искренности.  Мы  расстались  вполне  дружески  и  я  пожелал ему  всяческих
успехов, которых несомненно заслуживал его художественный дар.
     Проблема  таинственного  культа продолжала  меня  волновать,  время  от
времени мне давалось  встретиться  с коллегами деда и узнать их точку зрения
на его истоки.  Я  посетил Новый Орлеан,  побеседовал с Легрессом и  другими
участниками того  давнего  полицейского  рейда, увидел устрашающий  каменный
символ и даже  смог  опросить  кое-кого  из живых  пленников-уродцев. Старик
Кастро, к сожалению, умер несколькими годами раньше. То, что я смог получить
из первых рук, подтвердило известное мне  из рукописи моего деда и,  тем  не
менее, вновь взволновало меня; теперь уже я не сомневался, что напал на след
совершенно  реальной,  исключительно тайной и очень древней религии, научное
открытие  которой  сделает  меня  известным  антропологом.  Моей   тогдашней
установкой  по-прежнему оставался  абсолютный материализм (хотелось  бы мне,
чтобы   и   теперь   он  сохранился),  и   меня   крайне   раздражало  своей
непозволительной алогичностью совпадение по времени невероятных сновидений и
событий,  в  том числе отраженных  и  в газетных  вырезках,  которые  собрал
покойный профессор Эйнджелл.
     И вот тогда я начал  подозревать, а сегодня уже могу утверждать, что  я
это  знаю -- смерть моего деда была далеко не естественной. Он упал на узкой
улочке, идущей  вверх по холму, кишмя  кишащей  всякими заморскими  уродами,
после  того, как  его толкнул моряк-негр, Я не  забыл, что  среди служителей
культа  в Луизиане  было  много людей  смешанной крови  и  моряков,  и  меня
нисколько не  удивили  сообщения  об отравленных  иголках  и  других  тайных
методах, столь же бесчеловечных и древних, как тайные обряды и ритуалы.  Да,
в  самом  деле, Легресса и его  людей  никто не тронул, однако,  в  Норвегии
загадочной  смертью закончил свой  путь  моряк,  бывший  свидетелем подобной
оргии.  Разве  не   могли  сведения  о  тщательных  расследованиях,  которые
предпринял мой дед после получения данных о снах скульптора, достичь чьих-то
ушей?  Я думаю,  что  профессор Эйнджелл умер потому, что слишком много знал
или, по крайней мере, мог узнать слишком много. Суждено ли мне  уйти так же,
как ему, покажет будущее, ибо я уже сейчас знаю слишком многое...


        III. Морское безумие

     Если бы небесам захотелось когда-нибудь совершить для меня благодеяние,
то  таковым  стало  бы  полное устранение  последствий  случайного  стечения
обстоятельств, которое  побудило меня  бросить взгляд на одну бумагу. В иной
ситуации  ничего не могло бы заставить меня  посмотреть на этот старый номер
австралийского  журнала  "Сиднейский бюллетень" от  18  апреля 1925 года. Он
ускользнул  от  внимания  и той фирмы, которая занималась сбором  газетных и
журнальных вырезок для моего деда,
     К тому времени я почти оставил изучение того, что мой дед назвал "Культ
Цтулху", и  находился  в гостях у одного своего друга, ученого из Патерсона,
штат  Нью-Джерси,  хранителя местного музея, довольно известного специалиста
по  минералогии. Рассматривая как-то образцы камней  из  запасников музея, я
обратил внимание  на странное  изображение на старой  бумаге, постеленной на
полке под  камнями. Это как раз  и  был  "Сиднейский бюллетень", о котором я
упомяну~1,  а  картинка  же представляла собой выполненное методом автотипии
изображение страшной каменной фигурки, почти идентичной той, которую Легресс
обнаружил на болотах.
     С  жадностью  вытащив  журнал  из-под драгоценного груза  коллекции,  я
внимательно  просмотрел  заметку   и  был  разочарован  ее  малым   объемом.
Содержание ее, однако,  было необычайно важным  для моих  изрядно выдохшихся
поисков  и поэтому я аккуратно вырезал заметку из  журнала, В ней сообщалось
следующее:
     "ОБНАРУЖЕНО ТАИНСТВЕННОЕ
     БРОШЕННОЕ СУДНО"
     "Неусыпный" Прибывает с Неуправляемой Новозеландской Яхтой  на Буксире.
Один Живой и Один Мертвый Обнаружены на Борту. Рассказ  об Отчаянной Битве и
Гибели на Море. Спасенный Моряк  Отказывается Сообщить Подробности Странного
Происшествия, У Него Обнаружен Причудливый Идол. Предстоит Расследование.
     Грузовое  судно   "Неусыпный",   принадлежащее   компании   "Моррисон",
отправившееся  из  Вальпараисо,  подошло сегодня  утром  к своему  причалу в
Дарлинг-Харборе, имея  на  буксире  пробитую и  неуправляемую, но  прекрасно
вооруженную  паровую  яхту "Бдительная" из Данедина, Новая Зеландия, которая
была замечена 12 апреля в 34 градусах  21 минуте южной широты и 152 градусах
17  минутах западной  долготы с  одним живым  и  одним мертвым  человеком на
борту.
     "Неусыпный"  покинул  Вальпараисо  25  марта  и  2  апреля  значительно
отклонился к  югу от своего  курса  из-за  необыкновенно сильного  шторма  и
гигантских волн, 12 апреля  было обнаружено брошенное судно; яхта  на первый
взгляд казалась  совершенно пустой, однако затем там заметили  одного живого
человека в  полубессознательном  состоянии и  одного покойника, умершего  не
менее недели назад.
     Оставшийся  в  живых   сжимал   в   руках  страшного  каменного   идола
неизвестного  происхождения;  примерно футовой высоты, в  отношении которого
специалисты Сиднейского университета,  королевского Общества, а  также Музея
Кдлледж-стрит признали свою полную неосведомленность. Сам оставшийся в живых
матрос утверждает, что обнаружил эту вещь в салоне яхты, в небольшом  резном
алтаре довольно
     , грубого образца.
     Этот  человек,  после  того  как  пришел в  чувство,  рассказал  весьма
странную  историю  о  пиратстве  и  кровавой  резне.  Он  назвался  Густавом
Йохансеном, норвежцем,  вторым  помощником  капитана  на  двухмачтовой шхуне
"Эмма" из Окленда,  которая  отплыла  в  Каллао 20  февраля,  имея на  борту
команду из одиннадцати человек.
     Он рассказал, что "Эмма" задержалась  в  пути и была  отнесена к югу от
своего курса сильным  штормом 1-то марта,  и 22 марта  в  49  градусах и  51
минуте южной широты и 128 градусах и 34  минутах  западной долготы встретила
"Бдительную", управляемую странной и зловещего вида  командой  из  канаков и
людей  смешанной  расы.  Получив повелительное  требование повернуть  назад,
капитан Коллинз, отказался выполнить его; и тут странный  экипаж без всякого
предупреждения  открыл, яростный огонь по  шхуне  из  батареи медных  пушек,
составлявших вооружение яхты.
     Команда "Эммы", как сказал  оставшийся в  живых,  приняла вызов и, хотя
шхуна уже  начала тонуть от пробоин  ниже  ватерлинии, смогла подвести шхуну
бортом к борту яхты, проникнуть на нее и вступить в схватку с диким экипажем
на  палубе.  В результате этой  схватки  они  были принуждены  перебить всех
дикарей, хотя тех было несколько больше, из- за  их яростного и  отчаянного,
хотя и довольно неуклюжего сопротивления.
     Трое из  экипажа "Эммы"  были убиты,  среди них --  ' капитан Коллинз и
первый помощник  Грин;  оставшиеся восемь  под  командой  второго  помощника
Иохансена взяли на себя управление захваченной яхтой, двигаясь своим  курсом
с  целью  определить, были  ли у экипажа  яхты  причины требовать от них его
изменения.
     На следующий день они увидели  маленький остров и, причалив, высадились
на  него, хотя  никто из них не знал ранее о его существовании в этой  части
океана;  шестеро почему-то погибли  на этом  острове,  причем  в  этой части
своего рассказа Йохансен стал крайне  сдержанным и скрытным, сообщив  лишь о
том, что они упали в глубокую расщелину в скалах.
     Позднее,  по  всей видимости, он и его оставшийся в живых напарник сели
на яхту и попытались управлять ею, но 2 апреля оказались жертвами шторма.
     С этого момента и по день своего спасения 12 апреля,  Йохансен мало что
помнит, в  частности  не  может  указать, когда умер  его  напарник,  Уильям
Брайден. Смерть последнего,  как показал осмотр, не была вызвана какими-либо
явными   причинами   и  по   всей   вероятности   произошла   в   результате
перевозбуждения или атмосферных явлений.
     Из Данедина  по  телеграфу  сообщили,  что  "Бдительная"  была,  хорошо
известным торговым  судном, курсировавшим между островами  Тихого  океана, и
что она пользовалась дурной репутацией по всему побережью; Ей владела группа
представителей смешанных  рас,  достаточно необычная,  чьи частые  сборища и
ночные  путешествия в лесную чащу давали пищу для немалого  любопытства; она
вышла в  море в большой спешке сразу же после шторма  и подземных толчков  1
марта.
     Наш оклендский  корреспондент сообщает, что  "Эмма" и  ее экипаж  имели
чрезвычайно высокую репутацию, а Йохансена характеризует как трезвомыслящего
и достойного человека.
