Версия для печати

   Рэй КРОУН
   ПОЕЗД-БЕГЛЕЦ


ПРОЛОГ

   Iашинист Эл дотягивал свою  традиционную  чашечку  кофе,  которую  он
позволял себе только после очередного рейса. Врачи  запретили  ему  пить
кофе.  Говорили,  что  вредит  кофе  его  больному  сердцу.  Эла  хотели
проводить на заслуженный отдых еще несколько  лет  назад,  но  он  сумел
пройти врачебный контроль и остался на грузовых рейсах. А ему  и  самому
так стало спокойней. Элу было все равно: что людей возить, что  товарняк
волочить за собой. Главное, что  ему  удалось  уговорить  начальство  не
отправлять на металлолом старину Лока. Эл знал  каждый  миллиметр  Лока,
знал все его привычки, повадки, знал,  как  Лок  поведет  себя  в  любую
секунду. Часто, особенно в последнее время,  Элу  казалось,  что  и  Лок
подчиняется только его, Эла, руке. Старомодный в управлении,  обтекаемой
формы, Лок больше напоминал Элу не локомотив, а снаряд, и в эти  секунды
Эл ощущал себя японским смертником-камикадзе, сидящим в кабине  самолета
и направляющим себя, как торпеду, в центр выбранной мишени. В августе 45
года Эл чудом выбрался живым из поединка с одним таким типом...  Тряхнув
головой, Эл прогнал от себя кошмарные воспоминания и, глядя  в  окно  на
своего заиндевевшего на морозе стального друга, наконец-то прислушался к
словам шефа о том, что через пару-тройку дней надо будет отогнать сцепку
новеньких, но заартачившихся в работе локомотивов на соседний узел, чтоб
там в депо разобрались, что к чему.
   "Это разве работа?! -  подумал  Эл,  вслух  сообщив  начальнику,  что
принял информацию к сведению. - Пожалуй, я  не  буду  Доку  пока  ничего
говорить. А то он, чего доброго, еще и обидится на меня".
   Лок, седой от прожитых лет и от инея, в эту минуту сжимал и  разжимал
свои стальные мускулы, одновременно греясь и восстанавливая  силы:  годы
давали о себе знать. Лок не боялся работы. Лок боялся только одного: как
бы его, не ровен час, не отправили на ту свалку, мимо которой он однажды
в молодости проезжал.  Лок  решил  придумать  что-нибудь,  когда  придет
время.

БАК

   Ушам своим не поверил. Клянусь маленькой дыркой моей маленькой  Мэри,
когда я услышал по ящику, что сейчас нам будут вешать лапшу на  уши  про
наш родной Стоунхэвн, я и  вправду  не  поверил.  Только  что  диктор  в
очередной раз лепетал  что-то  заунывное  про  какую-то  авиакатастрофу,
экипаж и пассажиры погибли, а летели ребятки-школьники на Большую землю,
но, я надеюсь, моя  дорогуша  осталась  дома,  мала  еще  без  папы-мамы
путешествовать, а о взрослых на борту  самолета  ни  слова  не  сказали,
наверное, их там и не было, потому что родственников всех летевших  этим
рейсом с Аляски школьников привезут  для  опознания  тел,  порядок  есть
порядок, и имена ребят пока что не называются... Вот  обо  всем  этом  я
вполуха слушал и колотил что было силы по любимой моей груше, больше нее
я люблю только бой живьем, когда противника легче  убить,  чем  сдержать
себя в приступе злости, а на тренировке я и не  сдерживаюсь,  груша  все
стерпит...
   И вдруг - ни с того, ни с сего - бряк! - как обухом по черепушке:
   "А теперь, дорогие телезрители, мы включаем прямой  эфир.  Предлагаем
вашему вниманию репортаж нашего корреспондента  из  здания  Федерального
суда. Итак, последние новости этого часа о деле  Мэнхейма,  заключенного
тюрьмы Стоунхэвн"... Ну, тут я и про грушу забыл, и про завтрашний матч,
ушел под канаты, к  ребятам  подхожу,  а  они  ящик  облепили,  дыхание,
оказывается, не у одного меня сперло, и все слушают, как эта  телка  Сью
Мэджорс перед нами прямо аж расстилается:
   "Как нам только что сообщили, федеральный судья вынес свое решение по
делу  заключенного  Стоунхэвнской  тюрьмы.  Мы   еще   не   знаем   всех
подробностей, но уже  сейчас  ясно,  что  Оскар  Мэнхейм,  осужденный  к
пожизненному пребыванию за решеткой, провел долгих три года в камере, из
которой его никто выпускать не собирался, но тем  не  менее  он  выиграл
дело о нарушении администрацией тюрьмы Стоунхэвн гражданских прав.
   Ну, тут уж я не удержался и заорал: "Вот вам!" Видела бы меня  в  эту
минуту моя крошка... Но на меня смотрел только охранник с другого  конца
спортзала, взгляд его был малоприятным, но я опять  заорал,  отвечая  на
его немой вопрос:  "Да,  ребята,  я  говорю:  вот  вам!"  -  и  пошел  в
радиорубку к Роджерсу. Старик Роджерс сидел, слава Богу, у себя  и,  как
всегда, ковырял спичкой в ушах, которые щетиной заросли больше, чем  мои
яйца. "Эй, Роджерс!.. Роджерс, слушай  сюда,  приятель..."  Старик  даже
головы не повернул, уставился в свой  ящик,  он,  видите  ли,  любит  на
красивых баб пялиться, он, видите ли, свой срок отволок, ему, видите ли,
мы все до лампочки, а потому он на меня даже смотреть не желает:
   "Чего, - говорит, - стряслось?" В другой раз я бы  ему  точно  лысину
намылил, этому вонючему пердуну  черномазому,  за  такое  непочтительное
отношение к лучшему средневесу всей Аляски, но  по  случаю  праздничного
своего настроения я его простил: "Мэнни  выиграл  дело.  Суд  постановил
выпустить его из карцера. Вот чего стряслось!" Роджерс даже забыл спичку
из уха вытащить: "Потрясно! Вот это здорово!" И я ему выложил свой план:
"Слушай, Роджерс, через пару  минут  начальник  Рэнкен  будет  по  ящику
болтать... Пусть наши вонючие пижоны послушают, как он  нам  будет  свои
байки травить. Дай в динамики девятый канал с ящика, приятель.  В  твоих
венах, я надеюсь, пока еще кровь не остыла или они уже  дерьмом  забиты,
Роджерс, дружок ты мой ненаглядный?" Старик уселся  в  той  же  позе,  в
какой я его застукал, и засунул спичку в ухо, а  свободной  рукой  начал
переключателями щелкать: "Да я уже пятый срок волок, когда ты  еще  и  в
пеленки писать не начал... Ладно, Бак, топай. Пострадаем за святое дело.
Пусть послушают ребятки! Пусть порадуются!" Я на месте подпрыгнул  и  аж
завизжал от счастья:
   "Дьявол всех раздери,  приятель!  Верно  я  говорю,  Испанец  ты  мой
родной?!"
   Выскочил я в коридор, а там уже голос Сью Маджорс на всю тюрягу:
   "Никто не говорит о том, что тюрьма должна быть площадкой для детских
игр. Мы все считаем, что человек,  идущий  против  закона,  должен  быть
наказан, и мы все хотим, чтобы преступник был изолирован от общества, но
не кажется ли вам, мистер Рэнкен - (ну и  складно  эта  баба  треплется,
язва такая: "Не кажется ли вам, мистер  Рэнкен...",  попадись  она  мне,
когда я на свободе был, где-нибудь в  укромном  местечке,  уж  я  бы  ей
доказал, в чем прелесть  мужского  превосходства!)  -  что  общественное
самосознание, так сказать, совесть общества, несколько шокировано  вашим
поступком, а именно тем, что вы на целых три года  заточили  человека  в
карцер?" Все ребята в своих камерах затаили дыхание, ожидая ответ  этого
чудовища Рэнкена: "Если бы речь шла о человеке, то - да, я бы согласился
с вами, но Мэнхейм - животное. Он уже дважды бежал из тюрьмы. Он  грабил
банки. Он - убийца, в конце концов. И ему абсолютно  наплевать  на  вашу
жизнь, наплевать на мою жизнь, ему  плевать  даже  на  свою  собственную
жизнь... Ну, что тут началось, даже пересказать невозможно. Ребят словно
разорвало: "Мать твою, Рэнкен, пошел ты знаешь куда!  Пристрелить  этого
ублюдка! Даешь Мэнни в президенты!" Со всех  этажей  из  камер  полетела
горящая  бумага,  зэки  жгли  книги,  газеты,  тряпье,  старые  вещи   и
вышвыривали через решетку в коридор,  во  всех  концах  здания  затопали
вертухаи, забегали, как крысы, зазвенели  связками  ключей,  и  вот  уже
примчался один взвод  охраны,  начали  распускать  рукава  брандспойтов,
затем еще один, еще, еще... И сквозь весь этот шум с  трудом  пробивался
голос Рэнкена: "Он ни во что не верит... Он способен на все...  Вот  уже
двадцать шесть лет я работаю в тюрьмах, и я  повидал  на  своем  веку  и
воров, и убийц... Мне есть с чем сравнить этого Мэнхейма..."
   Вода из брандспойтов била в  лицо  с  такой  силой,  что  отбрасывала
человека к противоположной стене камеры, а если струя попадала по рукам,
трясущим решетку, то ощущения были, как от удара молотком по пальцам.  Я
заорал: "Иисус  Христос,  сын  бедного  Генри!.."  -  и  увидел  пахана:
"Привет, Джона!" - сказал я ему. - Мэнни добился своего".  "Конечно",  -
кивнул Джона. "Он в самом деле поимел их всех", - добавил я.  Нетерпение
переполняло меня. Нетерпение и гордость, что сам Джона разговаривает  со
мной. И я просто обалдел, когда Джона сказал  мне:  "Конечно,  приятель,
это здорово, что он поимел их. Увидимся на прогулке".

РЭНКЕН

   Вернувшись Домой, я увидел бардак. Недаром я всегда говорил: "Дом без
Хозяина - это уже не Дом". В этом здании, где мне знаком каждый  уголок,
я  -  Хозяин.   Стало   быть,   это   мой   Дом.   Мой,   а   не   этого
девяносточетырехлетнего идиота, который считается начальником тюрьмы,  а
сам забыл сюда дорогу. Только дружба с губернатором  штата  да  связи  в
управлении тюрем и удерживают его в своем кресле. Я думаю, что никто  из
этих прихлебателей, что вокруг него вертятся, и не  знает,  сколько  лет
шефу, и я этого не знаю, и он сам, наверное, не знает. Ну и плевать  мне
на него! Мне даже  легче  работать,  когда  я  в  должности  заместителя
начальника. Потому что у меня тогда руки развязаны. И если б  не  чертов
суд, в моем Доме и сейчас был бы полный порядок. Кретины!
   Устроили свистопляску вокруг какого-то ничтожества. Засунуть  бы  эту
Сью Мэджорс в камеру к Мэнхейму минут на пять,  он  бы  ей  ноги  к  шее
привязал ее же собственными титьками. А она рассюсюкалась: "Ну, если  вы
говорите, что Мэнхейм животное, то почему же его так  любят  все  другие
заключенные?" Что я мог ответить  этой  дуре?!  Сказал  ей  правду:  "Да
потому что они... В большинстве своем они точно такие же животные, как и
он. Потому что они делают все, что им заблагорассудится. Потому  что  не
существует никаких преград для того,  чтобы  они  сделали  все,  что  им
хочется". Как манную кашу, по чайной ложечке, я вкладывал в тупую  башку
этой Сью Мэджорс такие простые истины, а в  это  время  у  меня  в  Доме
творилось черт знает что! На полу  -  море  воды,  грязь,  дымятся  кучи
всякого дерьма, да еще динамики орут  на  полную  мощность  Козел  этот,
Роджерс, надул меня, я ему радиорубку доверил, а он...  Охранники  орут,
чтоб он дверь открыл, а Роджерс, свинья такая: "Имел я вас всех вместе с
конем вашим, начальником  вшивым!"  Они  ему:  "Открывай  эту  дерьмовую
дверь, Роджерс!" А он, ниггер проклятый, еще громче  звук  делает,  и  я
опять слышу собственный голос: "Тюрьма  -  это  не  загородный  клуб.  Я
полагаю, вы понимаете, что я имею  в  виду?  Средний  срок  приговора  у
заключенных Стоунхэвна -  двадцать  два  года...  "Охранники  наконец-то
выламывают  дверь,  и  один  из  них  с  криком:  "Да  выруби  ты   этот
матюгальник!" - лепит дубинкой прямо  по  загривку  Роджерса.  Будто  от
этого удара на весь Дом  загремела  моя  любимая  песенка  "Желтая  роза
Техаса", но после первой же строки и она затихла. Правда, мне все  равно
не до нее было в этот момент, потому что  я  подошел  к  двери  карцера.
Кто-то из соседей этой сволочи опередил меня: "Эй, Мэнни, к тебе гости".
Мэнхейм, лежа на полу, зарядку делал, о здоровье своем беспокоится, надо
же.  "Заключенный,  встать!"  -  сказал  я  спокойно.  Реакции  никакой.
Пришлось повторить, но уже другим тоном,  чтоб  он  понял,  кто  в  Доме
Хозяин: "Встать!" Мэнхейм перестал накачивать свой пресс и поднялся.  "Я
принес постановление Федерального Суда об освобождении тебя из  карцера.
Конечно, я мог бы попросить суд оставить все, как есть, до  рассмотрения
апелляции, по  крайней  мере.  И  ты  знаешь,  что,  скорее  всего,  суд
согласился бы со мной..." Мэнхейм не выдержал  столь  длинной  тирады  и
оборвал меня (больше двух предложений подряд он своим умишком никогда не
мог переварить): "Я готов подождать еще девять месяцев  до  рассмотрения
апелляции. Я даже могу простоять на голове эти девять месяцев..." Тут уж
не выдержал я: "Надо было мне все-таки как-нибудь взломать эту  дверь  и
выбить из тебя мозги". Мэнхейм сверкнул  своими  вставными  зубами:  "Да
пошел ты, Рэнкен, ты же знаешь, что в одиночку со мной  не  справишься".
О, как я ненавижу этого ублюдка! Если б я не был служителем закона!..  Я
подошел вплотную к решетке и сказал ему так,  чтоб  он  понял,  что  его
ждет: "Я не собираюсь марать  свои  руки  о  такую  мразь,  как  ты.  Я,
пожалуй, позволю тебе выйти со всеми во двор на прогулку, и, надеюсь, ты
снова рванешь отсюда. Вот тогда-то я и  остановлю  твои  часики.  Обещаю
тебе, Мэнхейм". Он снова  наступил  мне  на  мозоль:  "Ну,  конечно,  ты
обещаешь... Ты уже обещал продержать меня в карцере остаток моей жизни",
- но я сдержался: "Я запер тебя  здесь  на  три  года.  Думаю,  что  это
достаточно долго, детка". Мэнхейм процедил  сквозь  зубы:  "То,  что  не
убивает  меня,  -  меня  закаляет".  "Посмотрим,  -  сказал  я  ему,   -
пожалуйста, сделай еще одну попытку, и тогда  я  действительно  отправлю
тебя отсюда. В пластиковом мешке  для  трупов".  И  Мэнхейм  принял  мой
вызов: "Ты делай то, что должен делать ты, а я  сделаю  то,  что  должен
сделать я... И чему быть, того не миновать". Я повернулся к  охранникам:
"Откройте дверь. И вышвырните его во двор", - а потом пошел по коридору.
Из глубины  одной  камеры  раздался  обычный  для  этих  подонков  звук.
Толстяк, который стоял у решетки ближе всех ко  мне,  ухмыльнулся:  "Это
твоя мамочка пукнула, Рэнкен. Громко же она умеет это делать, сучка".  И
тогда я снизошел до того, чтобы прочесть им маленькую лекцию:
   "Вы все падаль. Вы прячете свои  шкуры  в  темноте  и  гавкаете,  как
последние трусы. Так и  быть,  я  скажу  вам,  где  должны  сидеть  ваши
задницы. Выше всего - Господь Бог, затем - Хозяин тюрьмы,  затем  -  мои
охранники, затем - псы, которые воют, сидя в своей конуре, и после них -
вы, человеческие отбросы. Не способные приносить пользу ни себе, ни кому
бы то ни было еще". Я сумел заткнуть пасть этим сволочам. Я поставил  их
на место. Я - Хозяин тюрьмы строгого режима в Стоунхэвне,  штаг  Аляска,
США.