     Адмиралтейство  назначило  расследование  этого  происшествия,  которое
начнется уже завтра; в ходе расследования будет предпринята попытка получить
от Йохансена более обширную информацию, чем данная им в настоящее время.
     Вот  и вся  заметка вместе с фотоснимком дьявольского  изображения;  но
какую же цепь ассоциаций  она  вызвала у меня! Ведь  все это было бесценными
новыми  сведениями относительно культа Цтулху  и  подтверждало, что он имеет
отношение  к  морю,  а  не  только  к  земле.  В  самом  деле, каким мотивом
руководствовался  смешанный  экипаж, когда приказал "Эмме" повернуть  назад,
столкнувшись  с  ней  на своем  пути  с  ужасным  идолом?  Что  это  был  за
неизвестный  остров,  на котором умерли  шестеро членов  экипажа "Эммы" и  о
котором помощник Йохансен так не хотел рассказывать? Что было вскрыто в ходе
расследования, предпринятого адмиралтейством, и что знали об этом  гибельном
культе в  Данедине? И самое главное -- какая  глубокая и  сверхъестественная
связь  существовала  между  этими датами  и  различными  поворотами событий,
зафиксированных моим дедом? Наличие такой зловещей связи было очевидным...
     1 марта  -- по-нашему --  28 февраля  в  соответствии  с  международной
демаркационной линией суточного времени -- были  землетрясение и  шторм.  Из
Данедина  "Бдительная" и  ее шумный экипаж вышли весьма поспешно, как  будто
подчиняясь чьему-то настоятельному  требованию, и в это же  время  на другом
конце  земли  поэты  и  художники  начали  видеть  в  своих  снах  странный,
пропитанный сыростью циклопический город, а юный скульптор вылепил во сне из
глины фигурку наводящего ужас Цтулху. 23 марта экипаж "Эммы" высаживается на
неведомом острове, где оставляет потом шестерых мертвецов; и  именно в  этот
день  сны  чувствительных людей  приобретают  особую  яркость,  и  кошмар их
усиливается  сценой  преследования  гигантским  монстром,  в  этот  же  день
архитектор сходит с ума, а скульптор неожиданно впадает в горячечный бред! А
что же  сказать по поводу шторма 2 апреля -- дня,  когда все сны о сочащемся
влагой городе  неожиданно  прекращаются  и  когда  Уилкокс  чудесным образом
избавляется от странной лихорадки? Что все это означает -- наряду с намеками
старого Кастро  об ушедших под  толщу вод Старейшинах, пришедших со звезд, и
их  грядущем царствовании;  культе верующих  в  них и их способности владеть
сновидениями?  Неужели  я  балансирую  на  самом  краю  космического  ужаса,
лежащего за  пределами того, что может постичь и  вынести человек?  Если это
так,  то второе апреля  каким-то  образом  остановило ту чудовищную  угрозу,
которая уже начала осаду души Человечества.
     В тот  же вечер,  отправив несколько  телеграмм, я попрощался  со своим
хозяином и сел на поезд до Сан-Франциско. Менее, чем через месяц я уже был в
Данедине,  где,  однако,  мало  что  было  известно  о  странных  служителях
небывалого культа, которые порой захаживали в портовые таверны, Разного рода
отбросы  общества были слишком банальной  темой для  упоминания; хотя ходили
смутные слухи относительно одного путешествия, совершенного этими уродцами в
глубь  острова,   во   время  которого  с  отдаленных  холмов  были   слышны
приглушенные звуки барабана и виднелись красные языки
     пламени.
     В  Окленде я узнал, что  по  возвращении  Йохансена  его  русые  волосы
оказались  совершенно седыми;  вернувшись  после поверхностного и  неполного
допроса в Сиднее, он продал свой коттедж на Вест-стрит в Данедине и вместе с
женой уехал к  себе  в Осло. О  своем необычайном приключении он рассказывал
друзьям не больше, чем сообщил представителям адмиралтейства, так что они не
могли ничего добавить и помогли мне лишь тем, что дали его адрес в Осло.
     После  этого  я  отправился  в  Сидней   и   совершенно  безрезультатно
побеседовал   с  моряками  и   участниками  адмиралтейского  суда.  Я  видел
"Бдительную", ныне  проданную и используемую как торговое судно, на Круговом
Причале  Сиднейской  бухты,  но  ее  внешний  вид  ничего не добавил к  моим
сведениям.  Скрюченная фигурка со своей жуткой головой, драконьим туловищем,
крыльями  и  покрытым  иероглифами  пьедесталом  теперь  хранилась  в  музее
Гайд-Парка; я долго и внимательно осматривал ее, обнаружив вещь, выполненную
с  исключительным искусством,  столь  же  таинственную,  пугающе  древнюю  и
внеземную  по  материалу,  как  и  меньший  по размеру  экземпляр  Легресса.
Хранитель  музея,  геолог по  специальности,  сказал  мне,  что  считает  ее
чудовищной  загадкой,  поскольку  на  земле не  существует  такого камня, из
которого  она могла быть изготовлена.  Тут я  с содроганием  вспомнил  слова
старого Кастро,  которыми  он  описывал Легрессу  Старейшин; "Они пришли  со
звезд и принесли с собой Свои изображения".
     Все это настолько захватило меня, что я направился в Осло для встречи с
Йохансеном. Добравшись до Лондона, я пересел там на корабль,  отправлявшийся
в норвежскую столицу, и  в  один из осенних  дней вышел на набережную в тени
Эдеберга,  Йохансен проживал, как я  узнал, в  Старом Городе короля Харольда
Хаардреда, сохранявшего имя "Осло"  на  протяжении  всех веков, пока больший
город маскировался  под  именем "Христиания", Я немного  проехал на такси  и
вскоре  с  бьющимся  сердцем  постучал в  дверь  чисто старинного  домика  с
оштукатуренным  фасадом. Женщина  в  черном с  печальным лицом выслушала мои
объяснения и на неуверенном английском сообщила  ошеломившую меня новость;--
Густав Йохансен умер.
     Он  прожил  совсем недолго  после  своею возвращения, сказала его жена,
потому что события 1925 года его надломили. Он рассказал  ей не  больше, чем
всем остальным, однако оставил большую рукопись -- "Технические Детали", как
он говорил -- на  английском  языке, вероятно для  того, чтобы уберечь  свою
жену от  риска случайно с ней ознакомиться.  Однажды,  когда  он проходил по
узкой улочке близ Готенбургского дока, из чердачного окна  одною из домов на
него упала  связка  каких-то  бумаг  и  сбила с  ног. Двое матросов-индийцев
помогли  ему подняться,  но он скончался еще до прибытия медицинской помощи.
Врачи  не нашли никакой  очевидной причины смерти  и приписали ее  сердечной
недостаточности и ослабленному состоянию.
     С  тех пор меня  снедает постоянный и навязчивый темный страх и я знаю,
что  он не оставит меня, пока  я не найду  свой конец,  "случайно"  или  еще
как-нибудь. Убедив вдову, что ознакомление с "Техническими Деталями" -- цель
моего столь долгого путешествия, я смог  получить рукопись и начал читать ее
на обратном пути в Лондон.
     Это было непритязательное и  довольно бессвязное сочинение  --  попытка
простого моряка написать  задним числом дневник происшедших с ним событий --
день за днем восстановить то самое ужасное последнее путешествие, Я  не могу
передать  его  дословно,  учитывая   всю  туманность  изложения,  повторы  и
перегруженность излишними деталями,  но  я постараюсь  следовать сюжету так,
чтобы  вы  поняли, почему  звук воды, бьющей в борта корабля, стал для  меня
постепенно настолько невыносимым,  что  я  вынужден  был заткнуть  свои  уши
ватой.
     Йохансен, слава Богу, хотя увидел и Город  и Существо, узнал не все. Но
описанного им вполне хватило, чтобы я лишился спокойного сна. Стоит мне лишь
подумать о  том,  что  таится совсем  рядом  с  нашей жизнью, о  проклятиях,
пришедших сюда с седых  звезд  и  спящих теперь под толщей морских  вод,  об
известном зловещему культу и им хранимом, как ужас пронизывает меня до мозга
костей.
     Путешествие Йохансена  началось  именно так,  как он  сообщил  комиссии
адмиралтейства. "Эмма",  груженная балластом,  покинула  Окленд 20 февраля и
почувствовала на себе полную  силу вызванной подземным толчком бури, которая
подняла со  дна  моря  ужасы, наполнившие  сны  многих  людей.  Впоследствии
корабль снова  подчинился управлению и стал быстро продвигаться вперед, пока
не  оказался  остановленным  "Бдительной" 22 марта,  и я  смог почувствовать
горечь и сожаление помощника капитана, когда  он описывал,  как  подверглась
обстрелу,  а  затем  и затонула,  их  шхуна. С  нескрываемым  отвращением он
сообщал о смуглолицых служителях культа, находившихся на борту "Бдительной".