МЭННИ

   Наконец-то. Три года вонючего карцера, а теперь - блаженство.  Глоток
свежего морозного воздуха. Сбросить бы с плеча этот матрас прямо на снег
и растянуться, расправить косточки. Три года мерить клетку: четыре  шага
в длину, два - в ширину. Мерзость. Мерзость! А эти, вокруг меня,  только
и могут шептать за моей спиной: "Видал? Вот это мужик! Настоящий мужик!"
Среди этого стада нет почти ни  одного  человека,  который  хоть  что-то
понимал бы в нашей дерьмовой жизни. Почти ни одного! Кроме Джоны. А  вот
и он.
   - Привет, Мэнни! Добро пожаловать домой, малыш! Ведь я же - твой дом,
не правда ли?
   В самую точку Джона попал. Ты и есть мой дом.  Ближе  тебя  никого  у
меня нет. Дай-ка я обниму тебя... А это кто  еще  к  нам  примазывается?
Вприпрыжку, как боксер, подбирается. Пижон, очки черные нацепил на  нос.
Фрайер тухлый!
   - Ничего не вижу. Эй, Мэнни... Это он мне?
   - Держи, приятель, это мой подарок тебе.
   Джона не гонит его прочь. Так и быть,  потерплю  и  я.  Примерим  эти
чертовы очки. Пусть глаза отдохнут. С непривычки-то,  после  полутьмы  в
карцере, на ярком солнце трудновато.
   - Пошли, ребята. А то, кажется, уже закрывают.
   - Эй, приятель, дай-ка я это понесу. Мэпни, дай мне свой матрасик.
   Ну, пусть несет, черт с ним, от меня не убудет.
   - Джона, что-нибудь интересное было здесь за последние три года?
   - Да ты же обо всем знаешь, браток. Я  был  на  воле,  отдышаться  не
успел, получил свежачок - еще тридцать лет.
   - Как же это тебе удалось без меня, старина?
   - Да просто мне не удавалось прожить без денег, браток.
   - А ты никогда не умел грабить банки, Джона. Но ты не  расстраивайся.
Я вытащу тебя отсюда.
   - Но только не этой зимой. Все равно у тебя ничего не выйдет.
   - У меня не выйдет? Джона, о чем ты говоришь?..  Послушай,  приятель,
что за дела...
   Этот фрайер уже порядком надоел мне. Что он  лезет  везде?  Чего  ему
надо от меня? Чем же он Джону-то околдовал?
   Мэнни, успокойся. Это симпатичный молодой человек.  Всего-навсего.  И
кроме того.., он возит тележку с бельем в  прачечную  и  обратно.  Добро
пожаловать домой, братишка!
   Спасибо  тебе,  Джона,  на  добром  слове.  Утро   вечера   мудренее.
Разберемся мы с этим парнишкой, когда время придет. Я тебе верю,  Джона.
У тебя  была  возможность  изучить  этого  Бака  Логана.  Может,  и  мне
представится случай проверить его на стойкость.
   Ночь я проспал как убитый. А на следующий день  ребята  ловили  кайф.
Мне-то их увлечение боксерскими драками до лампочки, но  пусть  тешатся,
если им нравится. Бак на ринге словно жеребец  гарцует.  Я-то  вижу:  он
передо мной выпендривается. Вот, мол, я и так могу, и эдак. Вот какой  я
молодой, здоровый, крепкий... Сосунок, как будто выживают  в  этом  мире
молодые да здоровые. Выживает тот,  чья  ненависть  сильнее!  Священники
придумали все это дерьмо: любовь, доброта, смирение, терпение. Ненависть
- единственное, на чем держится весь этот  мир.  Вот  они  орут  во  всю
глотку: "Сделай его, Бак! Сделай его! Дай ему! Добей этого сукина  сына.
Бак!" - и вроде как за него болеют, а дай им пару кусков в лапу, а то  и
просто напои как следует, и любой из них всадит этому Баку  перышко  под
ребрышко. Причем  с  удовольствием.  Но  паренек,  конечно,  честолюбив.
Неплохо он отправил в нокдаун своего противника, очень  неплохо!  Джона,
кажется, того же мнения:
   - Малыш умеет драться.
   Как бы Джона его не перехвалил...
   - Да ладно тебе, Джона.  Цена  этому  поединку  -  две  дохлые  мухи,
которые перед тобой на ринге ползают.
   - Послушай, Мэнни, тебе не кажется, что ты стал чересчур придирчиво к
людям относиться? Пойду-ка я, братан,  отолью.  Идем,  я  угощаю,  а  то
смотри, как бы не лопнуть тебе от злости.
   Тут он задрал голову вверх, туда,  где  крест-накрест  сходились  две
линии зарешеченного коридора - настила, проходящего над спортзалом:
   - Эй, начальник! Ты хоть бы следил за этим парнем получше.  А  то  он
меня уже за задницу щиплет, я отбиваться устал. По-моему, ты его слишком
долго в карцере держал. Слышь, Рэнкен?
   А я как-то в своих размышлениях да за  болтовней  не  заметил,  когда
наверху Рэнкен появился. Вид у него что-то подозрительно странный. Да  и
каким ветром его сюда занесло?! Он в жизни не ходил смотреть  боксерские
матчи. А следующий раунд как раз и начался.  Бак  с  первой  же  секунды
разошелся не на шутку. Его противник, ухе, наверное, без  сознания  был,
мешок мешком стоял, а Бак с такой скоростью бил по нему,  что  не  давал
опуститься на пол. Тренер Бака, брызгая слюной, орал своему подопечному:
"Убей эту тварь! Убей его! Прикончи!" И  только  один  негр-гомик  вдруг
закричал: "Да что ж ты, гад, делаешь?" И тогда Бак нанес короткий резкий
удар, будто точку поставил, и замер  неожиданно  для  всех.  Застыл,  не
шелохнувшись. Толпа вокруг ринга ревела, неистовствовала, и в этом гамме
потонули слова рефери: "Победу во втором полусреднем..,  чемпион...  Бак
Логан..." Я снова поднял голову и столкнулся  взглядом  с  Рэнкеном.  Он
ошибся. Он не должен был отводить глаза. Он  не  должен  был  переводить
взгляд куда-то за мою спину. Он перевел - и  я  обернулся.  Все,  что  я
успел увидеть в это мгновенье, - нож, лезвие которого неслось на меня со
скоростью пули, чтобы воткнуться мне под лопатку...

***

   Я даже сначала не разглядел, чья  рука  держала  этот  нож.  Дернулся
инстинктивно, ни на что не надеясь, и острие вместо  спины  вонзилось  в
мякоть правой руки чуть повыше локтя. Тут же нападавший нанес  и  второй
удар, правда, я успел развернуться и подставить ладонь. Нож  прошил  ее,
как кусок масла, но я понял, что остался в живых. Мне повезло.  Я  этого
кретина и не знал никогда  раньше,  но,  будь  я  на  его  месте..,  или
Джона.., уж мы бы  не  промахнулись.  Плевое  дело!  Рэнкен  явно  нанял
какого-то любителя. Профессионалы  так  не  работают.  Не  иначе  стукач
какой-нибудь  вшивый   купился   на   очередную   подачку.   Я   схватил
подвернувшийся под руку стул и с размаху опустил  его  на  голову  этого
идиота. Он отлетел в сторону, и мгновенно рядом со  мной  и  этим  типом
выросла стена охранников. А Рэнкен сверху, как Господь  Бог,  взирал  на
все происходящее. Бак за моей спиной  закричал:  "Не  бей  его,  Мэнни!"
Малыш, да кто ж мне теперь позволит  тронуть  этого  недоноска?!  Хватит
того, что в штаны он уже наложил. Шатаясь, поднялся с пола,  нож  вперед
выставил и кричит (а самого ноги не держат, трясется весь): "Это  Рэнкен
заставил меня... Рэнкен! Не трогай меня! Не надо..." Эх, старикан,  куда
же ты полез? На кого? Я бы успокоился и остыл, а вот  Рэнкен  тебе  этих
слов не простит. Считай, что смертный приговор ты себе  уже  подписал...
Что ж, давай, Рэнкен, доиграем этот спектакль до конца!
   - Не бойся, коротышка, - говорю я старику, - скоро все это  для  тебя
закончится. - И я шагнул к нему.
   Один парнишка из охранников, что сверху около Рэнкена выстроились, не
выдержал и пальнул. Выстрел будто подстегнул старика, и он взмолился:
   - Ну, Мэнни, давай...
   Я сделал еще шаг, и несчастный был готов припасть к моим ногам,  хотя
продолжал храбриться. Я  сказал  ему  (а  вокруг  все  замерли:  одни  в
ожидании окончания представления, другие, вперив взор в прицел,  жаждали
услышать команду Рэнкена и выпустить  в  меня  из  десятков  стволов  по
обойме, а  Рэнкен  ждал,  когда  же  я  размозжу  этому  ублюдку  голову
табуреткой): , - Давай... Иди ко мне!
   - Прости меня, Мэнни! - почти  зарыдал  старик.  -  Не  трогай  меня!
Остановись, Мэнни!..
   - Ты хочешь заполучить меня? - и я занес руку над ним.
   - Нет, Мэнни, - заорал он, испугавшись удара.
   - Ты хочешь заполучить меня, да? Ты жаждешь моей крови? На, пей!  Жри
ее, скотина! - и с  каждой  фразой  я  взмахивал  и  взмахивал  ладонью,
которая вся была залита кровью, и я забрызгал не только морду  и  одежду
старика, но и свою замечательную, любимую маечку,  своего  Кондора,  что
отбыл со мной три долгих года темного карцера. -  Вот  тебе  моя  кровь!
Возьми ее! Подонок, захлебнись в моей крови...
   Охрана  плотно  встала  между  мной  и  стариком,  и  тогда  я  решил
выложиться до конца. Задрав голову к настилу, я заорал:
   - Ты, Рэнкен, хочешь пристрелить меня? Ну, пристрели! Ты,  молокосос,
возьми меня, убей! Вот он - я! Убей же меня, слабак! Давай  же,  Рэнкен!
Пристрели меня! Сам пристрели, и не присылай больше ко мне всякую мразь,
которую ты заставляешь сделать это вместо себя! Я сейчас здесь,  видишь?
Перед тобой! Ну, не медли, давай же, пристрели меня, и дело с концом!  Я
с места не сдвинусь, стреляй же!  Давай  же,  Рэнкен!  Возьми  винтовку,
пошевелись же, ты! Ублюдок, кишка тонка, да? Ты  обещал  остановить  мои
часики, так останови их, ты, дерьмо!..
   Я подзадоривал Рэнкена, провоцировал его, и - видит Бог! - мне бы это
удалось, потому что когда я швырнул табуретку и она с грохотом и треском
разлетелась на щепки, ударившись о стальные прутья решетчатого  настила,
Рэнкен готов был всадить в меня  пулю.  Но,  глядя  вверх,  я  не  успел
остановить  Джону,  который,  отсидев   на   толчке,   пропустил   самое
интересное,  а,  вернувшись,  все-таки  разобрался,  что  к   чему,   и,
протиснувшись меж охранников, воткнул  в  пузо  старика-неудачника  свою
финку. И еще раз воткнул. И еще... Хотя и после первого  удара  не  было
необходимости в добавке. Джона не промахивался ни разу в  жизни.  Вот  и
теперь: еще один несчастный лежал на полу с распоротым  брюхом,  и  лужа
черной крови растекалась вокруг него.  Братана  не  остановил  даже  мой
крик:
   "Нет, Джона, не надо! Он - мой!" Опоздал я со своим криком. И  охрана
опоздала, а потому с  особым  остервенением  обрушивала  на  Джону  свои
дубинки, ломая его кости и дробя его череп. Им удалось это: лысая  башка
Джоны быстро превратилась в кровавое месиво. Да  и  на  меня  навалилась
целая толпа, потому что я орал: "Пустите меня! Пустите, свиньи!  Я  убью
тебя, недоносок!" - уже забыв о том, что вместо  недоноска  передо  мной
лежал труп. Сознание стало меркнуть,  откуда-то  издалека  донесся  крик
Бака: "Джона! Джона!..", - и затих. Малыш, малыш... Где ж  ты  раньше-то
был?! И еще чей-то всхлип: "О, Господи! Неужели никто не  остановит  все
это?!.", - после чего, как ответ, раздался громовой голос  "Всевышнего":
"Спортивные  с  остязания  закончены.  Всем  заключенным  разойтись   по
камерам.  Повторяю:  всем  заключенным   разойтись   по   камерам.   Зал
закрывется". Усилием воли я приоткрыл глаза, и последнее, что я увидел в
этот  день,  -  труп,  который  охранники  за   ноги   выволакивали   из
спортзала...
   "Слава Богу, это не Джона!" - подумал я и куда-то провалился...

***

   В тюремной больнице дни сначала летели быстро (я часто терял сознание
из-за того, что много крови потерял), а потом поползли еле-еле  один  за
другим.  Меня  возили  в  кресле-каталке,  я  не   сопротивлялся,   хотя
чувствовал себя  вполне  нормально.  Чаще  я  придуривался,  чтобы  силы
скопить побольше. Джону держали отдельно от всех. То ли потому, что  он,
как и раньше, готов был развлекать молодежь сказками о тюремных законах,
то ли потому, что нуждался в  особом  медицинском  обслуживании.  Ребята
рассказали, что Джона весь перебинтован - с головы до пят. Перед  уходом
из больницы мне удалось все-таки с ним  потрепаться.  Я  очень  рад  был
видеть, во-первых, что он жив, во-вторых, что он поправляется.
   - Выглядишь ты ужасно, Джона!
   - Зато живой!
   - Знаешь, этот ублюдок Рэнкен переводит меня в камеру.
   - Мэнни, он хочет убить тебя, будь уверен.
   ..."Джона, Джона... Если б все было так просто..." - подумал я.
   - Нет, Джона. Он толкает меня на другое. Он хочет, чтобы я перемахнул
через стенку и сделал ноги. Он провоцирует меня.
   - Да на улице-то минус тридцать. Куда ж бежать?!
   - Но я все равно уйду, Джона. А ты пойдешь  со  мной?  Я  не  услышал
ответа и повторил:
   - Ты пойдешь со мной, Джона? Я подожду тебя...
   - Нет, братан, - вымолвил Джона.
   Тяжело дались ему эти слова. Не из-за сломанной челюсти,  конечно,  а
потому,  что  впервые  в  жизни  он  вынужден  был  сказать   мне,   что
отказывается от побега.
   - Нет, я не пойду. Здесь мой дом. Здесь я пахан. А там,  на  воле,  я
уже не смогу пинки раздавать направо и налево. По крайней мере, так, как
раньше, у меня уже не получится.
   - Зато у меня получится, братишка.
   - Вот ты и иди, Мэнни. Давай, дружок. Иди и покажи им всем.
   - Я покажу! Вот увидишь... - Как грустно мне было смотреть на  Джону.
Конечно, он не выглядел сломленным, но за эти несколько недель,  что  мы
не виделись, он здорово осунулся. И, по-моему, даже постарел.
   - Запомни, Мэнни, что бы  ни  случилось,  не  дай  им  вернуть  себя.
Нельзя, чтоб они опять засунули тебя сюда, приятель.
   Я утешил его:
   - Я найду себе местечко, Джона. Приятное местечко... Чтоб можно  было
на солнышке погреться...
   Из-за  моей  спины  раздался  голос   санитара,   который   меня   на
кресле-каталке возил:
   - Вертухаи на горизонте, Мэнни. Пора завязывать. Я посмотрел в  глаза
пахану.
   - Счастливо тебе, Джона!
   - И тебе, Мэнни. - В голосе его зазвучали нотки, никогда доселе  мною
неслышанные:
   - Братишка, все на тебя смотрят, учти это. Все, кто  по  эту  сторону
решетки. И ты не должен позволить разным ублюдкам пришить  тебя.  Потому
что тогда разобьется много сердец. Ты оставляешь здесь много родственных
душ. Здесь твои единомышленники. И последователи. И я люблю тебя...
   Санитар увозил меня, а я все смотрел и  смотрел  в  худое,  разбитое,
замотанное в бинты лицо Джоны, и глаза его прошибали мою душу  насквозь.
Они подбадривали меня и не давали пропасть на этом свете...  Я  понял  в
этот миг, что должен сделать то, на что Джона угрохал  всю  свою  жизнь.
Иначе грош мне цена!