По-видимому  в  них  было что-то такое, что-то небывало  гнусное, отчего  их
уничтожение превращалось почти в священный долг -- именно поэтому Йохансен с
нескрываемым недоумением воспринял  обвинение  самого  себя и своих  людей в
жестокости,  прозвучавшее  во  время   слушания  в  суде.  Затем,   движимые
любопытством,  люди  Йохансена  мчались вперед на  захваченной  яхте,  пока,
находясь  в 47  градусах 9  минутах южной широты и  126 градусах  43 минутах
западной долготы, не наткнулась на береговую линию, где посреди липкой грязи
и  ила обнаружили поросшую тростником каменную кладку,  которая была не  чем
иным,  как материализованным ужасом той  планеты -- кошмарным городом-трупом
Р'льехом,  построенном  в  незапамятные доисторические  времена  гигантскими
отвратительными созданиями, спустившимися с темных звезд, Там лежали великий
Цтулху  и  его  несметные  полчища,  укрытые  в зеленых  осклизлых  каменных
усыпальницах, посылавшие те самые послания, которые в  виде ночных  кошмаров
проникали в  сны чутких людей,  а  верных  слуг призывали в поход с  миссией
освобождения и  возрождения своих  повелителей.  Обо всем  это Йохансен и не
подозревал, но видит  Бог, вскоре он увидел  столько, что этою  было  вполне
достаточно!
     Я  предположил,  что  только  самая   верхушка  чудовищной,  увенчанной
монолитом  цитадели,   под  которой  лежал  великий  Цтулху,  выступала  над
поверхностью воды. Когда же я подумал о протяженности той  части, что уходит
вглубь, у меня сразу же возникла мысль самоубийстве.  Йохансен и его матросы
были охвачены  благоговейным  ужасом  перед лицом космического величия этого
влажного  Вавилона  древних  демонов,  и,  по  всей  видимости,  без  всякой
подсказки догадались, что это не могло  быть  творением  нашей  или же любой
другой  цивилизации  с  планеты   Земля.   Трепет  от   немыслимого  размера
зеленоватых  каменных  блоков,  от  потрясающей  высоты  огромного   резного
монолита,  от ошеломляющего сходства колоссальных  статуй  и  барельефов  со
странной  фигуркой,  обнаруженной в  корабельном алтаре  "Бдительной",  явно
чувствуется в каждой строке бесхитростного повествования помощника капитана.
     Не имея представления о том, что такое футуризм, Йохансен, тем не менее
приблизился  к  нему  в своем изображении  города.  Вместо точного  описания
какого-либо   сооружения   или  здания,  он  ограничивается  только   общими
впечатлениями от гигантских углов  или каменных плоскостей  --  поверхностей
слишком больших, чтобы они  были созданы на этой планете,  вдобавок покрытых
устрашающими изображениями и письменами. Я упомянул здесь ею высказывания об
углах, поскольку это напомнило  мне один  момент в рассказе  Уилкокса  о его
сновидениях. Он сказал,  что геометрия пространства, явившегося  ему во сне,
была аномальной,  неэвклидовой и пугающе наполненной сферами и  измерениями,
отличными от привычных нам.  И вот  теперь малограмотный матрос почувствовал
то же  самое, глядя на ужасную реальность. Йохансен и его команда высадились
на  отлогий  илистый  берег  этого  чудовищного  акрополя, и стали, скользя,
карабкаться вверх по титаническим, сочащимся влагой блокам, которые никак не
могли быть  лестницей для смертных. Даже солнце на небе выглядело искаженным
в миазмах, источаемых этой погруженной в море громадой, а угроза и опасность
злобно притаилась  в  этих безумных, ускользающих  углах резного  камня, где
второй взгляд  ловил  впадину на том  месте,  на котором первый  обнаруживал
выпуклость.
     Нечто  очень  похожее  на  страх охватило всех путешественников еще  до
того, как они увидели что-либо кроме камней, ила и водорослей. Каждый из них
убежал бы, если бы не боязнь подвергнуться насмешкам со стороны остальных, и
потому они только делали вид, будто что-то ищут -- как оказалось, совершенно
безрезультатно -- какой-нибудь небольшой сувенир на память об этом месте.
     Португалец Родригес был первым,  кто  забрался  на подножие  монолита и
крикнул, что обнаружил  нечто интересное. Остальные  подбежали  к нему и все
вместе  с  любопытством  уставились на огромную  резную дверь с уже знакомым
изображением головоногого дракона. Она была похожа, писал Йохансен, на дверь
амбара;  они  все  сразу  поняли,  что  это  именно  дверь  из-за  витиевато
украшенной перемычки, порога и косяков, хотя они не смогли решить;. лежит ли
она  плоско, как дверь-люк,  или стоит косо, как дверь внешнего погреба. Как
говорил Уилкокс, геометрия здесь была совершенно неправильной. Нельзя было с
уверенностью сказать, расположены море и поверхность земли горизонтально или
нет,     поскольку    относительное     расположение    всего    окружающего
фантасмагорически менялось.
     Брайден  нажал  на камень  в  нескольких местах,  но  безуспешно. Тогда
Донован аккуратно ощупал всю  дверь по  краям, нажимая на  каждый участок по
отдельности. Он карабкался вдоль гигантского покрытого  плесенью камня -- то
есть, можно было подумать, что он карабкается, если только вещь эта все-таки
не лежала горизонтально, Затем очень мягко и медленно панель размером в  акр
начала опускаться вниз  и  они поняли, что она  балансировала в неустойчивом
равновесии,  Донован соскользнул  вниз вдоль  косяка, присоединился  к своим
товарищам,  и  теперь   они  все  вместе  наблюдали  за  странным  снижением
чудовищного  резного  портала.  В  этом фантастическом  мире призматического
искажения,  плита двигалась совершенно неестественно,  по диагонали, так что
все правила движения материи и законы перспективы казались 'нарушенными.
     Дверной проем был черным, причем темнота  казалась почти  материальной.
Через  какие-то  мгновения  этот  мрак  вырывался  наружу,  как  дым   после
многовекового  заточения, а  по  ": мере том как  он  вплывал  в  сморщенное
горбатое небо  на  хлопающих  перепончатых крыльях,  на  глазах  у них стало
меркнуть  солнце. Из  открывшихся глубин поднимался  совершенно  невыносимый
смрад, а отличавшийся острым слухом Хоукинс  уловил отвратительный хлюпающий
звук, доносившийся  снизу. И вот  тогда, неуклюже громыхая  и источая слизь,
перед  ними  появилось  Оно  и  наощупь  стало  выдавливать  Свою   зеленую,
желеобразную  безмерность через черный дверной проем в испорченную атмосферу
ядовитою безумною города.
     В   этом   месте  рукописи  почерк   бедняги   Йохансена   стал   почти
неразборчивым, Из шести человек, не вернувшихся на корабль, двое умерли  тут
же,  на месте --  по его мнению,  просто  от страха.  Существо описать  было
невозможно -- ибо нет языка, подходящего для передачи  таких пучин кричащего
вневременного  безумия,  такого  жуткого  противоречия всем законам материи,
энергии и  космического  порядка. Шагающая  или  точнее,  ковыляющая  горная
вершина.  Боже праведный!  Что же удивительного в том, что на  другом  конце
земли  выдающийся  архитектор  сошел  с  ума,   а  бедный  Уилкокс,  получив
телепатический сигнал, заболел лихорадкой? Зеленое, липкое порождение звезд,
пробудилось,  чтобы заявить свои права. Звезды  вновь  заняли  благоприятное
положение, и  то,  чего  древнему культу не  удалось  добиться  всеми своими
ритуалами,  было  по  чистой  случайности   осуществлено  кучкой  совершенно
безобидных моряков. После миллиардов лет  заточения великий Цтулху был вновь
свободен и жаждал насладиться этой свободой.
     Трое  были сметены гигантскими  когтями прежде,  чем  кто-  то  из  них
пошевелился. Упокой  Господь  их душу,  если где -- нибудь  в этой Вселенной
есть  место  для упокоения. Это были  Донован, Гуэрера  и  Энгстром.  Паркер
поскользнулся, когда оставшиеся в живых, потеряв голову от страха, неслись к
лодке по гигантским ступеням, покрытым  зеленой коркой,  и  Йохансен уверял,
что Паркер  был  словно  проглочен каменной кладкой. В конце концов до лодки
добежали  только  Брайден  и  сам Йохансен:  они отчаянно  начали  грести  к
"Бдительной",  а  чудовище  шлепнулось  в   воду  и   теперь,  теряя  время,
барахталось у берега.
     Несмотря  на   явную   нехватку  рабочих   рук   им  удалось  запустить
"Бдительную" и  отплыть. Медленно  набирая ход,  яхта  начала вспенивать эту
мертвую воду,  а между тем, возле  каменных нагромождений гибельного берега,
который  никак  нельзя  было назвать  землей, титаническое  Существо  что-то
бормотало   и  пускало  слюни,  как  Полифем,   посылающий  проклятия  вслед
удаляющемуся  кораблю  Одиссея.  Затем  великий  Цтулху,  многократно  более
мощный,  чем легендарные Циклопы, начал  преследование,  поднимая гигантские
волны своими космическими гребками. Брайден потерял рассудок.
     С того момента он все время только смеялся с  короткими паузами до  тех
пор, пока смерть не настигла его. Йохансен же почти в полном отчаянии бродил
по палубе, не зная, что
     предпринять.
     Однако  Йохансен  все-таки  не  сдался.  Зная,  что Существо без  труда
настигнет "Бдительную", даже  если двигаться на  всех  парах, он  решился на
отчаянный шаг: установив машину на самый полный, взлетел на  мостик и  резко
развернул штурвал. Поднялись мощные волны и закипела  соленая вода. Когда же
машина вновь набрала  полные  обороты, храбрый норвежец направил нос корабля
прямо  на преследующее  его чудовищное желе, возвышавшееся над грязной пеной
кормой   дьявольского  галеона.  Чудовищная  верхняя  часть  головоногого  с
развевающимися щупальцами  поднималась почти  до бушприта  стойкой яхты,  но
Йохансен вел корабль вперед.
     Раздался  взрыв,  как  будто  лопнул  гигантский  пузырь,  за   ним  --
отвратительный  звук   разрезаемой   титанической   медузы,   сопровождаемый
зловонием тысячи разверстых могил.
     За один миг корабль накрыло едкое и ослепляющее зеленое облако, так что
была  видна  лишь  яростно  кипящая   вода   за  кормой;   и  хотя  --  Боже
всемилостивый! -- разметавшиеся клочья безымянного посланца звезд постепенно
воссоединялись в свою тошнотворную первоначальную форму, дистанция между ним
и яхтой стремительно увеличивалась.
     Все было кончено. С того момента Йохансен  сидел в рубке,  рассматривал
фигурку идола,  да  еще время от времени  готовил  нехитрую  еду для себя  и
сидящего рядом смеющегося безумца. Он даже не пытался управлять судном после
отчаянной гонки, поскольку силы, казалось, полностью оставили его. Затем был
шторм 2 апреля и сознание Йохансена начало затуманиваться. Возникло ощущение
вихревого  призрачного кружения в водоворотах  бесконечности, бешеной скачки
сквозь  вертящиеся вселенные на хвосте кометы, хаотических бросков из бездны
на  луну  и оттуда назад,  в бездну,  сопровождавшееся истерическим  хохотом
веселящихся  древних  богов  и  зеленых, машущих  перепончатыми  крыльями  и
гримасничающих бесов Тартара.
     Посреди этого сна  пришло спасение --  "Неусыпный", адмиралтейский суд,
улицы Данедина и долгое возвращение  домой в старый дом у Эдеберга. Он  не в
состоянии был рассказать о  случившемся --  его приняли  бы за сумасшедшего.
Перед  смертью он должен был описать происшедшее, но так, чтобы жена  ничего
не узнала. Смерть представлялась ему благодеянием, если только она могла все
стереть из его памяти. Таков был документ, который я прочел, и затем положил
в жестяной ящик рядом с  барельефом и бумагами профессора Эйнджелла. Сюда же
будут  помещены и мои  собственные записи  -- свидетельство  моего  здравого
рассудка  и,  таким образом,  соединится в единую  картину  то, что,  как  я
надеюсь,  никто  больше  не  сможет собрать  воедино.  Я  заглянул  в  глаза
вселенского ужаса и с этих пор даже весеннее небо  и  летние цветы отравлены
для меня его ядом. Но, я думаю,  что мне не  суждено жить долго. Так же, как
ушел из жизни мой  дед, как ушел бедняга Йохансен, так же предстоит покинуть
этот мир и мне, Я слишком много знаю, а ведь культ все еще жив.
     Цтулху тоже  еще жив, и, как я  предполагаю, снова  обитает  в каменной
бездне, хранящей его  с тех времен, как появилось наше солнце. Его проклятый
город вновь ушел под воду, ибо "Неусыпный"  беспрепятственно прошел над этим
местом  после апрельского  шторма;  но  его служили на земле  все еще вопят,
танцуют и приносят  человеческие жертвы  вокруг  увенчанных фигурками  идола
монолитов в пустынных местах. Должно быть, он пока  еще удерживается в своей
бездонной черной пропасти, иначе весь мир сейчас кричал бы от страха и бился
в припадке  безумия. Кто  знает  исход? Восставший может уйти  в  бездну,  а
опустившийся в бездну  может вновь восстать. Воплощение  вселенской мерзости
спит  в глубине,  ожидая  своего  часа,  а  смрад гниения  расползается  над
гибнущими городами людей. Настанет время -- но я не  должен и не могу думать
об этом! Молю  об одном -- коль мне не суждено будет пережить эту  рукопись,
пусть мои душеприказчики  не совершат безрассудства и не дадут другим  людям
ее прочесть.



   Говард Лавкрафт.
   Крысы в стенах



     16 июля  1923 года, после окончания восстановительных работ, я переехал
в  Эксхэм  Праэри. Реставрация была  грандиозным  делом,  так  как от  давно
пустовавшего здания  остались только полуразрушенные  стены и  провалившиеся
перекрытия. Однако этот замок был колыбелью моих предков, и  я не считался с
расходами.  Никто  не  жил  здесь со времени ужасной  и  почти  необъяснимой
трагедии, происшедшей с  семьей  Джеймса Первого,  когда погибли сам хозяин,
его пятеро детей и несколько  слуг. Единственный  оставшийся  в  живых  член
семьи, третий сын барона, мой непосредственный предок, вынужден был покинуть
дом, спасаясь от страха и подозрений.
     После  того, как третий  сын барона был объявлен убийцей, поместье было
конфисковано  короной.  Он   не   пытался  оправдаться   или   вернуть  свою
собственность.  Объятый  страхом,  большим, чем  могут  пробудить  угрызения
совести и закон, он горел одним желанием - никогда больше не видеть древнего
замка. Так Уолтер де ла Поэр, одиннадцатый  барон Эксхэм, бежал в  Виргинию.
Там он стал родоначальником  семейства, которое к началу следующего столетия
было известно под фамилией Делапоэр.
     Эксхэм Праэри оставалось необитаемым, затем  было присоединено к землям
семьи  Норрис.  Здание  пользовалось  вниманием  ученых,  исследовавших  его
сложную архитектуру: готические башни на сакском или  романском основании, с
еще более древним фундаментом, друидической или  подлинной кимбрской кладки.
Фундамент был  очень своеобразным, и с одной стороны он вплотную примыкал  к
высокой  известняковой  скале,  с  края которой бывший монастырь  смотрел  в
пустынную долину, в трех милях к западу от деревни Анкестер.
     Насколько этот памятник ушедших столетий притягивал к себе архитекторов
и археологов, настолько ненавидели его местные  жители. Ненависть зародилась
еще в те времена, когда здесь жили мои предки,  и не остыла до сих пор, хотя
здание уже окончательно обветшало и поросло мхом. Я и дня не успел побыть  в
Анкестере, как услышал,  что происхожу из  проклятого дома. А на этой неделе
рабочие  взорвали  Эксхэм Праэри и  сейчас сравнивают с землей  развалины. Я
всегда  неплохо представлял себе генеалогическое древо нашей семьи, известен
мне и  тот факт,  что мой американский  предок уехал в  колонии  при  весьма
странных обстоятельствах. Однако с деталями я не был знаком, так как в семье
сложилась   традиция    умолчания    о   прошлом,   В   отличие   от   наших
соседей-плантаторов,  мы  не  хвастались  предками  крестоносцами,   героями
средних  веков  или  эпохи   Возрождения.  Все  исторические   бумаги  семьи
содержались  в   запечатанном   конверте,  который   до   Гражданской  войны
передавался  отцом  старшему  сыну  с  наказом  вскрыть  после  его  смерти.
Основания  для  гордости были  добыты  нашей семьей уже  в самой  Америке  и
виргинские  Делапоэры всегда уважались  в  обществе,  хотя  слыли  несколько
замкнутыми и необщительными.
     Во время войны наше  благополучие пошатнулось, был  сожжен Карфакс, наш
дом  на  берегу реки Джеймс.  Во  время  того  безумного  погрома  погиб мой
престарелый дед, а вместе с ним пропал и конверт, хранящий наше прошлое. Мне
тогда   было  семь   лет,  но   я  хорошо   помню   тот   день   -   выкрики
солдат-федералистов, визг женщин, стенания и молитвы негров.  Мой отец в это
время был в армии, оборонявшей Ричмонд, и после многочисленных формальностей
нас с матерью отправили через линию фронта к нему.
     После  войны  мы все переехали на Север, откуда была родом  моя мать. Я
прожил  там до старости и стал  настоящим янки. Ни я, ни мой отец не знали о
содержимом семейного конверта; я втянулся в  массачусетский бизнес и потерял
всякий интерес к тайнам, несомненно, присутствовавшим в истории нашей семьи.
Если бы я только подозревал, с чем они связаны, с какой радостью бросил бы я
Эксхэм Праэри, и лучше бы он остался летучим мышам с пауками и зарос мхом.
     В 1904 году умер  мой  отец, не оставив никакого  послания ни  мне,  ни
моему  единственному сыну, Альфреду,  которого  я  воспитывал сам,  без  его
матери. Именно этот мальчик  изменил порядок передачи  семейных традиций.  Я
мог  поведать ему лишь  несерьезные догадки  о  нашей истории,  но  во время
войны, когда он стал офицером авиации  и служил в Англии,  он написал мне  о
некоторых   интересных   легендах,  касающихся  нашей  семьи.   Очевидно,  у
Делапоэров было яркое и несколько зловещее прошлое, о котором  мой сын узнал
из рассказов своего друга Эдварда Норриса, капитана  авиационного  полка Его
Величества, чьи владения находились возле нашего фамильного замка, в деревне
Анкестер. Поверья местных крестьян были столь колоритны и невероятны, что по
ним можно было писать романы. Конечно, сам Норрис не воспринимал их всерьез,
но они  заинтересовали  моего сына,  и  он описал их мне. Именно эти легенды
пробудили во мне интерес к нашим заокеанским  корням, и я решил приобрести и
реставрировать живописный  старинный  замок, который капитан  Норрис показал
Альфреду  и предложил  выкупить у  его дяди, тогдашнего владельца, за  очень
незначительную сумму.