БАК

   Все идет как обычно. Все идет как обычно. Главное - не суетиться...
   - Белье в прачечную! Дайте пройти...
   Не узнаю свой собственный голос. Назначенное  время  прошло  двадцать
минут назад, и я  уже  замандражировал.  Спокойно,  Бак!  Ты  не  должен
подвести Мэнни!
   - Дайте пройти... Кидайте белье  в  тележку...  Побыстрее,  приятель,
бросай свои занюханные штаны... Белье в прачечную!
   Посмотрю, как это делается, и  в  следующий  раз  сам  рвану  отсюда.
Сейчас главное - успеть! Мэнни, будь  спок!  Бак  Логан  еще  никого  не
подводил.
   - Ребята, побыстрее тряпки ко мне бросайте. Дайте пройти...
   А этой бабе чего надо? С  ее-то  задницей  и  работать  охранником  в
тюряге!  Только  бы  ребята  выручили,  а  то   начнет   каждую   дерюгу
рассматривать.
   - Эй, девушка, проверь-ка, чего ему там  в  тележку  насовали...  Ищи
получше!
   Молодцы-ребята, услышали мой призыв...
   - Лучше, дорогая, в моих штанах поищи! У  меня  тоже  найдется,  чего
тебе сунуть...
   Удачно сострил. Толстяк, в  другой  раз  я  бы  посмеялся  над  твоей
шуткой. У кого в штанах бессмысленно что-либо искать, так это у тебя.  И
под юбку ты вовремя полез - она, как ужаленная, от тележки  и  от  твоей
решетки отскочила. Бросилась мне дверь  открывать.  Я  -  твой  должник,
Толстяк, ты мне пять минут сберег. А то и все десять.
   - Белье в прачечную!
   С этим криком я выскочил в коридор, а там меня уже ждал Мэнни:
   - Опаздываешь, приятель...
   И в ту же секунду скрылся в моей тележке вместе с приличных  размеров
спортивной  сумкой.  Мгновенно  зарылся  в  грязном  белье,  будто   всю
предыдущую жизнь только этим и занимался. В Аризоне  я  один  раз  видел
нечто подобное: змея в песок ушла, доля секунды - и нет ее...  Я  двинул
тележку и повернул за угол, пробормотав:
   - Прости, друг. Нас с помывкой задержали. - И истошно завопил:
   - Белье в прачечную!
   В конце коридора сидел Джексон.  Он  слышал  мой  крик  и  равнодушно
листал журналы в поисках голых красоток - помешаны, что ли, все негры на
телках? - ив ожидании моей тележки. Нужно чем-то отвлечь Джексона, иначе
он нюхом почует что-нибудь подозрительное. В его дежурство  происшествий
не бывает. О побегах уж я и не говорю. Только бы отвлечь от тележки!
   - Пропусти, начальник. Белье в прачечную везу. Пропусти!
   Как же медленно он отпирает дверь! Вылупил на меня свои зенки...
   - Как жизнь, Джексон?
   - А что?
   Он открыл - наконец-то! - эту дерьмовую дверь и пропустил меня.
   -  Да  нет,  ничего.  Везу  вот  белье  в  прачечную   и   думаю:   а
поинтересуюсь-ка я, как дела идут у начальника.
   - А чего тебе-то? Чего ты это вдруг заинтересовался? Может, случилось
что?
   Джексон  запер  дверь,  повернулся  ко  мне  и  резко  и   неожиданно
наклонился над тележкой...
   Я понял: если Джексон начнет рыться в грязном белье, если он хотя  бы
лапу свою поглубже сунет, -  это  конец.  И  я  воскликнул  (не  столько
громко, сколько неожиданно для охранника): "Да, Джексон! У меня  же  для
тебя  сюрприз,  приятель!"  Тот  застыл,  повернул  голову,  недоверчиво
взглянул на меня: "Какой еще сюрприз?"
   Первый раунд - за мной.  Продолжаю  натиск:  "Ну  как  же?!  Ты  что,
забыл?" Сам мне рассказывал, что твой наследник собирается в этом году в
"Золотых перчатках" выступать..." Джексон разогнулся, любопытство  взяло
верх:
   "Ну и?.."
   И второй раунд - мой. Теперь -  поразить  его  наповал...  Я  вытащил
из-за пазухи свои любимые перчатки, чемпионские, политые кровью и потом,
обласканные мною, и протянул их Джексону: "Держи, приятель, они твои", -
после чего тут же толкнул  тележку  с  бельем  и  с  Мэнни  на  площадку
грузового лифта. Джексон не мог глаз  оторвать  от  подарка,  машинально
протянул руку в сторону и нажал кнопку "Вверх",  пробормотав:  "Спасибо,
Бак". О, как медленно  ползет  этот  черепаший  лифт!  Надо  поэффектней
провести концовку поединка с этим негром... Я потрепал его по плечу: "Да
ладно, чего уж там... Знаешь, Джексон, что я  тебе  скажу...  Ты  всегда
казался мне чертовски добрым малым, а потому я  уступаю  тебе  это  свое
дерьмовое хозяйство всего за 80 "зелененьких". Мне-то они за  две  сотни
долларов достались, но  тебе,  начальничек,  я  уступаю  за  80,  так  и
быть"... Ха! Он растерялся, как будто я ему  сказал,  что  Рэнкен  сдох:
"Бак, у меня нет 80 долларов...", - и хотел, было, вернуть мне перчатки,
но тут я его и достал: "Нет проблем, начальник. Какие могут быть  счеты?
Я же сказал: с тобой-то  мы  найдем  общий  язык.  Я  боксер,  твой  сын
боксер... Считай, что тебе долгосрочный кредит открыл... Ну, скажем,  ты
вернешь мне бабки, когда они у тебя появятся!" И я, довольный, заржал, а
Джексон тоже не удержался и хмыкнул: "Тогда, конечно, все в порядке".
   Наступила пауза. Сколько же  будет  ползти  этот  дерьмовый  лифт!  Я
повторил: "Нет проблем,  начальник!  Я  знал,  что  мы  с  тобой  всегда
договоримся. Что все будет "о'кей"... Джексон кивнул, не отрывая глаз от
моих роскошных, перевязанных чемпионской ленточкой перчаток:
   "Да уж... Рукавички что надо!" И снова -  пауза.  Молчать  нельзя!  У
ниггера нюх, как у овчарки! А у меня в голове  -  пустота.  Только  одна
строчка  вертится:  "А  у  моей  маленькой  Мэри  есть  одна   маленькая
штучка..." И я нелепо брякнул опять про перчатки: "Правда, нравятся?"
   Джексон посмотрел на меня повнимательней: "Да, конечно",  -  и  я  не
выдержал, отвел взгляд в сторону... О, спасение мое! На  стуле  Джексона
лежал журнал, который  он  листал  в  ожидании  моей  тележки.  Это  был
свеженький номер.  "Девчушки".  Я  сам  обожаю  рассматривать  снимочки,
выбирая, кого из малышек я трахнул бы при первой же встрече. Мне даже не
понадобилось разыгрывать  восторг:  "Боже  мой!  Январь  1985-го!  Какая
телка! Высший класс  эта  белая  кошечка,  правда,  Джексон?"  Он  глупо
хихикнул: "Ничего, ничего..."  "Да  какое  там  "ничего"!  Ты  посмотри,
начальник, у нее же все на месте. Я так думаю, этот Хью Хеффнер, черт бы
его побрал, в своем "Плэйбое" даром времени не  терял.  Уж  он-то  знает
толк в том, что у  бабы  между  ног  спрятано,  правда,  Джексон?"  Негр
одобрительно  кивал:  "Конечно,  знает,  конечно..."  Я  подмигнул  ему:
"Слушай, Джексон, а как насчет?.. Ты и она, а? Как?" Он  тупо  уставился
на меня: "Что?" Ну и козел! "Что? Что? Ты хотел бы ее ноги себе на плечи
положить, а? Это ведь не страшно, что она белая, правда? Зато девочка  в
самом соку, скажи, Джексон?" Он не успел ответить.  Лифт  заскрежетал  и
остановился. Я уже думал, что  мы  так  до  неба  подниматься  будем.  Я
толкнул тележку, с места  не  так-то  легко  ее  сдвинуть,  но  Джексону
надоело, видно, стоять или сидеть без всякого  смысла:  "Дай-ка  я  тебе
помогу, парень", - и мы вдвоем  налегли  на  тележку  и  выкатили  ее  с
площадки лифта. Негр вернулся, и я бросил ему вслед: "Знаешь, Джексон...
Ты все-таки передай своему малышу, что я ему  желаю  удачи,  ладно?"  Он
выглядел очень  расстроганным:  "Спасибо  тебе,  Бак!  За  все  спасибо,
дружище!" А я покатил по двору  тележку,  бормоча:  "Это  тебе  спасибо,
Джексон! Тебе спасибо...",  -  и  завопил,  как  резаный,  чтоб  слышала
тюремная охрана:
   "Везу белье в прачечную, начальнички. Белье в прачечную везу".
   Внутренние ворота открылись, и я вкатил тележку во дворик. Темнота на
улице - глаз выколи! Если бы не прожектор охраны, не сразу и сообразишь,
куда ехать. Теперь миновать вышку с часовым - и бегом к стене дизельной,
в спасительную тень. Вспомнил Джексона и вполголоса, обращаясь к Мэнни и
надеясь, что он меня слушает, говорю: "Видал такого?.. Эти белые кошечки
все время достают сукина сына Джексона..." Из глубины тележки  донеслось
глухо:  "Заткнись!"  И  это  вместо  благодарности?..  У   дизельной   я
тормознул:  "Все  в  порядке,  приятель.  Вылезай!   Вылезай..."   Белье
зашевелилось, и показался Мэнни.  Он  отряхнулся,  расправил  с  хрустом
плечи, перемахнул через борт тележки. Я нерешительно  сказал  ему:  "Ну,
давай, топай..." Мэнни на ходу ответил: "Спасибо, малыш". Я теперь  твой
должник", - и исчез за дверью дизельной. Все заготовленные заранее  речи
выпали из моей памяти, голос  в  один  миг  сел,  и  я  прохрипел:  "Эй,
Мэнни... Возьми меня с собой", - но дверь медленно закрылась за  ним.  Я
затоптался на месте:  "Вот  черт!  Я  тоже  иду",  -  и  начал  зачем-то
вытряхивать грязное белье из тележки: "Я тоже иду, дружище!  Провалиться
мне на этом месте"... Мне понадобилось несколько секунд, чтобы решиться.
В конце концов, почему Мэнни может на это пойти, а я -  нет?  "Да,  черт
возьми, я иду! Я иду, Мэнни. Я тоже делаю ноги..." - и, приоткрыв дверь,
я скользнул в кромешный мрак дизельной.
   Когда глаза привыкли к почти полной тьме, я увидел в глубине  здания,
рядом с огромной застывшей машинной глыбой, голого Мэнни, который  мазал
себя каким-то дерьмом и обматывал кусками ленты-липучки. Мне  показалось
на мгновенье, что он свихнулся, и я окликнул: "Эй, Мэнни!.."  Голос  мой
гулко отозвался в стенах дизельной, и Мэнни  раздраженно  оборвал  меня:
"Заткнись, кретин! Что ты здесь  делаешь?"  "Ну,  я  подумал,  может,  я
пригожусь тебе, приятель..." Он снова презрительно проговорил:  "Да  что
от тебя толку?" Я взорвался: "Да пошел ты... У меня две руки, а у  тебя,
что ни говори, одна. И потом, я ведь могу не только самого себя  тащить,
так что... В общем, смотри..."  Уже  спокойно  Мэнни  добавил:  "Я  взял
теплые свитера". Он хотел остановить мой порыв, но еще больше подстегнул
меня, и я завопил: (если можно завопить почти шепотом): "Вот сукин  сын!
Посмотрите-ка на этого придурка" Наверное, Мэнни был покорен именно тем,
что я не сломался под его напором. Он сказал только: "Ладно. Раздевайся.
Обмазывай себя тюленьим жиром и обматывай липучкой..."
   Я начал раздеваться и, чем больше снимал с себя одежды,  тем  сильнее
чувствовал дьявольский холод зимней аляскинской ночи.  К  тому  же  меня
колотила дрожь исчезающего напряжения после поединка с  Джексоном,  и  я
лишь бормотал: "Ладно... Ну,  держитесь...  Ладно..."  Когда  же  первый
шлепок вонючего и разбавленного еще каким-то дерьмом  жира  растекся  по
моему телу, пронзил меня, я вскрикнул: "О, мамочка! Какая мерзость!" Но,
глядя на Мэнни, я все больше входил в ритм его движений: шлепок  жира  -
оборот липучки вокруг тела - шлепок жира... Я только приговаривал: "Черт
побери! Черт побери!" Через минуту все  было  закончено,  и  я  спросил:
"Отлично, Мэнни... Что делаем дальше?" - но он опять оборвал меня:
   "Заткнись, понял?! Слишком много болтаешь!" - потом взял инструмент и
начал колотить по крышке люка в  полу  дизельной.  Смерзшееся  железо  с
трудом поддавалось, но все-таки Мэнни одержал победу,  выбил  крышку  из
пазов и сдвинул  ее  в  сторону.  Я  посмотрел  в  черную  дыру  бездны,
разверзшейся передо мной: "Надо идти. Стало быть, теперь мы идем  туда?"
Мэнни коротко резанул: "Я иду", - и спустил ноги в яму: "Подай  рюкзак".
Я взял рюкзак, протянул его Мэнни, а в ответ  услышал  только:  "Задвинь
крышку на место", - после чего Мэнни исчез в дыре. Я понял, что это  еще
не самое главное испытание, и утешил сам себя: "Ох, не нравится мне  все
это дерьмо..." Забравшись в яму, я приподнял крышку люка, поставил ее на
место и спустился следом за Мэнни. Тот уже шел,  разгребая  перед  собой
дерьмо, по канализационному тоннелю, и я услышал голос: "Ну, что же  ты?
Идем, идем... Догоняй." В глотке у меня будто ком застрял от этой жуткой
вони, и я захрипел: "Иду, Мэнни, иду". Он ободряюще бросил через  плечо:
"Держись, Бак". В этот момент я оступился и чуть не ушел с головой в эту
мерзость. Чтобы придти в себя,  не  подумав  о  последствиях,  я  сделал
глубокий вдох и тут же сблевал перед собственным носом. "Да что же здесь
так воняет-то, а, приятель? - заорал я. - Черт бы побрал все это!" Мэнни
издевательски спросил меня: "А в чем дело, дружок? Тебе разве никогда не
приходилось  бывать  в  канализации?"  "Знаешь,  если   б   когда-нибудь
раньше... - начал я говорить, но осекся: передо мной проплывала  парочка
гигантских крыс, одна из которых хищным глазом зыркнула в  мою  сторону,
из-за чего я поскользнулся в  очередной  раз.  -  Подожди,  Мэнни...  Я,
кажется, опять руками схватил здоровый кусок дерьма". "Не  переживай,  -
сказал Мэнни. - Дерьмо отмывается. - И добавил:
   - Дай-ка мне мешочек". Он забрал у  меня  рюкзак  и  продолжил  путь:
"Кстати, если тебе захочется  поблевать,  то  здесь  самое  место..."  Я
подумал: "На этот раз твой совет опоздал, Мэнни. Я уже...", -  но  вслух
произнес только:  "Мерзость!  Какая  мерзость!"  Отвлекаясь  на  крыс  и
стараясь не вляпаться больше в дерьмо, я  не  заметил,  как  перед  нами
выросла  железная  решетка,  перегораживающая   тоннель.   Я   попытался
пошатнуть ее, но она не шелохнулась: "Вот  дьявол!  Такая  крепкая!  Что
будем делать дальше?" Но Мэнни ни капли не был удивлен:
   "Ладно, успокойся, Бак. Держи мешок.  Держи,  держи.  Нежненько.  Как
ребеночка. Как ребеночка..." И приговаривая что-то  еще  себе  под  нос,
Мэнни достал расширитель, вставил между прутьев решетки и начал  крутить
ручку-рычаг.  Хотя  я  уже  немного  притерпелся,  с  трудом   удавалось
удерживать себя от глубоких  вдохов,  и  я  снова,  лишь  бы  отвлечься,
забормотал: "Ну и вонища здесь! Ну и вонища здесь! Ну  и  вонища..."  На
этот раз Мэнни услышал мои стоны: "Что? Тебе не нравится этот запах? Так
это запах свободы, братишка..."  Просвет  между  прутьями  решетки  стал
достаточно широким, и Мэнни скомандовал:
   "Пошли!" Я хотел еще немного передохнуть и позвал его:
   "Подожди, дружище! Мэнни... Послушай", - но он уже протиснулся сквозь
решетку и попросил меня: "Посвети-ка мне". Я посветил. "И рюкзак дай". Я
передал. Мэнни повернулся и зашагал дальше по тоннелю. Я  заныл:  "Ладно
тебе, подожди. Ну,  подожди,  приятель.  Подожди  же,  в  конце  концов.
Подожди меня..." - и тоже протиснулся сквозь  решетку.  Через  несколько
метров я увидел Мэнни около какой-то дыры в стене и поспешил  поделиться
неожиданными чувствами: "Знаешь, наш Рэнкен, должно быть, в штаны сейчас
кладет. А когда до него дойдет, что произошло, он вовсе коньки отбросит.
Правда, Мэнни?" Тут я обратил внимание, что Мэнни будто изучает  в  этой
дыре что-то, будто вслушивается во что-то, и еще я не увидел в его  руке
фонарик, который он только что держал, и спросил:  "Мэнни,  послушай,  а
где фонарик?" "Упал", - как-то странно ответил он.  "Куда  упал?"  -  не
понял я. "Туда, - и Мэнни показал на дыру. - В Американку. Здесь  высота
метров 90. Или 100. До речки Американки". Я попытался  представить  себе
прыжок с такой высоты в зимнюю речку, и мне  стало  дурно:  "Ну,  нет...
Дружище, меня никто не предупреждал ни о каких ста метpax.  И  вообще  я
боюсь высоты". "Тебя никто  не  предупреждал,  потому  что  никто  и  не
приглашал сюда. - Мэнни зло посмотрел на меня. -  И  если  тебе  хочется
вернуться, давай - валяй". "Ну уж нет"... - решил я, а Мэнни сказал:
   "Все. Я пошел", - и нырнул в дыру. От страха и для храбрости я заорал
во всю глотку и нырнул следом. На неимоверно дикой высоте мы вылетели из
трубы канализационного люка тоннеля и в потоке воды и дерьма  плюхнулись
в реку. Бушующая Американка с бешеной скоростью завертела меня и  Мэнни,
каким-то чудом пронося нас мимо камней, но силы мои  таяли,  и  я  опять
закричал, даже не надеясь, что Мэнни услышит меня: "Я тону!  Мэнни!  Мне
нечем дышать!.."