     В  1918 году я купил Эксхэм  Праэри, но  планы по его  реставрации  мне
пришлось отложить, так как  мой сын вернулся с войны инвалидом. Те два года,
которые он  прожил, я  был настолько  поглощен заботами о  его здоровье, что
даже передал партнерам ведение своих дел.
     В 1921 году  я остался один, без цели, без  дела, на  пороге старости и
решил  занять оставшиеся годы восстановлением приобретенного дома. В декабре
я  ездил  в Анкестер и  познакомился с капитаном Норрисом,  приятным, полным
молодым  человеком, который был высокого мнения о моем сыне.  Он помогал мне
собирать предания  и планы для восстановительных работ. Сам Эксхэм Праэри не
произвел  на  меня особого  впечатления - стоящее  на краю пропасти  скопище
древних  руин, покрытых лишайниками  и грачиными  гнездами,  башни с  голыми
стенами, без полов и какой-либо отделки внутри.
     Но  постепенно передо мной вырисовывался образ  величественного здания,
где  жили  мои предки  триста  лет  назад.  Я  начал  нанимать  рабочих  для
реставрации  и  тут  столкнулся  с  давним  страхом  и  ненавистью  крестьян
Анкестера.  Эти  настроения касались как  самого  замка,  так и всей древней
семьи, и были так сильны, что передавались даже рабочим, нанятым на стороне,
и они разбегались.
     Сын рассказывал мне, что когда он был в Анкестере,  его избегали только
за то, что он -  де ла Поэр. Теперь я почувствовал нечто подобное на  себе и
долго убеждал крестьян, что  почти ничем не  связан  с моими предками.  Даже
после этого  продолжали они недолюбливать меня, и  собирать их легенды я мог
только через Норриса. Похоже, люди  не могли мне простить, - что я собираюсь
восстановить  ненавистный замок,  который они  воспринимали как логово  злых
духов и оборотней.
     Анализируя  собранные  Норрисом предания  и отчеты  ученых, я  пришел к
выводу,  что Эксхэм Праэри стоял на месте очень древнего храма  друидической
или додруидической эпохи.  Мало кто  сомневался, что здесь совершались самые
жуткие обряды, которые, вероятно, потом  влились в культ  Кибелы, занесенный
римлянами.  По  сохранившимся  на  подземной   кладке  надписям  можно  было
прочитать:  "БОЖ...  ВЕЛИК...  МАТЕ...  ТВОРЕ...",  что свидетельствовало  о
культе  Великой  Матери, следовать  которому  безуспешно пытались  запретить
римским  гражданам.  Как  свидетельствуют  раскопки,  Анкестер  был  лагерем
третьего  августианского легиона. Там  храм  Кибелы  процветал и был  всегда
полон   почитателей,  исполнявших   бесчисленные  обряды   под  руководством
фригийского  жреца. Легенда  гласит,  что крах старой религии  не  остановил
оргии в замке, а жрецы перешли в новую веру, не изменив своего образа жизни.
Тайные церемонии  не  прекратились  и после  падения  римского  владычества,
некоторые из  саксов восстановили  разрушенный  храм и,  основав  там  центр
некоего культа, которого боялись  во всех англосакских государствах, придали
ему  сохранившийся  доныне  облик.  Около  1000  года н.  э.  Эксхэм  Праэри
упоминается в  летописи как замок,  окруженный огромным,  неогороженным, так
как  народ  боялся  туда  ходить,   садом,  принадлежащий   таинственному  и
могущественному  монашескому  ордену. Замок не  был разрушен  викингами,  но
после норманнского завоевания он, должно быть, пришел в упадок. Как бы то ни
было,  в  1261 году Генрих Третий даровал замок моему  предку Гилберту де ла
Поэру, первому барону Эксхэмскому.
     До  той  поры  репутация  нашего  рода  была  чиста,  но  потом  что-то
случилось. В летописи 1307 года упомянут один де ла Поэр, "проклятый богом",
а в народных преданиях замок, построенный  на месте  языческого капища, стал
слыть зловещим  и  страшным  местом. Эти  предания вызывали суеверный страх,
усиливающийся  под  гнетом  множества  недомолвок  и  мрачных  намеков.  Они
представляют моих предков порождением демонов, среди которых маркиз де Сад и
Жиль де  Ретц  показались бы невинными детишками, и приписывают  им  вину за
случавшиеся на протяжении нескольких поколений исчезновения людей.
     Самыми отрицательными персонажами легенд были, несомненно, сами  бароны
и  их прямые наследники. Если же какой владелец замка  имел  добропорядочный
нрав, он неизменно умирал быстрой, необъяснимой  смертью, и его сменял новый
злодей.  Казалось, у  баронов Эксхэм был свой  внутрифамильный темный культ,
открытый  даже не  для  всех членов  семьи  и  руководимый старшим  в  роду.
Строился он, по  всей видимости, не столько на  кровном родстве,  сколько на
общности наклонностей,  ибо к нему  принадлежали и люди, вошедшие в семью со
стороны. Например,  леди  Маргарет Тревор, жене Годфри, второго  сына пятого
барона Эксхэма, приписывали тайные убийства детей по всей округе, и зловещие
истории  о женщине-демоне до сих  пор рассказывают в приграничных с  Уэльсом
районах. Упоминается  в балладах, хотя  и по другому поводу, ужасная история
леди Мэри де ла Поэр, вышедшей замуж за герцога  Шрусфильда и  вскоре  после
свадьбы убитой  им  и его  матерью. Священник,  которому они поведали тайную
причину содеянного, благословил убийц и отпустил им грехи.
     Подобные мифы,  полные грубых  предрассудков,  меня задевали.  Особенно
было  неприятно  стойкое  недоверие  к  моему  роду.  Однако  я  не  мог  не
ассоциировать эти темные  предания о моих предках с известным мне скандалом,
касающимся  моего  ближайшего   родственника,  двоюродного  брата  Рандольфа
Делапоэра из Карфакса, который воевал  в Мексике, сблизился с неграми и стал
их шаманом.
     Несколько  меньше  меня задевали  туманные сплетни о воплях и  стонах в
пустой,  холодной  долине  под   известняковой  скалой,   о  запахе   тлена,
поднимающемся оттуда после  весенних дождей, о попавшем под ногу лошади сэра
Джона Клейва белом предмете и о слуге, который сошел с ума, заглянув однажды
в подземелье  старого замка.  Это  были банальные страшные  сказки, а я в то
время был убежденным скептиком.  Сложнее было отбросить рассказы о пропавших
крестьянах, хотя  в средние века такое не было редкостью. Смерть могла  быть
расплатой за чрезмерное любопытство, а наколотые  на  пики головы несчастных
выставлялись тут же, на древних бастионах.
     Некоторые  легенды-были  настолько  необычны,  что  я  пожалел,  что  в
молодости   не   изучал  сравнительную  мифологию.  Например,  одно  поверье
объясняло  обильные урожаи  кормовых овощей в  замковых садах  тем, что  они
служили пищей летучим мышам-оборотням, которые каждую субботу слетались туда
на  шабаш.  Но  самым  невероятным было предание о  крысах. Однажды  грязные
полчища алчных паразитов лавиной вырвались из замка, пожирая на  своем  пути
кур,  кошек, собак,  поросят, овец,  Их ярость  утихла  после того,  как они
загрызли и  двоих крестьян. Произошло же  это якобы  через три  месяца после
упоминавшейся выше трагедии, унесшей последних обитателей замка.
     Вот  что было мне известно, когда я со старческим  упрямством  проводил
реставрационные  работы  в доме  моих  предков.  Ни  в  коем случае не стоит
думать, что упомянутые ненаучные сказки определяли мое умонастроение. К тому
же,  меня  постоянно  поддерживал  капитан Норрис и ученые, помогавшие  мне.
Через  два  года реставрация была  завершена  -  огромные расходы  полностью
оправдались.  Я  с гордостью осматривал просторные комнаты, обитые  дубовыми
панелями стены, сводчатые потолки, стрельчатые окна и широкие лестницы.
     Все черты средневековья  были тщательно  сохранены, современные  детали
естественно  вписывались  в  старинные  интерьеры.   Дом  моих  предков  был
восстановлен, и теперь я мечтал утвердить в округе добрую репутацию древнего
рода,  последним  представителем  которого  я был,  Я намеревался поселиться
здесь и доказать всем, что де  ла  Поэру  (я возобновил  подлинное написание
нашей фамилии)  совсем не присуще быть врагом рода человеческого.  Моя жизнь
обещала  стать приятной  еще и потому, что, несмотря на средневековый облик,
все  интерьеры.  Эксхэм  Праэри  были совершенно новые, и мне не  грозили ни
паразиты, ни привидения.
     Итак, 16 июня 1923 года я переехал, а со мной в замке поселились семеро
слуг  и  девять  кошек,  которых   я  очень  люблю.  Самого  старшего  кота,
Ниггермана, я привез с собой  из Массачусетса, остальным обзавелся,  пока во
время реставрации жил у капитана Норриса.
     Пять  дней  мы жили  спокойно,  я занимался в  основном  классификацией
сведений о нашей семье. Ко мне попали  довольно подробные отчеты о последней
здешней трагедии и бегстве Уолтера де ла Поэра, пропавшего во время пожара в
Карфаксе.  Выходило,  что  обвинения  моею  предка  в убийстве  всех  спящих
обитателей замка, кроме четверых доверенных слуг, не были  лишены оснований.