РЭНКЕН

   Скотина! Подонок! Ублюдок! Мэнхейм! Значит, он  решился?!  Он  бросил
мне вызов? И теперь весь  этот  сброд  торжествует!  Скандируют  "Мэнни!
Мэнни!", как будто наши поиски не увенчались успехом. Да наши поиски еще
не начинались. Рано  праздновать  победу,  скоты!  Значит,  отсюда  ушел
Мэнхейм, из дизельной? И прихватил с  собой  молокососа  Логана?  Вот  и
охранник не сомневается, показывая дыру в полу... Значит, Мэнхейм сделал
это? Сукин сын! Он сделал это! Ну что ж... Пусть жгут  бумагу  и  всякое
рванье! У нас на каждую  камеру  найдется  хорошенький  брандспойт.  Для
начала я утоплю их торжество... Что же касается Мэнхейма...
   - Сержант! Прекратите поиски внутри тюрьмы. Уведомите  о  происшедшем
Полицейское Управление штата. Отправьте им фотографии беглецов.  Словом,
вы знаете, что делать...
   ...Теперь, когда завертелась официальная машина, я  должен  опередить
всех, чтобы расквитаться с Мэнхеймом. Господи,  обращаю  к  тебе  мольбы
свои! Прошу тебя. Господи: не убивай  их!  Позволь  мне  это  сделать...
Мне!!

МЭННИ

   Нельзя останавливаться! Рэнкен наверняка  уже  начал  поиски.  Он  не
простит мне этот побег. Зря я разрешил этому  мальчишке  идти  со  мной!
Одному легче. Мало того, что разыгралась пурга,  так  еще  и  его  нытье
приходится выслушивать. Боюсь, меня надолго не хватит...
   - Мэнни, да подожди ты.., хоть минуточку.., черт тебя побери...
   - А ты лучше вытащи гвоздик, который у тебя между ног болтается.
   - Мэнни, я не хочу умирать...
   - Мне тоже больно.
   - У тебя, по крупней мере, есть ботинки. Ты хотя бы  знаешь,  сколько
нам еще идти?
   - Полмили, наверное. А вообще, кто его знает...
   - Ну, полмили я еще, может, и выдержу... О, Господи! Ботинки!..
   Зачем я его взял? Зачем? Будут ботинки, он все  равно  не  перестанет
ныть. Ему бы только перед девочками выпендриваться. Вот и станция. Слава
Богу, никого нет. Надо передохнуть и придумать, как отсюда дальше рвать.
   А этот сосунок пусть поищет себе какую-нибудь обувку  в  шкафчиках  у
рабочих.
   - О, Господи! Господи...
   - Бак, поставь-ка вон тот ящик к двери.
   - Что?
   Прикидывается придурком, а сам пока что делает то, что  я  говорю.  А
мне больше ничего и не надо. Придет день, и при первой же возможности  я
сделаю все, чтоб этот Логан отвалил от меня.
   - Мне нужны какие-нибудь  дерьмовые  ботинки.  Знаешь,  Мэнни...  Это
просто невероятно. Только двоим ребятам удалось слинять из этой  тюряги,
да и то лишь один раз. А ты этого придурка накалываешь уже  третий  раз.
Ну!.. Ты не представляешь! Рэнкен, этот старый козел,  наверняка  уже  в
штаны напустил! А наши фрайера, приятель,  просто  обалдели,  Мэнни,  от
восторга обалдели! Я тебе говорю...
   Снаружи что-то не так. Вон кто-то сюда идет...
   - Замри, придурок!
   - Да ладно тебе, дружище. Никто здесь не собирается подслушивать нас.
   - Только попробуй ослушаться меня.
   - Послушай, Мэнни. Только не надо меня за дерьмо держать, ладно?
   - А что, не нравится?
   - Нет.
   - Ну да, конечно, ты же у нас испытанный  боец,  да?  Чемпион?  Тогда
давай, подерись со мной. Ну, давай, шевелись...
   - Бот черт.., нет... Я не дам тебе повод убить меня.
   - Правильно. Не давай мне повод.
   - Ну ладно, мне просто нужны хоть какие-нибудь ботинки, Мэнни.
   Так и быть, попробую помочь ему. Хотя он и хвастался, что у него  две
руки  против  моей  одной.  Еще  пара  ударов  молоточком,   и   шкафчик
откроется...
   - Так... И что мы имеем? Господи, ниспошли  мне  ботинки.  Пусть  там
окажутся ботинки! И вот этот капюшончик я хочу, Мэнни. Я,  правда,  хочу
его. И мне нужны хоть какие-нибудь ботинки, Мэнни. Хоть  какие-нибудь...
Посмотри сюда, приятель, что здесь есть. Посмотри...
   Везет же дуракам! Ботинки еще не успел найти, а бутылочку  уже  хочет
оприходовать. Нет уж, если он сейчас "бурбон" вылакает, он точно  никуда
не пойдет...
   - Только один глоток! Согрейся и дай ее сюда.
   - О, мамочка! Жизнь прекрасна!..
   Опять кто-то мелькнул. Сначала в дверь стучались,  потом  -  в  окно.
Ушли, но скоро наверняка будут снова здесь. Надо линять отсюда...
   - Ладно, подъем! Пошли!
   - Подожди, друг...  Мне  нужны  ботинки...  А  вот  и  они.  Я  нашел
ботиночки. Теперь мне нужны носки. Какие-нибудь  дерьмовенькие  носочки.
Подожди минутку, приятель. Всего одну минуточку... Ну вот... Отлично.
   О, Господи! Что за клоун! Что же мне на партнеров-то не везет?! Я так
надеялся  на  Джону,  а  пришлось  уйти  с  этим  кретином.  Теперь   не
промахнуться бы с поездом. Все ж таки путь предстоит дальний...
   - Мэнни, давай вот на этот сядем...
   - А ты знаешь, куда он идет?
   - А хоть бы куда угодно. Мне всюду хорошо.
   - Не каждый поезд идет  "куда  угодно".  Я  бы  не  хотел  оказаться,
например, в локомотивном депо.
   - А это что за чудовище? Весь в инее,  поезд-не  поезд,  локомотив-не
локомотив. Старый какой-то, я такой в глубоком детстве  видел.  Странный
состав: четыре локомотива, вагонов нет.  Скрежет  сцеплений,  как  треск
суставов. А что если?..
   - Эй, посмотри. Посмотри туда. Вот он, мой лимузин, что довезет  меня
до Бродвея...
   - Почему именно этот, Мэнни? Почему он?
   - Потому что я так хочу!
   Лок медленно перебирался с одного пути на другой.  Он  разминал  свои
суставы не торопясь. Будто нехотя вращал колесами. В одну  десятую  силы
дал гудок, прочищая застоявшийся  воздух  в  металлических  легких.  Лок
чувствовал руку старика Эла, чувствовал ее немалую мощь, но  не  оставил
без внимания и несколько не совсем уверенных движений  машиниста.  Тогда
Лок понял, что сегодня - его день. Перед ним вновь всплыло  воспоминание
о паровозной свалке, где валялись искореженные, изуродованные временем и
человеком локомотивы, вагоны, детали механизмов... "Нет!  -  встряхнулся
Лок. - Не сдамся!" В этот момент Эл перевел ручку  дроссельного  клапана
на "восьмерку", открывая его почти на полную, и Лок  решил  в  последний
раз повиноваться руке своего властелина. "Бывшего властелина", - уточнил
Лок, набирая скорость. Эл, будто  уловив  не  понятно  откуда  взявшееся
чудовищное внутреннее сопротивление,  вздрогнул  от  страшного  удара  в
грудной клетке. Собственное сердце рвалось наружу,  оно  не  давало  ему
дышать.  Эл  раскрыл  широко  рот,  чтобы  набрать   воздуху   побольше,
одновременно положил руку на аварийный тормоз,  но  сердце  чуть  раньше
успело разлететься в клочья. Эл повалился  на  бок  всем  телом,  дверца
кабины распахнулась, и он неуклюже выкатился на рельсы, чудом  не  попав
под колеса своего Лока... Элу было бы  очень  больно,  если  бы  он  мог
ощущать что-нибудь, но Лок недаром молил  Бога,  чтобы  старику  сегодня
повезло. Эл умер, мгновенно. "Хотел бы я, - подумал Лок, - чтобы повезло
и тем двоим, что зачем-то запрыгнули ко  мне  на  ходу  и  спрятались  в
туалете четвертого локомотива, но это уж как выйдет.  Они  сами  выбрали
себе транспорт,  а  куда  ехать  -  попробую  выбрать  я  сам"...  -  и,
вырвавшись  на  свободный  путь,  Лок  рванул  всю  сцепку   вперед.   В
неизвестность.

ФРЭНК БЭРСТОУ

   Угораздило же меня с моими мозгами и моим талантом попасть в Богом  и
правительством забытые места. Я  гений  железнодорожного  управления,  а
сижу на Аляске, где всего-то одна вшивая дорога. Ветку  в  Джуно  вообще
дорогой назвать нельзя. Продолбили из Фэрбенкса в Сьюард сквозь  горы  и
ледяные пустыни  несколько  путей,  а  управлять  движением  некому.  Не
алеутов же сажать за пульт. Тут всегда находится крайний:
   "Фрэнки, старина, мы на тебя надеемся, ты нас  не  подведешь,  сделай
все, как следует,  а  мы,  как  только  ты  им  там  на  Аляске  систему
управления наладишь, переведем тебя на Большую землю, приличное местечко
подыщем..." Вот и нашли дурачка! Фрэнки  им  систему,  а  они  Фрэнки  -
прибавку  к  жалованью.  Три  сотни  -  за  счет  уволенных  на  пенсию.
Подтереться этими тремя,  сотнями!..  Так  и  скажу  при  встрече  этому
Макдональду: "Да подотрись ты этими тремя сотнями!" Нет, нет  не  так..,
лучше так: "Да вытри мне задницу этими тремя  сотнями!"  Во  всю  глотку
заору:
   - Послушай, ты! Вытри мне задницу своими тремя сотнями!
   - Фрэнк, тебя к телефону! Долго ты на толчке собираешься сидеть?
   Дейв меня достал. Не придумал  ничего  лучше,  как  прислать  Руби  в
мужской туалет. Она, конечно, ничего себе, но не  в  моем  вкусе,  да  и
жених у нее - хуже мордоворота не бывает...  А  она,  идиотка,  стоит  и
ждет, пока я с унитаза встану,  штаны  застегну...  Слава  Богу,  я  имя
Макдональда не  произнес  вслух,  когда  орал  насчет  трех  сотен!  Или
произнес?!.
   - Тебя к телефону, Фрэнки!
   - Спасибо, Руби! Что стряслось, Дэйв? Дэйв кричал в трубку:
   - Подожди, не тарахти, Паласки! Понял? Не  та-рах-ти!  Черт  бы  тебя
побрал! Он уже рядом. Передаю трубку...
   Он протянул мне телефон.
   - Пока ты на унитазе со своим членом беседовал, у нас на одиннадцатом
поезд сбежал...
   Из трубки был слышен истерический  вопль  Паласки  (ох,  уж  эти  мне
кандидаты в пенсионеры!):
   - Центральная! Где ты, Центральная?
   -  Это  я,  Фрэнк  Бэрстоу,  с  Центральной.  Говори,  Паласки,   что
случилось?
   - У нас на одиннадцатый путь  вырвался  поезд-беглец.  Машинист,  как
куча дерьма, из кабины вывалился. Там были Кэссиди  и  Райт  рядом.  Они
ничего не успели сделать. Кэссиди сказал: "Смотри-ка, это сцепка Эла! Он
что, совсем уже свихнулся?!" Райт говорит, что  тоже  ничего  не  понял,
только подумал: "Какого черта? Что ему здесь надо?" Пока они думали,  из
кабины вывалился Эл. Ребята подбежали, а Эл  -  холодненький.  Еще  двое
наших рядом оказались, Найт им сказал: "Дуйте,  ребята,  за  скорой!"  А
Кэссиди тут же меня по радио и вызвал: "Паласки! - орет. - Паласки!  Это
Кэссиди. Эл упал с поезда. Он мертвый! А его  поезд  уходит  со  второго
пути!" Я даже не понял сначала, о чем он: "Паласки!  Сцепка  из  четырех
локомотивов! Умоляю: останови ее! Немедленно! Ради  Бога,  Паласки!  Они
уходят на одиннадцатый... Останови, Паласки!" Я  даже  заикаться  начал:
"Н-н-не м-м-мо-гу! - говорю. - Уже п-п-позд-н-но!" И сразу вас вызвал..,
звоню, звоню.., а у вас...
   Дэйв оборвал источник этого словесного поноса, который вылился на нас
за три секунды:
   - Не тарахти, Паласки! У Фрэнка вопрос к тебе.
   - Паласки, ты уверен, что на сцепке больше никого нет?
   - Да откуда же мне знать-то?! Он уже, черт бы его взял,  девять  миль
отмахал, а скорость все растет, а мощность у него - дай Бог! - а  я  вам
звоню-звоню...
   Тут, конечно, я не выдержал:
   - Сколько? Девять миль? Так чего же ты, старый козел?..
   - Чего я?! Опять я?! А что я могу сделать? Я на мониторе как  увидел,
что он со второго на одиннадцатый успел переползти, так сразу  и  понял,
что мне его не удержать. Я подумал, что лучше надо  вас  вызвать.  Звоню
вам, звоню...
   - Заткнись! - я еле сдержал себя, чтоб не добавить пару крепких слов,
но с шумом набрал полную грудь воздуха, выдохнул и тихо сказал в трубку,
где голос Паласки продолжал бормотать что-то невнятное:
   - Помолчи, Паласки! Ты можешь успокоиться и помолчать?..
   - Ладно, ладно, Фрэнк, я молчу.
   Наступила тишина, в моей голове заработал компьютер, которым я всегда
гордился, и тут же выдал наилучшее решение:
   - А теперь слушай, Паласки, что мне от тебя нужно. Я хочу.., чтобы ты
перевел сцепку.., внимательно слушай и запоминай, понял ?.,  на  главную
дорогу.., на первый путь...
   - Я понял, Фрэнк!
   - Ты понял меня, Паласки?
   - Конечно. Будет сделано, Фрэнк!
   - ..А там уже я придумаю, как его перехватить...
   - Отлично, Фрэнк!
   Я услышал, как  Паласки  положил  свою  телефонную  трубку  и  пошел,
надеюсь, переводить стрелку.  Теперь  можно  уделить  пару  минут  своим
подчиненным...
   Я повернулся, не отходя от пульта, в кресле к Дэйву и Руби:
   -  Ну,  маленькие  мои!  Так   что   мне   пел   этот   Паласки?   "Я
звонил-звонил... Центральная! Центральная... Тревога!  Тревога!.."  Черт
бы вас всех подрал, вы что, не могли сразу  трубку  снять?  Трудно  было
задницу свою от стула оторвать? Дэйв, ты о чем-нибудь, кроме  баб,  хоть
иногда думаешь?
   - Шеф, свежий номер "Девчушки" пришел,  -  начал  оправдываться  этот
недоросль. - Я сидел, листал журнал, говорю Руби: "Вот  бы  эту  курочку
мне на десерт, уж я бы ее  поимел..."  И  тут  звонок.  А  Руби  коготки
чистит. Я говорю: "Руби, ты что, не слышишь? Почему ты не  отвечаешь  на
телефонный звонок?" Шеф, в конце-то концов, - все Дэйв и Дэйв... Это  же
ее обязанность к телефону подходить.
   Я ей говорю: "Хватит, Руби, ты и так неплохо выглядишь"...
   А она молчит. "Кто, - говорю, - позарился на твою ленивую задницу, а,
Руби? Признайся, с кем трахнулась, чтоб сюда на работу  пристроиться"...
Ну, шеф, пришлось-таки мне самому бросить этот журнал и взять трубку:
   "Слушаю, - отвечаю я, - это Дэйв Принс говорит с Центральной". А  там
Паласки орет: "Дай мне Бэрстоу! Немедленно! Это Паласки..." А я ему: "Да
узнал я тебя, старикан..." А он из себя выходит: "Ты еще  узнаешь  меня,
задница твоя черномазая, зови этого вонючего козла Бэрстоу!.." Шеф, я не
придумываю, он именно так и сказал:
   "Зови,  -  говорит,  -  этого  вонючего  козла  Бэрстоу.  У  меня  ЧП
случилось. У нас всех, - говорит, - случилось огромное ЧП. Неуправляемая
сцепка из четырех локомотивов умчалась со станции..." Вот тут-то я  тоже
на Руби свою злость сорвал, потому что  она  все  слышит,  а  продолжает
когти точить... "Пошла-ка ты, Руби, отсюда!.. -  заорал  я  ей...  -  За
Фрэнком! Бегом!!! В туалете он!  Веди  его  сюда!..  Скажи,  что  у  нас
неприятности. Тревога у  нас,  скажи!"  А  Паласки  мне  все  уши  успел
прожужжать:
   "Поезд сбежал! Четыре локомотива! Одной сцепкой! На одиннадцатый путь
вырвались..." Шеф, с кем не бывает???
   Я молча слушал, как он распинался передо мною. Я  всегда  жду,  когда
иссякнет этот поток дерьма. Что Дэйв, что Паласки, - два сапога пара!  Я
подожду, а потом спокойно  выскажу  ему  все,  что  изложу  в  докладной
Макдональду, пусть начальник сам решает,  держать  ли  ему  здесь  этого
недоучку. Ну, а что касается Руби... Руби, у  меня  теперь,  пожалуй,  в
ловушке: будет в  постели  свои  грехи  замаливать.  Если,  конечно,  не
захочет теплое местечко потерять... Опять вызов...
   - Фрэнк, это Паласки. Я перевел стрелку! Там рядом  со  мной  в  снег
что-то упало и зашипело.  Я  хотел  поднять  и  обжегся.  Это  тормозная
колодка, Фрэнк. Беглец несется, как сумасшедший. У него горят  тормозные
колодки, Фрэнк...