За две недели до случившегося он сделал какое-то  потрясшее и изменившее его
открытие, о  котором он, если  не считать  отдельных намеков,  не  рассказал
никому, роме слуг, ставших его сообщниками и тоже бежавших.
     Однако эту преднамеренную резню, жертвами которой стали отец, три брата
и две сестры, простили крестьяне и постарались  не заметить судебные власти:
виновнику удалось  ускользнуть  в Виргинию безнаказанным. Говорили, будто он
избавил  землю от некоего древнею проклятия. Что за открытие подтолкнуло его
на столь ужасный поступок, я не могу  даже предположить. Зловещие предания о
своей  семье Уолтеру де ла Поэру,  несомненно, были  известны с детства, так
что  вряд ли  они  могли повлиять  на  него столь неожиданно.  Или он увидел
какой-то жуткий древний обряд? Нашел некий страшный символ в самом замке или
в окрестностях? В Англии его помнили застенчивым, тихим юношей, а в Виргинии
он  производил  впечатление  человека пугливого  и осторожного, но никак  не
жестокого.  В  дневнике  одного знатного путешественника, Френсиса  Харли из
Беллвью, он описан как образец чести, достоинства и такта.
     Первое  предзнаменование сверхъестественных событий, случившихся позже,
было отмечено  22  июля, но тогда оставлено почти  без внимания.  Случай был
простой и ничтожный,  странно,  что на  него вообще обратили  внимание, ибо,
хотя я и поселился в древнем замке, мне чужда была мнительность, а в слуги я
нанял людей разумных  и  трезвомыслящих, Тем более, что  все  в замке, кроме
каменных стен, было сделано заново.
     Я запомнил,  что мой старый  флегматичный  кот,  чьи  повадки  были мне
хорошо известны, казался неестественно возбужденным и беспокойным. Он нервно
бегал из  комнаты  в комнату  и  постоянно что-то вынюхивал. Я понимаю,  что
звучит  это  предельно  банально  -   как  неизменная  собака   в  романе  о
привидениях,  которая рычанием  предупреждает  хозяина о  близости появления
призрака, - но забыть этого не могу.
     На следующий день  ко мне  в кабинет,  расположенный на втором этаже, с
арочными  сводами, темными  дубовыми  панелями  и трехстворчатым  готическим
окном, выходившим в  пустынную долину под известковой скалой, зашел  слуга и
пожаловался, что все кошки в доме ведут себя беспокойно. Я тут же припомнил,
как Ниггерман  крался  вдоль западной  стены и скреб  когтями  новые панели,
покрывающие старую каменную кладку.
     Я ответил слуге,  что, должно быть, камни под панелями испускают запах,
неуловимый  для  людей,  но  воздействующий  на  тонкое  обоняние  кошек.  Я
действительно  так думал, и, когда слуга предположил наличие мышей или крыс,
я ответил, что их здесь не было триста лет, и что даже полевые мыши не могли
бы  сюда забраться.  В тот же день я заехал к капитану Норрису, и  он уверил
меня,  что было  бы невероятно, если бы  полевые мыши  ни с того, ни  с сего
вдруг устремились бы в каменный замок.
     Вечером,  поговорив, как  обычно, со  слугой, я ушел в спальню западной
башни,  которую выбрал  для себя. Из  кабинета  в  нее вела старая  каменная
лестница и короткая галерея, отделанная заново. Сама спальня была круглая, с
высоким потолком,  со  стенами без  деревянной обшивки,  но  задрапированным
гобеленами, которые я сам выбрал в Лондоне.
     Впустив  в  комнату  Ниггермана,  я закрыл  тяжелую  готическую  дверь,
разделся при свете электрической лампочки, имитирующей свечу, потом выключил
свет и улегся на кровати с  пологом, а в  ногах у меня поместился Ниггерман.
Полог я не задернул и лежал,  глядя в узкое окошко. В небе потухала заря,  и
ажурные узоры окна красиво проступали сквозь шторы.
     Должно быть, я заснул,  потому что помню, что из приятного забытья меня
вывело резкое движение вскочившего со своего  места кота. Я увидел в тусклом
свете  его силуэт -  голова вытянута вперед, передние лапы  чуть  подогнуты,
задние выпрямлены и  напряжены. Он, не  отрываясь, смотрел  куда-то в стену,
западнее  окна. Сначала  я не увидел там ничего  особенного,  но  все же мое
внимание оказалось прикованным к той же точке.
     Приглядевшись, я понял, что кот волновался не напрасно. Мне показалось,
что драпировки на стенах двигаются, но утверждать  это не могу. В чем я могу
поклясться, так это в том, что  за  ними  я слышал  тихую  возню, похожую на
мышиную  или  крысиную. Через секунду  кот прыгнул  на  один из  гобеленов и
сорвал его на пол, обнажив  старую стену, на подновленной штукатурке которой
не было никаких грызунов.
     Ниггерман,  раздирая  когтями  гобелен  и  пытаясь  время   от  времени
просунуть лапу между стеной  и дубовым полом забегал вдоль  стены. Он ничего
не нашел и нехотя вернулся ко мне на кровать. Я за все это время не двинулся
с места, но заснуть потом уже не мог.
     Утром я опросил всех  слуг, но никто не  заметил ничего странного, лишь
кухарка вспомнила, что кошка, спавшая у нее в комнате  на подоконнике, вдруг
взвыла, разбудив ее, а потом выскочила в открытую дверь и  понеслась вниз по
лестнице.  Я подремал до обеда, а потом поехал к  капитану  Норрису, который
был заинтригован  моим  рассказом.  Эти происшествия - сколь незначительные,
столь и необычные, - будили его воображение, и он тут же припомнил некоторые
местные мистические  поверья. Основываясь на них, Норрис дал мне крысиный яд
и  несколько мышеловок,  и по приезде  домой я послал слуг расставить их  по
замку.
     Заснул я рано, но вскоре пробудился от страшного  сна. С большой высоты
я  смотрел  в  полуосвещенный  грот,  где,  по  колено в грязи,  белобородый
демон-свинопас  гонял каких-то  полуистлевших, дряблых зверей,  вид  которых
вызвал  у меня неописуемое отвращение. Затем он остановился, кивнул  кому-то
головой.  Тут же огромная стая крыс скатилась с края пропасти, чтобы пожрать
и его, и зверей.
     Меня разбудили движения Ниггермана, который, как обычно, спал у меня  в
ногах. Мне сразу  стало ясно, почему он  выгибает спину,  шипит и,  выпуская
когти,  царапает  мне  ноги, -  отовсюду  слышалось,  как  по замку  шныряют
огромные, голодные крысы. Заря потухла, и  в темноте я не  мог разглядеть  -
двигаются  ли уже  восстановленные  драпировки,  и поэтому поскорее  включил
свет.
     Как только  лампочка  зажглась, я  увидел,  что все  гобелены колышутся
таким  образом,  что  их оригинальные  узоры  напоминают пляску смерти.  Это
движение, а вместе  с ним  и  звуки прекратились  в один  момент. Вскочив  с
кровати,  я схватил ручку от металлической  грелки с углями, пошуровал ей за
гобеленам и приподнял один их них. Там ничего не было, только оштукатуренная
стена, даже кот перестал нервничать.  Я осмотрел поставленную в моей спальне
мышелову. Все ходы захлопнулись, но мышеловка была пуста: даже клочка шерсти
не осталось.
     О  том, чтобы снова лечь спать, не могло быть и речи, и поэтому я, взяв
свечу, пошел с котом по галерее к лестнице, спускающейся  в  мой кабинет. Но
едва мы дошли до  каменных  ступенек, как Ниггерман ринулся  вперед и исчез.
Когда я сам сошел в кабинет, то сразу же услышал звуки, которые невозможно с
чем-либо спутать.
     Дубовые панели кишели крысами, а Ниггерман метался с яростью  охотника,
теряющего  добычу.  Я зажег  свет, но на этот раз шум не  прекратился. Крысы
продолжали  свои  игрища, топая с такой  силой,  что я  мог определить общее
направление  их  движения.  Происходила  грандиозная миграция этих  животных
откуда-то сверху в подвал, или еще глубже.
     Я услышал  шаги в  коридоре, распахнулась  дверь и появились двое слуг,
Оказалось, что и все остальные кошки вдруг начали шипеть и выгибать спины, а
потом  унеслись вниз  по  лестнице и сейчас мяукали  и скреблись у  двери  в
подземелье.   Я  спросил,   не  слышали  ли  слуги  крыс,  но  они  ответили
отрицательно, Я хотел, было, обратить их внимание на шорохи, но тут заметил,
что они прекратились.
     Сопровождаемый слугами, я спустился к двери в подземелье,  но кошки уже
разбежались. Я решил обследовать  подземелье позже,  а  пока только осмотрел
мышеловки. Все  они  сработали,  но  никто  не попался.  До  утра  я  сидел,
задумавшись, в  кабинете,  отмечая,  что звуки  слышали только кошки  и я, и
вспоминая все известные мне подробности легенд о замке.
     До полудня я проспал в библиотеке в мягком кресле, которое поставил там
в  ущерб  средневековым интерьерам, а потом позвонил капитану Норрису с тем,
чтобы он приехал и помог обследовать подземелье.
     Мы не нашли ничего примечательного,  разве что нас взволновал тот факт,
что подземный склеп был по-видимому  построен руками римлян. Низкие  арки  и
массивные  столбы  были  подлинно  римскими  -  не  то,  что грубые  сакские
постройки -  гармоничными и стройными,  напоминавшими  об эпохе  цезарей. На
стенах  было  множество описанных археологами надписей,  например:  "ВЛАД...