РЭНКЕН

   Ледники, ледники... Кругом сплошная пустыня. Ни пятнышка. По  крайней
мере, спрятаться здесь невозможно. Но из канализации путь был один  -  в
Американку. А из речки где-то они должны были выкарабкаться.  Я  уверен,
что они не утонули. Во всяком случае, второй  вертолет  я  пустил  вдоль
реки - вдруг где трупы выбросит на берег.
   Но Мэнхейм не для того сбежал, чтоб  в  Американке  утонуть.  Хотя  в
первый свой побег он действительно на самом краешке от смерти  стоял.  И
если бы не его приятель-кретин, как там  его,  Йонас  Трайкер,  кажется,
которого Мэнхейм зовет Джона, то уже тогда, пятнадцать лет  назад,  было
бы одним подонком на свете меньше. Йонас да чудо спасли тогда  Мэнхейма.
Пожалуй, прошло даже побольше чем пятнадцать  лет  с  тех  пор.  Ну  да,
конечно, по всей стране после Аттики чиновники да инспектора гоняли.  Из
тюрьмы  в  тюрьму.  Все   высматривали,   вынюхивали.   С   заключенными
беседовали, настроения выясняли. А по мне, так в Аттике поступили именно
так, как надо. Только припозднились чуток. Как только бунт начался,  тут
же и следовало взять в оборот все это чертово гнездо. Все равно стрелять
пришлось. И ясно было, что без пальбы не обойдется. Так что нечего  было
цацкаться с паршивым гнильем. А тем более потом  -  кого,  спрашивается,
испугались?  Журналистов?  Щелкоперов  вонючих?  "Общественное  мнение",
"права  человека"...  Права  человека,  как  я  понимаю,  -  это   когда
нормальный гражданин своей страны живет и работает спокойно.  А  значит,
каждый комми и каждый цветной должен знать свое место. И  уж  тем  более
зэкам ни к чему поблажки. У меня тогда был Дом как Дом. Такую образцовую
тюрьму, как у меня, еще поискать в те  времена  пришлось  бы.  Какому-то
вшивому инспектору показалось, видите ли,  что  на  Аляске  в  кирпичной
тюрьме заключенным холодно. Им, видите ли, перевоспитаться  нет  никакой
возможности в кирпичной тюрьме. Да  ее,  мать  их  так,  строили  первые
поселенцы. А уж они-то знали толк во всем, что своими руками делается. А
инспектор, понимаете ли, сделал выводы. Надо, написал  в  своем  отчете,
заменить кирпич на цементно-бетонные блоки с трубами внутри  них,  чтобы
горячей водой эти стены согревались. "Пусть засунет  он  свой  дерьмовый
отчет себе в задницу!" - сказал я старику-начальнику,  но  тот  все-таки
струсил. Мне ничего не возразил, даже как будто бы согласился со мной, а
потом я утром просыпаюсь и вижу, как подъемный кран и первые грузовики с
блоками во двор моего Дома въезжают. Я к ним выскочил: "Вон  отсюда!"  -
кричу, а водители мне:
   "Ничего не знаем. Нам  начальник  тюрьмы  мистер  Скэнлон  приказал".
Мистер-дристер, козел  сраный.  Я  как  чувствовал,  что  до  добра  эта
перестройка не доведет. Меня сначала чуть сами зэки не выручили.  Им  же
потесниться пришлось. Переселять некуда. В одном крыле идут работы,  все
сидят по камерам в других отделениях. Я тогда даже помещения карцеров до
отказа забил. Эти сволочи и взвыли. А потом вдруг разом приутихли.  И  я
все понял только, когда ЭТО уже произошло. В грузовики, что  за  пределы
тюрьмы выезжали, обычно сыпали сначала  мелкий  мусор,  а  потом  сверху
битый кирпич наваливали. Конечно, все  под  надзором  охранников.  Да  и
водителям-вольным было приказано следить  за  погрузкой  -  под  страхом
попадания ко мне в Дом уже в ином качестве.  А  тут  шоферюга  задремал,
потом сказал, что трое суток на свадьбе брата гулял, скотина, мать  его,
чтоб у  него  член  отсох  перед  собственной  свадьбой.  Охранник  тоже
недосмотрел, я его на губе потом гноил полгода. Уже на выезде за  ворота
тюрьмы  один  паренек  с  вышки   усмотрел,   что   вроде   как   кирпич
пошевеливается  в  кузове.  Это  на  морозе-то...  Свистнул   начальнику
караула, тот по тревоге  отделение  поднял,  машину  тормознули,  кирпич
разбросали, - точно! Голубчик! Аж посинел уже. Ко мне  привели.  Я  ему:
"Ты мне спасибо сказать должен, что я тебя от смерти спас. Кирпич в горы
везут и с обрыва сбрасывают. Там бы ты свой конец и нашел. Как  зовут-то
тебя?" А он, этот Йонас Трайкер, только усмехается. Ну, чтоб  он  имечко
свое вспомнил и вслух произнес, я его ребятам отдал, чтоб потоптали  его
как следует и гравитацию устроили, а потом он у меня в карцере  отдыхал.
Там я его навестил и вразумил, что всех ублюдков сам  я  знаю  поименно,
кто, когда, за что и сколько получил по закону - помню  без  бумажек,  и
"как зовут?" спрашиваю только лишь из формальных соображений. А он опять
усмехается. Вечером на поверке я понял, почему он усмехался. Он  слышал,
- сразу, как его в мой кабинет завели, - что я отдал распоряжение кирпич
обратно в машину закидать и продолжать работы по плану. И кому,  как  не
Трайкеру, было знать, что в том же грузовике,  уже  на  самом  его  дне,
прятался Мэнхейм. И  вечером,  когда  выкликали  всех,  кто  работал  на
стройке, обнаружилось, что не  хватает  еще  человека.  Кроме  Трайкера,
который уже в карцере сидел. Как уж Мэнхейму  удалось  и  лишний  час  в
машине высидеть, и дорогу до места разгрузки вытерпеть - одному  Господу
Богу известно. А в обрыв он не свалился  по  причине  до  чрезвычайности
простой: дорога перед подъемом в гору обледенела до такой  степени,  что
водилы уже явно не первый день сбрасывали строительный мусор прямо перед
первой крутизной, а некоторые - и того раньше, за  первым  же  поворотом
дороги, едва скрывшись из зоны видимости  охранников  тюрьмы.  Свадебный
гуляка даже не смог мне вразумительно ответить, в какую кучу  он  свалил
свой груз. Я, конечно, всех шоферов сменил, набрал других - все в том же
Анкоридже - но что  толку-то?  Мейхейм  сбежал...  Вся  Аляска  на  ушах
стояла, пока мы его искали, и не удержались: федеральный розыск открыли.
А он, мудила, с бабой своей поругался, прямо у нас под боком, в Сьюарде,
жил, оказывается, и на Большую землю не торопился, она его и  выставила.
Кому надо - сообщила. Его через пять минут прихватили. Но  Мэнхейм,  как
мои ребята ни старались, ни слова не сказал,  кто  ему  помогал  бежать.
Второпях  только  однажды  ляпнул,  что  и  не  планировал  "экспрессом"
воспользоваться. Хорошее же словечко эти уроды выдумали, чтоб  о  побеге
говорить. Экспресс, мать его... Попозже только от своего информатора я и
сумел   узнать   кое-какие   подробности   насчет    мусора.    Пришлось
распорядиться, чтоб его выгружали не в горах, а наоборот  -  в  пределах
близкой видимости с вышек охраны. А  под  самый  финиш  этого  бредового
строительства еще двое дали деру. Просто водилу припугнули,  который  на
уик-энд отправлялся к себе домой, в Фэрбенкс, спрятались в  его  машине,
но, видно, перестарались: даже я из окна заметил что-то неладное  в  его
поведении.  Охране  сообщил,  чтоб  грузовик  не  задерживали  долго  на
воротах, и сам следом отправился с несколькими своими  самыми  надежными
ребятками-телохранителями,   будто   на    обычный    плановый    осмотр
окрестностей. В укромном месте мы  беглецов  догнали,  машину  окружили,
водиле приказали дальше ехать  по  намеченному  ранее  маршруту,  а  эту
парочку "попросили" нас поразвлечь, горных козлов поизображать.  Всласть
мы порезвились. Наконец-то я душу отвел... Трупы мы  потом,  конечно,  в
пропасть сбросили, а своим я велел ничего в Доме не  рассказывать.  "Кто
проболтается  -   всех   к   зэкам   в   камеры   рассажаю!"   Так   эти
недоноски-заключенные до сих пор считают, что у тех двоих был  удавшийся
побег. Потому что их морды так по линии федерального розыска и проходят.
На самом деле полностью удавшимся был только один "экспресс" -  все  тот
же Мэнни наделал делов. Только после шумного ограбления в Рино,  где  он
прихватил полтора "лимона", начали шерстить всех его дружков-приятелей и
какую-то ниточку раскрутили, а потом во Флориде  повязали.  На  солнышке
грелся - и оттуда прямым ходом опять ко мне в Стоунхэвн!  После  первого
побега он, конечно, ученым стал: и с бабами не вязался, и ни  перед  чем
не останавливался, зная, что его ждет в  случае  неудачи.  И  все  равно
сказал, что опять же ничего заранее не планировал,  просто  увидел,  что
удача сама в руки просится. Стояло лето, непривычно жаркое для Аляски. У
меня после той злополучной стройки новый  порядок  постепенно  привился:
каждую машину, въезжающую со  стороны  на  территорию  тюрьмы,  у  ворот
встречал охранник, который потом неотлучно повсюду сопровождал водителя,
не  давая  тому  ни  с  зэками  общаться,  ни   сделать   что-либо   еще
недозволенное, а на выезде расписывался в журнале,  что  его  подопечный
покинул Дом  в  одиночестве,  как  и  приезжал  сюда.  За  свою  подпись
охранники  отныне  несли  ответственность,  так  что  они  действительно
суетились как могли. Но моя промашка вышла: в канун Дня Независимости  -
"Боже, спаси Америку!" - водителя машины, что продукты привезла,  должен
был сопровождать один из новеньких моих работников, а у него на праздник
очередь на увольнение подошла, и я  ему  разрешил  с  шофером  уехать  в
Анкоридж, чтобы туда-сюда из-за него одного автобус не гонять. Чего я не
доглядел, так это того, что парень и фигурой, и мордоворотом на Мэнхейма
смахивает. А  этот  пройдоха  понял,  что  судьба,  кажется,  опять  ему
улыбнулась. Подловил момент, когда перед отъездом мой новенький  забежал
на кухню (она у меня совсем рядом  с  проходной),  то  ли  отлить  перед
дорожкой, то ли сухой паек прихватить, то ли еще зачем.  Как  говорится,
знать бы, где упаду, - соломку подстелю. Мэнхейм парня  скрутил  -  один
или с кем, не знаю, - кляп в рот запихнул,  переоделся,  оружие  взял  и
слинял. Охранника в морозильной камере закрыл на  засов,  зная,  что  на
завтрашний день мясо уже вынуто, а  за  следующей  порцией  дежурные  по
кухне туда сунутся только через три дня. Бедняга, связанный да с кляпом,
весь покрытый инеем, не так уж долго, видно, и мучился:  в  ту  же  ночь
после побега Мэнхейма мы обнаружили труп в  морозильнике,  врач  сказал,
что парень дал дуба даже не от холода, а от страха. Сердце не выдержало.
Мы  после  вечерней  прогулки,   во   время   которой   беглец   смылся,
недосчитавшись одного, все перевернули вверх дном. Я, честно  признаюсь,
сразу так и подумал на Мэнхейма. А на следующий день  нам  позвонили  из
Акориджа и передали рассказ водителя. Мэнхейм забрался в кабину,  вдавил
пушку в бок шофера, чуть сполз на месте  пассажира,  будто  задремал,  и
надвинул форменную фуражку  поглубже  на  глаза.  Когда  проезжал  через
ворота, что-то бессвязное пробормотал в ответ  на  прощание  охранников,
которые были мною предупреждены, что с водителем будет сопровождающий, в
связи с чем подпись о "сдаче дежурства" с него не требовать. (Ох, узнать
бы мне, кто из окружающих меня "лояльных" зэков работает против меня!) В
горах Мэнхейм водителя высадил, и  тому  просто  повезло,  что,  еще  до
наступления  жуткого,  даже  летом,  ночного  холода  на  него   набрели
альпинисты, которые искали место для промежуточного лагеря.  С  основной
своей базой они переговорили тут же, но у тех ближайший сеанс радиосвязи
с Анкориджем был лишь утром.  Так,  час  за  часом,  время  работало  на
Мэнхейма, который, к ночи подыскав себе  другое  средство  передвижения,
стремительно удалялся от Стоунхэвна, и должен признать, что ему  в  этом
очень сильно помогала форма моего охранника. Никто не хотел  связываться
с "человеком Рэнкена", к тому  же  обладавшим  диким  и  крутым  нравом.
Последний раз его видели в форме уже в  Сьюарде,  где  он  сумел  нанять
одного местного  мужичка  с  катером  и  перебрался  в  Канаду.  Мужичок
вернулся с карманами, набитыми деньгами, и  всем  растрепал,  что  "люди
Рэнкена - охламоны, каких свет не видывал" и что "в Стоунхэвне сидят  за
решеткой порядочные  американские  граждане,  над  которыми  сам  Рэнкен
измывается, как хочет". Вот мразь! И Мэнхейм - мразь,  и  мужик  этот  с
катером - тоже! Ну, и исчез беглец, ни звука о нем  не  было  слышно  до
сумасшедшего ограбления в Рино. Третий раунд должен выиграть я. И  я  не
смирюсь до тех пор, пока не увижу перед собой труп  Мэнхейма.  Не  хочу,
чтобы он утонул в Американке. Я уверен, что он жив. А если  он  жив,  то
пробирается к железной дороге или шоссе. Он пойдет или в Канаду,  или  в
Анкорид, или в Сьюард, чтоб на пароме тайком  махнуть  в  Штаты.  Других
вариантов я не  вижу.  Правда,  теоретически  можно  через  Берингов  на
Чукотку перебраться, но Мэнхейм все-таки не безумец! Исчезнуть  он  тоже
не мог, но даже в бинокль ни черта не видно. Ни единого движения -  одна
ледяная пустыня.
   - Эй, помощник! Конлэн, что скажешь?
   - Мне кажется, надо облететь шоссе.
   - Пилот, твое слово?
   - Надеюсь, Конлэн, ты это не серьезно? Боже мой,  говорю  я  вам:  не
могли эти ублюдки уйти так далеко. А если мы еще хоть немного повисим  в
воздухе, то отморозим свои задницы ни за что, ни про что...
   Он такой же, как все. Никто не верит в способности Мэнхейма. Ладно, я
прощаю им это неверие, потому что они все сосунки по сравнению с ним.
   - Заткнись, малыш, и смотри лучше на ледник.  Этот  парень..,  я  вам
скажу, а вы уж поверьте мне.., этот парень делает все то, что сделал  бы
я, если бы был на его месте...