ВРЕМ...  ПРОТИВ... ПОНТИФИК... АТИС..." При упоминании об Атисе я вздрогнул,
вспомнив, что  читал  у Катулла  о жутких обрядах в  честь этого  восточного
божества, чей культ был смешан с почитанием  Кибелы.  При свете фонарей мы с
Норрисом без особого  успеха попытались  разобрать полустершиеся  рисунки на
прямоугольных каменных блоках, служивших алтарями. Мы вспомнили, что один из
рисунков,  солнце с лучами, датировался  учеными доримским периодом. Значит,
алтари были взяты римскими жрецами из более древнего храма коренных жителей,
стоявшего  на этом  месте. На  одном  из  алтарей  меня привлекли коричневые
пятна. Состояние же поверхности самого большого из них указывало, что на нем
разводили огонь- там, вероятно, сжигали жертвы.
     В этом склепе, у дверей которого скреблись кошки, мы  с Норрисом решили
провести ночь.  Слуги снесли вниз  диваны, и  им было  приказано не обращать
внимания на ночную беготню кошек. Ниггермана мы  взяли с собой, полагаясь на
его чутье.  Мы закрыли тяжелую сработанную под средневековье  дубовую дверь,
зажгли фонари и стали ждать.
     Подземелье было очень глубоким - его  фундамент,  вероятно, уходил даже
вглубь известняковой скалы, нависавшей над пустой долиной. Я  не сомневался,
что неизвестно откуда взявшиеся крысы стремились именно туда, хотя и не  мог
понять,  зачем. Пока мы  лежали  в ожидании,  я изредка забывался неглубоким
сном, от которого меня пробуждали нервные движения кота.
     Мой  сон был  нездоровым  и  походил  на  тот,  который мне  привиделся
предыдущей ночью.  Снова  темный  грот, свинопас с жутким  погрязшим в грязи
стадом,  -  но  сейчас  все  детали  сна  словно  приблизились,  были  видны
отчетливее. Я разглядел расплывчатые черты одного из животных и пробудился с
таким криком, что Ниггерман  прыгнул в  сторону,  а  бодрствовавший  капитан
Норрис громко рассмеялся. Знай он причину моего крика, он бы  воздержался от
смеха, но я почти ничего не запомнил из своего кошмарного сна - страх иногда
поражает память весьма кстати.
     Когда все  началось, Норрис  и разбудил меня, предлагая прислушаться  к
кошкам. Из-за закрытой двери  доносилось душераздирающее  мяуканье и скрежет
когтей, а Ниггерман, не обращая внимания на сородичей снаружи, носился вдоль
голых стен.
     Я,  так  как  происходило нечто аномальное,  необъяснимое, почувствовал
острый  страх. Крысы, если только у меня и кошек  не развились галлюцинации,
шурша, соскальзывали вниз внутри  римских стен,  которые я считал сделанными
из монолитных известняковых блоков. Но даже если это было так, если там были
живые существа, то почему Норрис их  не слышит? Почему он  обращает все свое
внимание  на  Ниггермана и кошек снаружи и не  догадывается, чем вызвано  их
поведение?
     К  тому  времени  как  я,  по  возможности  спокойно  и логично,  сумел
рассказать  Норрису, что  я, казалось, слышал,  шум утих.  Он удалился вниз,
вглубь,  ниже  всех возможных  погребов, и  как  будто  вся скала  под  нами
заполнилась рыскающими крысами. Норрис не проявил скептицизма, наоборот - он
выслушал меня внимательно.  Он жестом показал  мне, что  и кошки  за  дверью
стихли, как будто потеряли след крыс. Однако, Ниггерман вновь разбушевался и
теперь бешено царапал основание алтаря в центре склепа.
     Происходило нечто  невероятное.  Я видел, что капитан  Норрис - человек
материалистически мыслящий, куда более молодой и здоровый, чем я, - тоже был
не на  шутку встревожен, хотя, быть  может, и  потому, что всю  жизнь слушал
местные  легенды.  Мы завороженно  смотрели  на  кота,  который,  постепенно
успокаиваясь, все еще бегал вокруг алтаря.
     Норрис перенес фонарь  поближе к алтарю,  опустился  на  колени и  стал
соскребать старые лишайники, чтобы лучше осмотреть то место, где его тяжелая
плита сходилась с полом. Он ничего не нашел и  уже хотел подняться,  когда я
заметил  одно простое обстоятельство, заставившее  еня задрожать,  хотя  оно
только подтвердило уже оформившееся подозрения.
     Я сказал  о  нем Норрису,  и  некоторое время мы  напряженно  наблюдали
простой  и неоспоримый феномен  -  пламя фонаря, поставленного около алтаря,
заметил отклонялось, как бывает при  сквозняке,  в  сторону. Струя  воздуха,
несомненно, исходила из щели между полом и алтарем.
     Остаток ночи мы провели  в  хорошо освещенном кабинете, нервно обсуждая
дальнейшие  действия. Одного  только  открытия,  что под древнейшей  римской
кладкой  существует еще  одно глубочайшее  подземелье, пока  не обнаруженное
никем из работавших здесь триста лет  археологов, было бы достаточно,  чтобы
взволновать  человека,  А  тут  еще  зловещие  легенды,  окружавшие   замок!
Возбужденное сознание подсказывало два  выхода:  от  греха подальше покинуть
замок  навсегда  или,   набравшись  смелости,   решиться  на  приключения  и
произвести вскрытие пола в подземелье.
     К утру  мы  решились  на компромисс:  поехать в  Лондон, набрать группу
профессиональных  ученых-археологов и  с их помощью  раскрыть тайну. Кстати,
прежде  чем  покинуть подземелье, мы  безуспешно пытались  сдвинуть с  места
алтарь, который, несомненно, был дверью в  пугающую  неизвестность, а теперь
разобраться во всем мы хотели предоставить более подготовленным людям.
     Мы  долгое  время провели  в  Лондоне,  договариваясь  с пятью учеными,
неоспоримо авторитетными людьми,  на  которых можно  было положиться и в том
случае, если в  ходе дальнейших исследований  всплывут  какие-либо  семейные
тайны.  Рассмотрев наши факты,  догадки,  легенды, они  не  только  не стали
высмеивать нас,  но, напротив, проявили искренний интерес и сочувствие.  Нет
необходимости упоминать все  имена; но  могу назвать, например, сэра Уильяма
Бринтона, прославившегося раскопками Троада. Когда, наконец, тронулся поезд,
увозивший всю нашу  группу  в Анкестер, я вдруг  почувствовал, что  стою  на
пороге  ужасных  открытий. Возможно,  так на  меня подействовала совпавшая с
началом экспедиции  смерть нашего президента за океаном  и  общая  атмосфера
траура среди живших в Англии американцев.
     Вечером седьмого августа мы прибыли  в Эксхэм Праэри и  узнали,  что  в
наше  отсутствие  ничего  необычного не  произошло.  Кошки  были  совершенно
спокойны, и ни одна мышеловка  не  сработала. К исследованиям  мы собирались
приступить на следующий день, а пока я разместил гостей по комнатам.
     Сам я  остался  в своей  спальне в  башне,  как всегда,  с Ниггерманом.
Заснул  я  быстро, но  меня сразу захватили  кошмары.  Мне  снилось  римское
празднество,  на  котором  в  центре  внимания  находилось  закрытое  блюдо,
хранившее  нечто  страшное. Потом опять вернулся проклятый пастух с  грязным
стадом в полуосвещенном гроте.  Однако встал я  поздно, уже наступил день, и
все было мирно. Крысы, настоящие или мнимые,  меня не потревожили, Ниггерман
еще  крепко  спал. Спустившись вниз,  я  увидел,  что  во  всем  доме  царит
спокойствие.  Один  из  исследователей,  Торнтон,  довольно нелепо попытался
объяснить  установившийся покой тем, что определенные силы уже показали  мне
то, что я должен был увидеть.
     К  одиннадцати  часам утра  все было  готово к работе  и,  вооружившись
мощными  электрическими  фонарями  и  специальным  инструментом, мы сошли  в
подземелье и  закрыли за  собой дверь. Ниггермана ученые,  полагаясь  на его
чутье, решили взять с собой на случай встречи с крысами.
     Мы бегло осмотрели римские надписи и украшения алтаря,  так как трое из
ученых  их уже видели, а  все  пятеро читали их описание,  Все внимание было
обращено на центральный  алтарь, и уже через час сэр Уильям Вринтон налег на
использовавшийся в качестве рычага лом, и плита отклонилась назад.
     Если бы мы не были подготовлены, то открывшееся  жуткое зрелище привело
бы нас  в ужас. Через квадратный люк  в каменном полу мы  увидели лестницу с
истертыми ступенями,  усыпанную  человеческими  костями. Позы  сохранившихся
скелетов выражали панику и  ужас, многие  были  изъедены грызунами, а черепа
указывали на явный идиотизм или обезьяноподобие их прежних обладателей.
     Вниз от страшных  ступеней уходил тоннель,  похоже,  выбитый в скале  и
пропускающий поток воздуха. Это  не было мгновенным колебанием воздуха, как,
например, при захлопывании люка, но постоянным, свежим дуновением. Несколько
помедлив, мы с содроганием  принялись расчищать проход. Именно в тот  момент
сэр  Уильям,  осмотрев  каменные   стены,  сказал,  что   тоннель,  судя  по
направлению стесов, был пробит снизу..
     Теперь я должен собраться и особо тщательно подбирать слова.
     Спустившись  на   несколько  ступенек,  мы  увидели  спереди  свет,  не
мистический  фосфоресцирующий, а  нормальный дневной  свет,  который  не мог
проникать откуда-либо, кроме как через неизвестные отверстия в известняковой
скале,  на  которой  стоял  замок. В том, что эти  отверстия не были найдены
ранее,  нет ничего  удивительного:  долина  совершенно необитаема,  а скала,
нависающая над ней под углом, столь  высока, что  осмотреть ее всю  под силу
только альпинисту.
     Еще через несколько шагов у нас перехватило дыхание от нового кошмара и
перехватило дыхание в прямом смысле слова, так как Торнтон упал в обморок на
руки застывшего без  движения соседа, Норрис,  полное  лицо  которого  вдруг
побелело и обрюзгло, дико закричал, а я, кажется, захрипел и закрыл глаза.
     Тот, кто стоял за мной, безжизненным голосом простонал:
     "О,  боже!".  Из  семи  мужчин   только  сэр  Уильям  Бринтон  сохранил
самообладание, хотя шел во главе группы и должен был увидеть этот ад первым.
     Это был полуосвещенный грот гигантских размеров,  в котором я разглядел
могильники,  сложенные в круг  валуны, римское  строение  с  низким куполом,
разрушенный сакский жертвенник, раннеанглийскую деревянную постройку. Но все
это меркло на фоне моря костей. Большинство их  было насыпано беспорядочными
грудами, а некоторые были еще соединены в скелеты, позы которых указывают на
демоническую  ярость - они или отбивались от  угрозы, или кровожадно хватали
других.
     Антрополог доктор Траск начал обследовать черепа  и озадаченно  признал
неизвестный ему деградировавший тип.
     Большинство  из  них  по  степени  эволюции  стояли  ниже  пилтдонского
человека,  но по всем признакам были  человеческими. Черты некоторых черепов
говорили  о  более высокой стадии  развития, а  отдельные представляли собой
высокоразвитый современный тип. Кости были погрызены крысами, а также носили
отпечатки человеческих зубов,  Вперемешку  с  ними валялись  мелкие косточки
крыс - могильщиков и последних жертв древней трагедии.
     Удивительно, но  после  всех  этих  открытий мы были  еще живы  и  даже
сохранили  рассудок.  Ни  Хофман,   ни  Хайнсманс  даже  в  самом  кошмарном
готическом  романе  не  сочинили  бы  сцены  столь   же  дико   невероятной,
отталкивающей, как  этот  полуосвещенный грот. Натыкаясь  на каждом  шагу на
новое  открытие, мы  старались  не  думать  о  том,  что  творилось  в  этой
преисподней триста, или тысячу, или две тысячи, или десять тысяч  лет назад.
Несчастный Торнтон снова упал в обморок,  когда Траск  сказал, что, судя  по
скелетам, многие люди  здесь передвигались на четвереньках уже на протяжение
двадцати поколений.
     Новые  ужасы  преследовали  нас,  когда  мы  попытались  разобраться  в
постройках. Четвероногих людей  (среди  них нам  встретилось несколько более
современных  скелетов прямоходящих)  содержали  в загонах,  откуда они потом
вырвались,  гонимые  голодом  или страхом перед крысами.  Узников были целые
стада, откармливали их, очевидно,  фуражными овощами,  разложившиеся остатки
которых  тоже   были  здесь,  утрамбованные  в  каменные  закрома  доримской
постройки.  Теперь стало  ясно, почему мои  предки содержали такие  огромные
сады - о, боже, дай мне забыть это. Для чего предназначались узники, тоже не
приходилось спрашивать.
     Сэр  Уильям,   стоя  с  фонарем  в  римской  постройке,  рассказывал  о
немыслимых   ритуалах  и  об  особой  диете,  которой  придерживались  жрецы
доисторического  культа,  который  потом  влился  в  культ  Кибелы.  Норрис,
проведший военные годы в траншеях,  не смог удержаться на ногах в английском
доме,  оказавшемся бойней  и  кухней  -  как  он  и  предполагал.  Но видеть
привычную английскую  утварь в таком'  месте, читать там английские надписи,
последняя из которых относится к 1610 году! Я не смог  войти  в  этот дом, в
котором  творилось столько зла, - пресеченного кинжалом моего предка Уолтера
де ла Поэра.
     Я отважился войти в сакское строение с отвалившимися дубовыми дверями и
увидел внутри десять выстроенных в ряд камер с  ржавыми решетками. В трех из
них были узники - скелеты высокой  степени  эволюции, на  пальце у одного из
них я обнаружил  перстень с печатью, воспроизводящей  мой собственный  герб.
Сэр  Уильям  нашел более  древний каземат под римским зданием, но там камеры
были пусты. Под ними был узкий тайник, хранящий аккуратную коллекцию костей,
на  некоторых   из   которых  были  выгравированы  параллельные  надписи  на
латинском, греческом и фригийском языках.
     Тем временем доктор Траск вскрыл один из  доисторических могильников  и
достал  черепа,  несколько  более  развитые,  чем   у  гориллы,  со  следами
идеографических надписей. Пока длился весь этот кошмар, спокоен был лишь мой
кот.  Увидев,  как  он невозмутимо уселся на куче костей,  я подумал о  том,
какие тайны могут хранить его мерцающие желтые глаза.
     Осознав до некоторой степени, что совершалось в этом гроте, - о котором
предупреждал меня мой вещий сон - мы направились вглубь темной пещеры, туда,
куда уже не  доходил свет. Пройденные несколько шагов открыли нам ряды ям, в
которых  обычно  кормились  крысы,  но  которые  с  некоторых пор  перестали
пополняться. Армия крыс перекинулась на живых  узников, а потом вырвалась из
замка, опустошая окрестности, что и было отражено в достопамятных легендах!
     О, боже! Эти  черные  ямы  распиленных, высосанных  костей  и  вскрытых
черепов! Кошмарные траншеи, забитые костями питекантропов, кельтов, римлян и
англичан  за  столько  веков  греха!  Некоторые  были  заполнены  доверху  и
определить  их  глубину было невозможно, другие казались  бездонными,  даже.
свет фонаря не достигал дна. Какие еще ужасы они хранили?
     Один раз я сам оступился вблизи такой бездны и пережил момент животного
страха.  Я,  должно быть, долго  там  стоял, потому  что рядом уже никого не
было, кроме капитана Норриса. Потом из темноты вдали я услышал звук, который
уж так хорошо знал. Мой черный кот ринулся туда, в неизведанную  бездну, как
крылатое египетское божество. Но и я не отставал: через секунду я уже слышал
жуткое топтание этих демонических крыс, которые опять тянули меня  туда, где
в центре  земли безликий сумасшедший бог Ниарлатотеп завывает в  темноте под
аккомпанемент двух бесформенных, тупых флейтистов.
     Мой фонарь погас, но я продолжал  бежать.  Я слышал голоса,  выкрики  и
эхо,  но   все   заглушало  это  вероломное,  порочное  топтание.  Оно   все
поднималось, поднималось,  как  окоченевший,  раздутый труп  поднимается над
маслянистой поверхностью реки и плывет под мостами к черному, гнилому морю.
     Что-то  наскочило на  меня  -  мягкое и  полное.  Должно  быть,  крысы,
плотная, алчная орава, пожирающая и  мертвых, живых... Почему бы крысам и не
сожрать де ла Поэра, раз де ла Поэры ели запретную пищу? Война сожрала моего
мальчика, будь они все прокляты... А янки сожрали Карфакс, в огне пропал мой
дед и  секретный конверт... Нет, нет, я не тот дьявольский пастух в гроте! И
у одного из бесформенных зверей лицо не Эдварда Норриса! Кто сказал, что я -
де ла Поэр? Норрис жив,  а моего мальчика нет...  Почему Норрису принадлежат
земли  де  ла  Поэров?...  Это шаманство,  говорю  вам... пятнистая  змея...
Проклятый Торнтон,  я отучу тебя падать в обморок  от  того, что делает наша
семья.  Это -  кровь,  ты,  ничтожество,  я  тебе покажу,  как  брезговать..
Извольте... Великая Матерь, Великая Матерь... Атис!... Диа ад, аодаун, багус
дунах орт! Донас!... у-ууу... р-р-р-р... ш-ш-ш-ш...
     Они говорят, что  я кричал все это, когда через три часа они нашли меня
в темноте, нашли рядом с полусьеденным телом капитана Норриса, и моим котом,
пытавшимся  меня  загрызть.   Они  взорвали  Эксхэм  Праэри,  забрали  моего
Ниггермана и заперли меня в этой комнате с решетками; теперь  все шепчутся о
моей  наследственности  и  поступках.  Торнтон  -  в  соседней  комнате,  но
поговорить с ним они мне не дают.  Они также стараются скрывать все сведения
о замке. Когда  я говорю  о  бедном  Норрисе, они обвиняют меня в немыслимом
преступлении, но они должны  знать,  что это сделал  не я. Они должны знать,
что это крысы,  шаркающие, шмыгающие крысы,  чей топот  никогда  не даст мне
заснуть, дьявольские крысы, которые бегают за обшивкой этой комнаты и  зовут
меня к новым кошмарам, крысы, которых они не слышат, крысы, крысы в стенах.

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.