МЭННИ

   У Логана шило торчит в заднице. Это точно. Как только запрыгнули,  он
сразу заерзал:
   - Мы едем! Черт побери, мы едем! Спасибо тебе, Господи!..  Вот  черт,
а! Мы едем-едем-едем... Скажи, Мэнни... А правда, мы  с  тобой  отличная
команда, да? Скажи, Мэнни, правда?
   Вместо того чтобы навострить уши, он все языком  трепал.  Оставит  он
меня  в  покое  или  нет,  малолетка  несчастный?!  Я  увидел,  как  два
железнодорожника побежали зачем-то в нашу сторону, они  кричали  что-то,
но я не расслышал что. Впрочем, нас они видеть  не  могли,  а  остальное
меня не волновало. Я только на всякий случай сказал:
   - Что-то произошло... Что-то не так... Логан прыгал от радости:
   - Да ладно тебе, Мэнни. Успокойся. Там машинисты есть, они знают, что
делают... Клянусь дыркой моей маленькой Мэри!
   И запел себе под нос:
   - А у моей маленькой Мэри есть одна маленькая дырка...
   Мелодия знакомая, но он так канючит, что я не могу понять, где слышал
ее.
   - Бак, что это ты напеваешь все время?
   - Мэнни, ты чего?! Это же классика, старина! "А у моей маленькой Мэри
есть одна маленькая штучка..."  В  войну  наши  летчики  пели,  когда  в
воздухе были. Все равно что пароль. Мне дед рассказывал.
   - А у тебя дед во Вьетнаме был?
   - Да нет... В ту войну. С японцами. А мою малышку зовут Мэри.  Вот  я
ей и пел всегда: "А у моей маленькой Мэри есть одна маленькая  дырка..."
Она очень смеялась. - Он помолчал секунду и добавил:
   - А мы тоже летчики, правда, Мэнни? Наш паровозик  будто  по  воздуху
летит...
   Скорость в  самом  деле  приличная.  Что-то  подозрительное  во  всем
этом...
   - Бак, тебе не кажется, что пришло время осмотреть другие вагончики?
   Логан расплылся как ребенок:
   - Улыбнись, приятель! Мы же на свободе... Ну?
   - Ты так считаешь?
   Хотел бы я в это  верить.  Стрелки  всех  приборов  стоят  на  месте.
Значит, здесь ничего не работает? Надо бы все же  перебраться  в  другое
место - туда, где было бы ясно, что к чему.
   - Послушай, Мэнни... Я хочу, чтоб ты знал, Мэнни... Я очень  горжусь,
что я твой партнер и помощник...
   Ну, это уж чересчур, надо поставить его на место:
   - Знаешь, малыш, я, конечно, ценю то, что ты сделал... Но никакой  ты
мне не партнер, понял? И не гордись собой. Мне это не нравится. Посмотри
на свои татуировки. Ты будешь  показывать  их  кому-нибудь  другому.  Им
самое место у бассейна в Акапулько...
   Я опять задел его самолюбие. Очень больное самолюбие.
   - Что я такого сделал, что заслужил все это дерьмо, которое ты сейчас
льешь на меня?
   Он обиделся, видали такого?! Молокосос!
   - Да ничего ты не сделал! И  ни  черта  ты  не  понял!  И  сейчас  не
понимаешь, что вертеться около меня просто глупо. Потому что  я  объявил
войну всему миру, а это  значит  -  каждому  в  этом  мире.  И  если  ты
подвернешься под горячую руку - то и тебе перепадет...
   - За меня не бойся. Мне ничего не перепадет, дружище...  Ох,  он  так
ничего и не понял...
   - Я всегда говорил, что насильники все туповатые малость. Трахаться -
дело нехитрое... Логан взорвался от злости:
   - Никакой я не дерьмовый насильник. С чего ты взял, приятель?
   - Да прочитал. В тюряге, в твоих документах написано, что  насильник.
Два года назад сел за изнасилование...
   - Да это только формально считалось  изнасилованием.  Потому  что  ей
исполнилось всего лишь пятнадцать лет, а мне побольше было.  Родители  у
нее - свиньи...
   - Формальность или нет, но называется изнасилованием...
   У меня не было ни малейшего желания продолжать с ним  беседу  на  эту
тему. Он это почувствовал, замолчал, заходил по  тамбуру  взад-вперед  и
неожиданно открыл дверь. Я подскочил и захлопнул ее.
   -  Малый,  что  с  тобой?  Ищешь  компанию,  чтоб   сдохнуть   не   в
одиночестве?
   Он опешил, даже испугался и не сразу пришел в себя.
   - А что, Мэнни? Ты что, считаешь, что за нами  кто-нибудь  наблюдает?
Или что-то другое, Мэнни?
   - Ничего я не считаю...
   И я  сполз  на  пол.  Надоел  мне  этот  тип!  Да  еще  рука  раненая
разболелась... Летим мы, действительно, с бешеной скоростью. Я попытался
прикинуть,  посчитав  по  некоторым  дальним  точкам,  -   вышло   более
шестидесяти миль в час. Причем скорость все росла и росла. Куда машинист
торопится? На тот свет, что ли...
   - Знаешь, Мэнни...
   Видно,  отходчивый  парень,  этот  Логан.  Да  и  молчуном   его   не
назовешь...
   - Слушай... Я тут вспомнил  про  тот  банк,  который  ты  обчистил...
Тогда, в Рено... Я в это время в колонии сидел, для  несовершеннолетних.
Приятель, это было гениально! Просто чертовски здорово у тебя вышло. Два
миллиона долларов... Старик, это высший класс!
   Подлиза Логан! Приятно, конечно, вспомнить это дельце, чего уж там...
   - Два миллиона - это, конечно, легкое преувеличение. Я  взял  обычную
сумму, что страховая компания  наличными  у  себя  держит...  Не  больше
того...
   - Все равно это чертовски здорово было, старик. И, знаешь, я тебе еще
кое-что скажу... Послушай, Мэнни...
   Я знаю один банк в пригороде Сан-Франциско.  Там,  самое  меньшее,  с
полмиллиона наберется. Это банк, который зарплату  выдает  для  сахарной
компании "Эс-энд-Эйч". А у этой компании доходы - "ого-го"! Вот, старик,
об этом я и размечтался. Потрясающее  дело  можно  провернуть,  ты  меня
понимаешь, да? Вот уж после него я разгуляюсь, это точно! Черт возьми!..
   Как глазки-то разгорелись! Шкуру делит.  Неубитого  медведя...  Щенок
паршивый! На месте родителей этой Мэри я бы не в тюрьму его  посадил,  а
кастрировал втихомолку. Успокоился бы мальчик до конца дней своих...
   - Сначала я  поеду  на  Мардигаа:  никому  не  дам  скучать  на  этом
карнавале. Нью-Орлеан на уши поставлю... Потом отправлюсь  в  Лас-Вегас.
Набью карманы денежками и отправлюсь. Все лучшие  шлюхи  будут  мои.  Ты
меня понимаешь, старик?.. Всю свою жизнь до этого  дня  я  почти  каждую
ночь только и мечтал о таком путешествии. Только и мечтал...
   Кровь хлынула мне в голову и я вскочил на ноги.
   - Мечтал, говоришь?! Мечтал...  Дерьмо  собачье!  Ничего  у  тебя  не
выйдет, недоносок! А что у тебя выйдет, хочешь узнать? Я  скажу,  что  у
тебя выйдет. Ты устроишься на  работу...  Вот  что  у  тебя  выйдет.  Ты
устроишься на какую-нибудь вшивую работенку. Такую, какую только и может
найти бывший заключенный. Ну, что-нибудь вроде мытья тарелок в захудалом
кафетерии. Или туалеты будешь чистить.  Чужое  дерьмо  выгребать  -  вот
какую работу ты найдешь. И ты зубами  вцепишься  в  эту  работу.  Как  в
золото! Потому что для тебя это и  будет  золото.  Да-да,  не  перебивай
меня, малыш, дай я скажу... Это будет золотая работа,  слышишь  меня?  И
вот в конце дня придет к тебе твой хозяин.., придет посмотреть,  как  ты
сделал свою работу.., и ты захочешь посмотреть ему в глаза..,  захочешь,
но не сможешь.., и уткнешься в пол..,  потому  что  не  захочешь  видеть
страх в его глазах.., потому что он боится, что  ты  вдруг  кинешься  на
него.., что ты вцепишься ему в морду.., что ты будешь  колотить  его  об
пол башкой.., и он завопит, как резаный.., и будет умолять  тебя,  чтобы
ты не убивал его.., и вот поэтому ты глаз своих  от  пола  не  оторвешь,
дружок. Ты - не король, ты - валет... Не перебивай и слушай, что я  тебе
говорю, засранец! И вот тогда он  окинет  орлиным  взором  все,  где  ты
убирал.., и посмотрит на все, что ты сделал.., и скажет тебе... "О,  вот
здесь вы оставили грязное пятнышко... Боже, и вон там вы не вытерли  как
следует... А это что за пятнышко?.." И ты стерпишь всю боль, что сидит в
тебе.., всю ярость, что растет в  тебе...,  и  ты  будешь  оттирать  это
пятнышко.., будешь! будешь!., до тех пор, пока все вокруг не  заблестит.
А по пятницам.., ты будешь получать чек за  свою  работу..,  и  если  ты
сможешь все это сделать.., если ты сможешь пройти через это.., тогда  ты
сможешь стать.., хоть президентом корпорации "Чейз Мэнхэттен"... Если ты
сможешь это сделать...
   Я затих. Я иссяк. Впервые в жизни я сумел сказать  вслух  то,  о  чем
лишь размышлял в редкие минуты на свободе. Я сказал Логану, что его ждет
впереди, но он не поверил мне.
   - Нет, старик, это не для меня. Это дерьмо  не  по  мне,  точно  тебе
говорю! Лучше уж обратно в тюрьму!
   -  Тем  печальнее,  молодой   человек...   Я   покачал   головой,   я
действительно будто видел, что ждет Логана.
   - Тем печальнее...
   Он набросился на меня:
   - А ты сам-то, Мэнни, смог бы так?
   - Если б я мог...
   Я опять сполз на пол без сил и прошептал:
   - Если б я мог...

ФРЭНК БЭРСТОУ

   Я спросил:
   - У тебя с головой все в порядке, Паласки?
   Но он уже отключился, и я обернулся к Дэйву.
   - У беглеца горят тормозные колодки... Он набирает скорость  с  дикой
быстротой и скоро вломится на нашу территорию...
   Дэйв взорвался:
   - Какого черта? Они что, не проверяли колодки? Идиот ты все-таки, мой
помощник! - Какая разница! Дроссель, наверное, открыт на всю катушку. По
крайней мере, если он на "восьмерке", колодки уже будут гореть.
   - Черт возьми! - Дэйв уставился на монитор. Я тоже перевел  взгляд  и
увидел цепочку светящихся огней.
   - Вот и он.
   Дэйв заплясал на месте, вот-вот в штаны напустит.
   - Господи, помоги! Что же нам теперь делать? Боже,  у  меня  жена,  у
меня двое детей, спаси, владыка! А денег у меня  меньше,  чем  у  Майкла
Джексона...
   Запричитал!
   -  Успокойся!  Не  канючь!  Система  себя  покажет.  Она  гарантирует
абсолютную надежность. Мое изобретение!
   - Ну и что? Из-за того, что ты ее придумал... Я оборвал его:
   - Да, Дэйв. Именно потому, что это я  ее  придумал,  мальчик  мой.  И
потому что я знаю, как с ней работать.  Сейчас  я  продемонстрирую  тебе
свою систему в действии...
   И я нажал кнопку, приводящую в  рабочее  состояние  все  звенья  моей
думающей системы. Через несколько секунд мы все увидели,  что  навстречу
беглецу по тому же самому пути идет другой  состав.  Компьютер  показал,
что это грузовой "12-й Восточный", и включил  ему  красный  на  стрелке.
Сейчас он вызовет нас... Только бы не  останавливался!  Боже,  зачем  он
останавливается?!
   - Бэрстоу слушает...
   - Почему вы нас тормозите?
   - Да  потому  что  на  тебя  сейчас  по  твоему  первому  пути  летит
неуправляемый сбежавший поезд. Слышишь меня? 12-й, отвечай...
   Черт бы его побрал, да куда же он исчез?!
   - Двенадцатый! Где ты?
   - Да не вижу я никакой поезд. Все  чисто  впереди...  Кретин!  Каждая
сошка вместо того, чтоб сразу делать...
   - Да потому, что если бы  ты  его  увидел,  то  был  бы  уже  трупом.
Немедленно переходи на запасной путь! Беглец всего в  четырех  милях  от
тебя... Я требую, чтобы ты немедленно перешел на второй  путь.  Повторяю
для самых тупых: немедленно!
   - Боже мой, да пожалуйста...
   Кто там еще ввалился в диспетчерскую? Руби  разве  может  кого-нибудь
остановить! По телефону с кем-то трепаться, это всегда по ее части.  Как
сейчас. Одной рукой останавливает  Кэссиди:  "Сюда  нельзя!",  другой  -
трубку держит... "Нет... Вы что, серьезно?"... Кэссиди, конечно, шлепает
Руби по заднице: "Да ладно тебе...", а вместе с ним  Райт,  как  обычно:
"Эй, Руби, что такое?" Только бы не мешали, а так - пусть  стоят.  Пусть
все видят преимущества моего изобретения! Что там, на мониторе?
   - Черт  побери,  этот  "12-й"  Восточный  ковыляет,  будто  столетняя
черепаха! Кто держит в  машинистах  этого  ублюдка?!  Он  же  не  успеет
спрятать свою задницу на свободный путь!..
   - Центральная, это 12-й. Я его вижу. Это ураган. Он несется прямо  на
меня.  Помогите  же  кто-нибудь!  Остановите  его!   Он   сметет   меня!
Помогите!!!

БАК

   Вот это был удар! Мама родная, мы  наверняка  кого-то  нокаутировали.
Могу себе представить,  как  это  произошло.  Видимо,  навстречу  нашему
авиалайнеру на колесах по нашему же пути неслась какая-нибудь  колымага,
машинист которой мирно дремал, ни о чем не подозревая. Правда,  если  бы
мы с ним поцеловались лоб в лоб, то и сами бы так легко не отделались...
Скорее всего, встречный свернул на другой путь, но  не  успел  убрать  с
нашей дороги весь состав. В  этом  случае  больше  всего  я  не  завидую
дежурному тормозного вагона: ему с последней смотровой  площадки  должна
была открываться замечательная картина. Возможно, последняя в жизни... А
мы, кажется, не только не притормозили от  столкновения,  но,  по-моему,
даже прибавили. Скорость такая, что если б от удара я тут  же  очухался,
то в щелочку из нашего тамбура не успел бы увидеть даже  обломков  того,
кого мы прошили насквозь, как нож коротышки-фрайера просверлил  на  моих
глазах руку Мэнни в тот счастливый день, когда я стал чемпионом тюряги в
Стоунхэвне, штат Аляска... Не повезло  тогда  Мэнни,  но  старику...  О,
господи! Мэнни!!! Где же он? Что с ним?..
   Я открыл глаза и увидел яростно-разгоряченное лицо Мэнни. Он  заорал,
размахивая передо мной руками:
   - Я же так и говорил тебе... Я же говорил! Разве я не  говорил  тебе,
что у них там разладилось что-то к едреной фене!
   Конечно, он прав был, этот Мэнни. Прав, как всегда. Но я  выдавил  из
себя, на всякий случай, просто так:
   -  Ну,  а  может..,  мы  на  каком-нибудь  особенном  экспрессе,   а?
Суперэкспериментальном каком-нибудь? Или что-нибудь в этом роде?
   Но Мэнни в ответ опять заорал, брызгая слюной:
   - Да очнись же, придурок! Мы только что разнесли  в  щепки  тормозной
вагон, если не больше, и ни  на  мгновение  не  притормозили.  Наверняка
здесь что-то не в порядке. Вот, смотри...
   Мэнни ткнул пальцем куда-то в щель, но я не стал смотреть: все  равно
в эту минуту я верил каждому его слову, а он продолжал:
   - Смотри! Удар был такой, что у нас все поручни  снаружи  сорвало.  Я
так думаю: может машинист наш в ящик сыграл?
   Мэнни произнес вслух то, о чем я  даже  подумать  боялся.  Поэтому  я
струхнул больше, чем когда летел в Американку с черт знает какой высоты.
   - Ну, знаешь... Машинист ни с того ни с сего в ящик не сыграет...
   И тут Мэнни добил меня.
   - А ты слышал паровозный гудок? Хотя бы один раз, а? Почему гудка  не
было?
   После этих его слов я инстинктивно потянулся к  аварийному  звуковому
сигналу и взялся за рубильник, но  Мэнни  успел  зажать  своими  клещами
(хотя, конечно, и я не жалуюсь на свои ручонки) мое запястье.
   - Что с тобой? Ты не свихнулся, малыш?
   - Просто хотел проверить, работает ли он... Мэнни, ты же  сам  только
что сказал, что машинист в ящик сыграл...
   Рука моя от боли уже затекла, и я дернулся, чтоб высвободиться.
   - Да отпусти же ты!..
   Наверное, у меня вышел очень жалкий жест, и Мэнни сказал:
   - Если ты, парень, считаешь, что мы в  игрушки  играем...  В  прятки,
там, или в казаки-разбойники... Я попытался выдернуть руку еще раз.
   - Послушай, приятель, ты же сам выбрал именно этот поезд...
   Мэнни застыл, в  его  глазах  мелькнуло  что-то  человеческое,  и  он
произнес:
   - Да, ты прав...
   И освободил мою руку. Потирая запястье, я только и добавил:
   - Ну, вот видишь...
   Потом я подошел к двери и уставился на эти бескрайние  снежные  поля,
которые с бешеной скоростью проносились туда, откуда  мы  бежали.  Глазу
зацепиться не за что - один только  снег...  Такой  мягкий  и  ласковый,
когда вечер, тусклые фонари на  ветру  раскачиваются,  снег  кружится  и
норовит залепить глаза, уши, нос, рот, но со мной - Мэри, и мы вдвоем, в
тени дома, за углом, чтоб не видели ее предки, и мы целуемся,  и  кончик
ее языка пронзает меня до самого  сердца,  и  дальше,  и  горячая  волна
желания захлестывает меня, и мои руки в  исступлении  начинают  неистово
сжимать хрупкое тело моей маленькой Мэри, и она чувствует мое желание, и
успевает остановить меня,  отрывается  от  моих  губ,  и  я,  ошалевший,
замираю  с  открытым  ртом,  который  через  секунду  оказывается  набит
снегом... Но уже тогда, с  Мэри,  я  знал,  что  снег  бывает  другим...
Твердым, как кол, который вбивают тебе в глотку, и  вонючим,  как  будто
хлебаешь ты из отстойника, в коровьем хлеву... Нам было  по  двенадцать,
мне и рыжему Эдди (хотя выглядели  мы  на  все  шестнадцать),  когда  мы
решили пошмонать машины на платной стоянке хромого Зауэра. Мы знали, что
запросто с ним управимся, если что, и он действительно застукал нас,  но
не поднял шуму, а вызвал лягавых, и  мы  поняли,  что  вляпались,  когда
сразу с двух сторон заверещали сирены и через секунду Зауэр  навел  свой
прожектор  на  тот  участок,  где  мы  затаились.   Мы   с   Эдди,   как
договаривались, кинули жребий, и мне выпало  принять  удар  на  себя.  Я
прополз под машинами, к самой крайней в ряду, дернул за ручку ее дверцу,
чтоб вырубилась сигнализация, вскочил,  перемахнул  через  ограждение  и
рванул что было сил. Я слышал тяжелый топот зимних ботинок полицейского,
я знал, что мне не уйти. Просто в эту минуту Эдди  должен  был  "сделать
ноги" с другой стороны стоянки, что, кстати,  и  произошло.  А  лягавый,
догоняя меня, дал мне своим кованым  пудовым  ботинком  по  ногам,  и  я
уткнулся носом в снег. Хотел подняться, но не успел,  -  получил  второй
удар по ребрам. Дикая боль скрутила меня, но чтоб не  получить  ботинком
по зубам, я сгруппировался, качнулся маятником в сторону и смягчил  удар
руками, хотя при этом  опрокинулся  на  спину.  Тут  подоспел  еще  один
фараон, и они оба, пожалуй, поняли, что с меня много  не  возьмешь.  Вот
тогда-то они меня, взяв за ноги, и окунули  несколько  раз  в  ближайший
сугроб, каждый раз заталкивая все глубже и  глубже.  Может,  эти  ребята
даже внимания не обратили, что запихивали меня в снег, который уборочная
машина сдвигала в сторону с проезжей части...  Просто  хотели  малолетку
проучить...
   Я вздрогнул от боли воспоминаний  и,  подумав,  что  Мэнни  закимарил
немножко, обернулся, но он, как и я, стоял, глядя на те же снежные поля.
Я решил прервать затянувшуюся паузу:
   - Послушай, Мэнни, а может, мы  просто  смоемся  отсюда?  Ну,  может,
возьмем и просто спрыгнем, а? Что скажешь?
   Мэнни пробормотал, продолжая думать о своем:
   - Шею сломать мы всегда успеем. Стоит только захотеть...
   Пришлось согласиться.
   - Пожалуй, ты прав... Оставим эту возможность на будущее...
   А Мэнни, выйдя из размышлений, сказал:
   - Надо выяснить, что случилось...
   - Надо, конечно, только как нам это сделать, старина?
   Он уже натягивал защитные очки.
   - Надо идти вперед и все выяснить! Действительно, черт  возьми!  Чего
сидеть сложа руки?!
   - Точно! Надо выяснить, что происходит! Пойти вперед и выяснить, черт
побери, что же происходит...
   Мэнни открыл ящик с инструментами, что  стоял  в  тамбуре,  и  достал
разводной ключ. Я показал на шарф, который валялся на полу, и попросил:
   - Дай-ка мне его, приятель...
   Вместе с шарфом Мэнни протянул мне отвертку.
   - А это зачем?
   - Припрячь где-нибудь на себе, - сказал Мэнни. "А почему бы и нет?" -
подумал я и ответил:
   - Отлично.
   Мэнни не смутил меня даже тем, что добавил:
   - Только без моего приказа в атаку не бросаться, понял?
   - Понял, - ответил я, и мы шагнули к двери.

РЭНКЕН

   С утра в воздухе - и все напрасно. Никаких следов. Патрули  курсируют
вдоль Американки, они сообщают, что  трупов,  вынесенных  на  берег,  не
замечено. Но не испарилась же эта парочка, в самом-то деле!..
   - Полиция штата вызывает пост номер один...
   Ну, что они хотят мне сообщить?
   - Полиция штата вызывает пост номер один. Прошу вас,  отвечайте...  У
нас имеется информация о бежавших заключенных...
   Пилот посмотрел на меня и прибавил громкость.
   - Рэнкен, это сообщение для вас. Голос по радио продолжал:
   - Звонили из службы безопасности железной  дороги.  На  сортировочной
найдена одежда заключенного. Судя  по  всему,  это  одежда  заключенного
Логана.
   Конлэн, не глядя на меня, спросил:
   - Как же им удалось так далеко забраться? Я хмыкнул:
   - А я-то что вам говорил? - и взял микрофон радиоnвязи:
   - Передайте на сортировочную, что я буду у них через десять минут.  И
что тамошние офицеры должны быть  в  полной  готовности.  В  передатчике
щелкнуло:
   - Полиция штата приняла ваше сообщение. Мы направляемся туда же.
   Еще раз раздался щелчок, и они отключились.  Потирая  в  предвкушении
удовольствия руки, я сказал Конлэну:
   - Ну вот, теперь-то уж мы позабавимся... Впрочем,  чего  скрывать,  я
произнес это вслух, доставляя наслаждение самому себе.

ФРЭНК БЭРСТОУ

   Когда  Макдональд  вошел  к  нам,  Руби  тут  же  подскочила  как  на
пружинках.
   - Здравствуйте, мистер Макдональд.
   А он сразу ко мне:
   - Фрэнки, никому не говорите о сбежавшем поезде. Мы  не  хотим  сеять
панику среди пассажиров, которые доверили себя нашей Компании. Иначе под
угрозой  окажется  сама   репутация   нашей   Компании...   Доверительно
пробормотав  мне  все  это  сквозь  зубы,  толстяк   Мак   обернулся   к
присутствующим.
   - Какие последние сообщения про этот поезд? Дэйв тут же выпалил:
   - Он пролетел сквозь тормозной вагон "12-го  Восточного",  как  будто
тот и не был у него на пути. Мак спросил меня:
   - Пострадавшие есть?
   Если бы я сказал "да", реакция шефа была бы однозначной...
   - Пострадавших нет. А что там случилось с машинистом?
   Мак скривился:
   - Инфаркт. Старый пердун! Всем лапшу на уши вешал, лишь бы только его
любимый старый локомотив не отравили  в  металлолом...  Козел!  -  и  он
повернулся к Дэйву:
   - Дай-ка мне стул...
   Затем Мак уселся, повертев задницей, достал носовой платок, утерся  и
спросил меня:
   - С какой скоростью он идет? Я сказал правду:
   - Около семидесяти миль.
   Мак издевательски ухмыльнулся.
   - Послушай, Бэрстоу... А почему же ты не остановишь его?  Ты  внедрял
эту свою систему... Она обошлась Компании в четыре с половиной  миллиона
долларов!
   Ну и скотина же ты, Макдональд! Если ты держишь меня за мальчика  для
битья, то ошибаешься...
   - Послушай, Эдди... - вкрадчивым  голосом  начал  я,  распаляясь  все
больше и больше с каждым последующим словом. - Эта система  создана  для
эффективного управления движением поездов, которыми командуют машинисты.
Но  она,  черт  бы  вас  всех  подрал,  не  рассчитана  на   то,   чтобы
останавливать поезда,  на  которых  нет  машинистов.  Сгорели  тормозные
колодки у этого беглеца. А систему автоматического ограничения скорости,
должно быть,  заклинило  при  столкновении...  -  Я  перевел  дыхание  и
закончил на спокойной ноте:
   - Но не волнуйтесь, Эдди. Мы делаем все, что  в  наших  силах,  чтобы
исключить появление каких-либо иных случайностей и недоразумений.
   И тут вклинился Дэйв:
   - Фрэнк... Я надеюсь, ты не забыл про мост через Сенеку.
   Чтоб тебе пусто было! Я с ласковой улыбкой,  не  предвещающей  ему  в
будущем ничего хорошего, посмотрел на своего кретина-помощника.
   - Дэйв, ты не мог бы приготовить нам всем по члшечке  кофе?  Старина,
будь добр, не в службу, а в Дружбу...
   Макдональд встрепенулся и спросил у Дэйва:
   - А что там с мостом? Я хотел успокоить шефа.
   - Все уже под контролем, Эдди...
   Но напрасно... Он набычился и спросил еще раз, уже у меня:
   - Так что там с мостом? Дэйв опять встрял:
   - Просто я хотел напомнить вам, что у Сенеки - очень старый мост...
   О Господи, за что же ты наказал меня так сурово?
   - Как все-таки насчет того, чтобы пойти и  приготовить  нам  всем  по
чашечке кофе, Дэйв? - заорал я на него, спустив всех собак, понимая, что
остановить его нельзя. Почти так же, как наш поезд...
   Обращаясь к Маку, Дэйв сказал ему самое главное:
   - Дело в том, мистер Макдональд.., что к тому времени,  когда  беглец
должен будет пройти по мосту, его скорость будет около девяноста миль. А
конструкция моста рассчитана на скорость не свыше пятидесяти миль.
   Мак  тупо  выслушал  Дэйва  и,  повернув  голову   в   мою   сторону,
распорядился:
   - Загоните беглеца в тупик у Джордана и пустите под откос.
   Дэйв, было, хотел вякнуть что-то, но успел  только  прогнуться  перед
начальством.
   - Великолепная мысль, сэр! - а затем, поймав мой взгляд, тут же умолк
на очень долгое время. Мак тоже понял, что пора парня ставить на  место,
и завопил:
   - Мне плевать на ваши оценки! И плевать на ваше мнение, прав я или не
прав! Я хочу, чтоб этот сукин сын был пущен под откос! И плевать мне  на
все эти старые локомотивы! Я не хочу терять мост.
   Я попытался убедить Мака подождать:
   - Эта система рассчитана так, что можно  кого  угодно  и  что  угодно
убрать с пути и все встречные можно направлять другой  дорогой.  Я  хочу
сказать, что у нас есть еще время кое о чем подумать.
   Бесполезный труд. Говорила мне мама: "Не мечи бисер  перед  свиньями,
сынок!.." Макдональда я не убедил, потому что он сказал мне:
   - Немедленно! Немедленно  выполнить  мое  распоряжение.  Пока  у  нас
только четыре локомотива и ни одного человека на них. Потому что если  я
разрешу вам играть с вашей системой, то это взбесившееся  чудовище  рано
или поздно кого-нибудь прикончит. А вы знаете, во сколько это  обойдется
Компании? Лично вы знаете это? Пустить под откос! Я приказываю!
   Я умыл руки, опустив их в бессилии перед тупым чиновником.
   - Если вы сказали "пустить под откос", то мы пустим его под откос! Но
все присутствующие - свидетели того, что это вы приняли  такое  решение,
Эдди.
   Мак гордо поднял голову (самодовольный, самонадеянный тип!).
   - Да, это я принял такое решение.
   Я включил радиопереговорное устройство.
   - Центральная вызывает  Джордан...  Центральная  вызывает  Джордан...
Стрелочник номер сорок...  Сигнал  тревоги.  Стрелочник  номер  сорок..,
внимание, тревога! Центральная вызывает Джордан!  Отвечайте,  стрелочник
номер сорок. Да куда же вы делись, черт бы вас побрал!
   Пусть Мак послушает, как работают его далекие подчиненные... Один  из
них как раз ответил:
   - Джордан слушает... Слушает стрелочник номер сорок.
   Я пытался говорить  спокойно  и  размеренно,  чтобы  этот  стрелочник
запомнил все до единого слова:
   - Говорит Центральная... На запад по первому пути идет  неуправляемый
сбежавший поезд. Вы должны направить его  в  тупик  по  другому  пути...
Переведете стрелку вручную и тут же отправляйтесь  в  безопасное  место.
Суперинтендант Макдональд приказывает пустить его под  откос.  Запомните
это  имя,  -  и  я  наклонился  к  микрофону  поближе,  -  мистер   Эдди
Макдональд...
   На том конце радиосвязи было слышно, как стрелочник чертыхнулся: "Вот
проклятье на мою седую голову! Вот сукин сын!" - и, бросив  переговорную
трубку, убежал переводить стрелку.
   Счет времени шел на секунды, но -  боже  ты  мой!  -  как  долго  они
тянулись. Все затаили дыхание, чтобы услышать рапорт  стрелочника.  Даже
Руби замерла в своем кресле с пилочкой для ногтей в правой руке и нервно
грызла худые пальцы на левой. Мак приник к переговорному  устройству  и,
кажется, первым услышал шорохи на том конце провода. Во  всяком  случае,
он первым из нас заерзал, и тогда я тоже услышал,  как  где-то  там,  за
тридевять земель, хлопнула  дверца  кабины  грузовика,  затем  раздались
звуки смачных глотков. (Старикан, видать, в одиночестве забыл о нас и  о
микрофоне и трескает "Джек Дэниэлз", а может, из термоса чай на домашних
отварах прихлебывает, - кто ж его там проверит...) и вдруг...
   Мы даже не сразу поняли, что за посторонние звуки  вмешались  в  нашу
молчаливую  беседу.  Мы  просто  услышали,   как   старик   поперхнулся,
закашлялся, а потом пробормотал, для себя, вполголоса:
   - Ну, парень, что-то сейчас будет!  Еще  раз  откашлявшись,  он  взял
микрофон и обратился к нам:
   - Из Джордана... Стрелочник номер сорок вызывает... Дэйв прервал его:
   - Слушает Центральная...
   Стрелочник, явно чем-то напуганный, спросил:
   - Слушаете? Так я вас правильно понял? В том смысле, что поезд-беглец
никем не управляется? Я сказал:
   - Да, ты правильно  нас  понял...  В  этот  миг  он,  наверное,  даже
посмеялся в душе над нашей самоуверенностью.
   - Ну, тогда позвольте, я вам кое-что скажу, мистер.., как вас там?...
Да, в общем, и неважно.., я так думаю, что вы ошибаетесь...
   И в микрофоне на несколько секунд зависла невыносимая пауза,  которая
неожиданно взорвалась долгими и прерывающимися  паровозными  гудками.  Я
понял, что стрелочник выставил микрофон в окно кабины своего  грузовика,
и заорал:
   - Это же гудок!
   Повернувшись к Макдональду, я  вложил  всю  свою  ненависть  к  этому
жирному вислобрюхому тупице в свой крик:
   - Черт вас возьми, это же гудок локомотива! Я рванулся к микрофону.
   - Приказ пустить поезд под откос отменяется! Старина, беги, я  умоляю
тебя, беги и пропусти его вперед по главному! Надо успеть, старичок!
   Когда я говорил последнюю фразу, стрелочник меня уже точно не слышал:
дверца кабины хлопнула  задолго  до  того.  Я  представил,  будто  наяву
увидел, старого стрелочника, который ковыляет, проваливаясь по колено  в
снег, к стрелке, чтобы успеть снова перевести ее. Если он окажется около
стрелки раньше, то наверняка станет единственным зрителем  незабываемого
зрелища, как снаряд, составленный из четырех сцепленных локомотивов,  на
скорости около восьмидесяти миль пронесется по белой пустыне, взметая за
собой тучи снега...
   Я уперся руками в пульт управления и, не поднимая головы, сказал:
   - Кто-то же дал гудок на этом проклятом поезде, мистер  Макдональд...
А вам захотелось прикончить человека... Просто так, ни  за  что  ни  про
что...
   Мак не ответил. Ему не откажешь в  способности  понимать  собственные
оплошности. И я вздохнул.
   - О'кей! Впереди - следующее препятствие. Не расслабляться, ребята...
- И, потирая руки, добавил:
   - Ну,  давай,  безумец  на  колесах!  Поддай  пару!  А  уж  я  поддам
хорошенького пинка в твою толстую вонючую задницу. Пошел!

МЭННИ

   Мы уж, было, вышли из своего  тамбура,  решив  добраться  до  первого
локомотива и выяснить, что происходит, но не успели одолеть один переход
(даже держась за поручни безумно тяжело было сопротивляться шквалу ветра
и снега, тем более что путь прокладывал я  на  правах  старшего,  а  Бак
тащился за мной, будто пес на привязи,  который  не  хочет  возвращаться
домой после прогулки), как  раздался  гудок.  Мне  показалось  поначалу,
будто у меня слуховые галлюцинации, но я обернулся на  крик  Бака  и  он
повторил, прижавшись к моему уху:
   - Ну? Ты слышал? Не дожидаясь ответа, Бак сказал:
   - Пошли, Мэнни. Пошли обратно!
   Он развернулся, у меня тоже пропало всякое желание  топать  дальше  и
искать на свою задницу приключения,  -  и  нас  будто  ветром  задуло  в
ставший родным тамбур.
   Бак аж задыхался.
   - Видал?.. Видал?.. Ты понял, Мэнни?.. Я же говорил  тебе,  Мэнни!  Я
говорил тебе...
   Он размахивал руками, как мельница (привык на ринге, наверное).
   - Я так и знал... Я знал, что на этой кобыле у  нас  с  тобой  крутой
водила!
   Этот Логан быстро мне надоел, и я решил остановить его:
   - Да ладно тебе, малыш! Все в порядке, ты  прав...  Но  он  продолжал
вопить:
   - Я сказал ему, как только услышал: "Гуди, детка, гуди, гуди!.."
   И вдруг Бак затих и сполз на пол по стенке, а через  секунду  шепотом
спросил:
   - А ты любишь эти.., как их?., анчоусы?.. Смешной парень, Бак  Логан,
честное слово... Джона - друг насоветовал...
   - Да я и не помню, ели ли когда-нибудь их... Бак проглотил слюну...
   - О... Если бы ты хоть раз в жизни ел анчоусы, то никогда  больше  не
забыл бы их вкуса. До самой смерти... Приятель, ты уж поверь мне, это  я
тебе говорю...
   Он повернул голову в сторону окна, как будто  к  нему  сейчас  оттуда
должны были залететь неведомые анчоусы. И я тоже посмотрел в окно.
   По переходному мостику соседнего локомотива шел  человек.  С  трудом,
поскальзываясь на обледенелой стали, он передвигался в нашу сторону...
   Я отшвырнул Бака в глубь тамбура.
   - Свали от окна!
   Бак сделал шаг назад, но потом,  набычив  голову,  опять  подвинулся,
чтобы посмотреть на  непрошенного  гостя.  Кто-то  шел  к  нам,  напялив
защитную каску чуть ли не до плеч и замотавшись  в  какие-то  немыслимые
тряпки. В другой раз я бы рассмеялся: до чего ж этот тип на моего Логана
похож!.. Но меня сверлила другая мысль, я бы, может, и промолчал, но Бак
сказал:
   - Надеюсь, он нас не увидел... И добавил:
   - Ну, ладно. Ладно... А что ж дальше-то делать будем?
   Я выложил свой план:
   - Пусть  попробует  войти,  и,  как  только  на  две  трети  в  дверь
просунется, тут мы его и пригвоздим. Бак затрясся:
   - Но мы его не будем убивать, правда? Не будем? Я успокоил его.
   - Нет. Не будем...
   - О'кей!
   - ., если, конечно, он нас не вынудит  сделать  это.  Но  все  равно,
сначала попробуем разузнать, что же происходит с поездом.
   Бак обрадовался:
   - Вот! Именно! Так и надо сделать, приятель. Вот... Я не отводил глаз
от фигурки человека, спотыкающегося и  еле  шагающего  в  нашу  сторону.
Ветер, кажется, стал еще сильнее после нашей попытки  пробраться  вперед
и, не справившись с нами, он почти добился успеха в борьбе с неизвестным
типом, который не знал, что идет навстречу  своей  смерти.  Налетел  еще
один шквал, и между локомотивами этот тип все  ж  таки  сорвался...  Бак
дернулся:
   - Смотри, приятель...  Кажется,  он  в  беду  попал,  старик.  Мэнни,
пойдем... Поможем ему, Мэнни. Пойдем, говорю, шевелись, пойдем,  поможем
ему...
   Я взглянул в его сторону, и Бак затих, продолжая что-то  шептать  про
себя, будто голос потерял:
   -  А  этот-то...  Надо  же,  жить,  видать,  хочется.   Выкарабкался,
смотри-ка... К нам ползет. Ну, ползи, не там, так здесь...
   Дверь приоткрылась, и  все  вышло,  как  задумано,  даже  ножичек  не
пригодился, который  я  на  всякий  случай  достал.  Этот  только  начал
втискиваться к нам, как Логан схватил его своими лапищами и  швырнул  на
пол. Шлем с головы свалился, тряпки какие-то упали,  и  лохматые  волосы
растрепались по плечам. Баба! Подарочек! Я ухмыльнулся:
   - Чего это ты здесь делаешь?
   Она, конечно, здорово испугалась, но старалась этого  не  показывать,
только по глазам было заметно, да голос сорвался:
   - Чего я здесь делаю? Я работаю на этом поезде. А вот  что  вы  здесь
делаете?
   Тут Бак петушком перед ней выгнулся, заиграл мальчик,  легкую  добычу
почуял:
   - Как это - что мы здесь делаем? Я тебе сейчас расскажу, что мы здесь
делаем. Мы направляемся в Лас Вегас. Мы хотим навестить нашего близкого,
очень близкого друга. Уэйна Ньютона.  А  что?  Нельзя?  А  вы,  девушка,
неужели билетики проверяете? Или что-нибудь  другое  хотите  рассмотреть
поближе, лапочка моя? Сердце мое, а  не  хочется  тебе  именно  здесь  и
сейчас по-настоящему, как следует, хорошенечко трахнуться?
   Бак медленно нагибался к ней, пока говорил все это, и было видно, что
теперь она испугалась, как сказал Бак, "по-настоящему", в  горле  у  нее
пересохло, она сглотнула застрявший комок и сжалась как пружина.
   - Только попробуй! Только  попробуй!  Пора  прекращать  эту  комедию,
решил я.
   - Остынь, дерьмо! Перегреешься...
   И пока Логан не опомнился, я спросил девицу:
   - Что с тобой случилось? Она затараторила:
   - Я устала. Решила вздремнуть.  Конечно,  не  нужно  мне  было  этого
делать. Да и нельзя, но уж так вышло. Что ж теперь-то? Головой в  стенку
врезалась, когда мы во что-то вмазались на полном ходу. Я не знаю, что у
нас случилось. Но на нашем поезде машиниста нет - это  точно.  Как  пить
дать! Никого нет на этом поезде. Вообще никого. Кроме нас...
   Бак встрепенулся:
   - Она врет, Мэнни. Мы же слышали гудок. Но она поставила паренька  на
место:
   - Это я давала гудок.
   Бак запрыгал, как грешник на сковородке, и, захлебываясь, заорал:
   - Да ты!.. Ты просто хочешь нас лягавым сдать. Ты хочешь  нас  вокруг
пальца обвести...
   Девка успокоилась, увидев, что здесь и без  нее  есть  кому  за  свою
шкуру дрожать.
   - Послушай меня. Этот поезд, видать, сам по себе несется,  а  значит,
очень скоро он во что-нибудь опять  вмажется.  Я  перебралась  сюда,  на
последний локомотив, потому что здесь немного безопаснее...
   Нервы у нее опять сдали, и она повернулась ко мне.
   - До вас, что, не доходит?! Бак сказал:
   - Не верю я в эту чушь, что она несет здесь! - и вывел ее еще  больше
из себя.
   - Вы мне не верите?! - она взглянула на Логана, потом на меня.
   - Ну, тогда, хотя бы выгляньте из окна, если вы не верите мне...
   Она приоткрыла окно.
   -  Неужели  вы  не  видите,  как  быстро  мы  несемся?   Этот   поезд
неуправляем... О Господи!
   Она всплеснула руками, и слезы появились у нее на глазах.
   - Мы же все разобьемся.
   Конечно, я уже давно поверил ей, но не знал, что сказать. Только слез
мне не хватало и бабьих причитаний. Второй Бак Логан...  Чтоб  успокоить
ее, я сказал:
   - Значит, лучше всего будет, если мы что-нибудь предпримем...

ФРЭНК БЭРСТОУ

   Я, конечно, тут же велел  Дэйву  связать  меня  с  сортировочной.  Уж
они-то должны знать, кто у них оказался на беглеце...
   - Алло, сортировочная?
   - Да, мистер Бэрстоу.  Мы  все  перевернули  вверх  дном.  Нигде  нет
помощника слесаря-ремонтника.
   - Его действительно нигде нет? Может, домой ушел?
   - Нет, мистер Бэрстоу. Ее видели в последний раз на  беглеце,  старик
Эл что-то ей поручил сделать на одном из локомотивов в этой сцепке.  Она
на склад...
   - Кто она-то, черт бы вас побрал?
   - Сара. Девушка. Помощник слесаря-ремонтника... Час от часу не легче!
Я повернулся к Макдональду:
   - Там женщина!
   Если б у шефа на лысине были волосы, то они бы встали  дыбом  в  этот
миг.
   - Черт побери! - только и смог вымолвить Мак.  Я  перевел  дыхание  и
спросил в трубку, терпеливо ждавшую моих вопросов:
   - Она хоть как-нибудь разбирается в управлении локомотивом?
   - Вряд ли, мистер Бэрстоу... Я сплюнул прямо себе под ноги.
   - Вот дьявол! Единственный человек на этом поезде, и тот  -  женщина.
Что же мне это так везет? - и бросил трубку на рычаг.
   Над ухом мягкий сладкий голосок что-то зашептал. Я вздрогнул:
   - Что тебе, Руби?
   -  Я  же  говорю:  там  пришел  начальник  службы   безопасности   из
Стоунхэвна. Его, говорит, зовут Рэнкен. Говорит, хочет с вами поболтать.
   Я обернулся и увидел в дверях прямоугольный шкаф в полицейской  форме
с маленькой квадратной надстройкой.  Огромные  навыкате  глаза  сверлили
меня насквозь, и я поежился:
   - Руби, у меня нет времени с ним болтать.
   - Фрэнк, он говорит, будто у него что-то очень важное.
   Мак, который слышал последние фразы, спросил Руби:
   - Он что-нибудь знает о беглеце?
   - Думаю, что нет, - неуверенно произнесла моя красотка.
   Шеф отрезал:
   - Тогда иди и скажи, что мы уделим ему время немного попозже.
   Мак повернулся к Дэйву:
   - Сколько до моста? Во сколько он прибудет?
   -  Через  двадцать  пять  минут,   -   радостно   откликнулся   Дэйв.
Жизнелюбивый кретин! Макдональд пробормотал:
   - Дерьмо!
   То ли Дэйва, то ли меня, то ли поезд он имел в виду... Отпихнул  меня
в сторону и взял микрофон дальней связи:
   - Станция Сенека? Вы меня слышите, станция Сенека?
   В приемнике щелкнуло:
   - Валяй.
   Шеф откашлялся и строгим командным голосом отчеканил:
   - Говорит  Макдональд,  Центральная  диспетчерская.  В  вашу  сторону
несется неуправляемый поезд. Его скорость около восьмидесяти миль...
   Испуганный голос тут же прервал речь Мака:
   - Но это же слишком много для нашего моста! Мак продолжил:
   - Я знаю, что для моста это слишком большая скорость, потому и звоню.
Вы должны срочно поднять по тревоге аварийную команду...
   Его опять оборвали:
   - Боже мой, вы что, остановить его не можете? Шеф в ярости  заорал  в
микрофон:
   - Вот вы его и остановите, черт бы вас всех побрал! Да, мы  попробуем
его остановить, мы пытаемся сделать это, но просто... Просто  на  всякий
случай вы должны собрать аварийную команду!
   Он отключил микрофон.
   - Ух! - выдохнул и добавил, глядя  на  приемник,  откуда  только  что
раздавался голос дежурного станции Сенека:
   - Ну и козлы!

САРА

   Тот, что постарше, кажется, Мэнни, - уставился на  рубильник.  То  ли
думает, то ли читает долго! А  чего  там  читать-то?  "В  случае  аварии
отключить подачу энергии,  после  чего  двигатель  останавливается".  Он
нажал кнопку выключателя. Зря старается.
   - Ничего не выйдет... Он вопросительно посмотрел на меня.
   - Я сказала, что уже пробовала сделать это на втором локомотиве.
   - И почему не выходит?
   - Не знаю. Я не специалист. Но  я  слышала,  что  когда  составляется
сцепка таких  локомотивов,  то  все  управление  выводится  на  головную
машину. Остановишь головной двигатель - остановятся все остальные.
   Молодой опять взбесился и, не глядя на меня, запрыгал перед Мэнни.
   - Не верю я в это дерьмо! Мы выбрались из тюрьмы строгого режима -  и
для чего? Для того, чтобы залететь  на  поезд  без  машиниста,  где  нет
никого, кроме этой сучки, которая нам дурные вести принесла.
   Так вот оно в чем дело!.. А я-то стразу не поняла:
   - Так вы, ребята, дернули из Стоунхэвна?
   - А тебе-то что? - огрызнулся молодой и повернулся к Мэнни.
   - Зачем ты ей все рассказал? Тот усмехнулся.
   - Ты же сам  все  и  рассказал.  Клоун!  Да  какая,  впрочем,  теперь
разница? Она что, слиняет отсюда, чтоб нас полиции сдать?
   Молодой пожал плечами и покачал головой:
   - Не знаю... Нет, конечно... Я им позавидовала.
   - Выходит, ребята, насколько я понимаю, вы сели не на тот поезд?..
   Мэнни, продолжая думать о чем-то своем, спросил меня:
   - А почему же ты не перебралась на  головной  локомотив?  Зачем  сюда
пошла, в конец сцепки?
   - Так со второго на первый перебраться  невозможно.  Головная  машина
обтекаемой формы. Старомодная штука. Когда-то считался высшим классом, а
теперь такие локомотивы уж давно не выпускают. У  него  нет  переходного
мостика. И у второго локомотива нет. Только дверь  впереди.  Я  пыталась
открыть ее, но ничего не вышло. Наверное, заклинило при столкновении  со
встречным.
   Молодой внимательно слушал, а потом почти застонал:
   - О, господи... Что же теперь делать, Мэнни? Мэнни не обращал на него
внимания.
   - Как ты думаешь, девочка, про нас кто-нибудь знает?
   - Теперь наверняка. После того, как мы смели кого-то с пути...
   Мэнни злобно посмотрел за окно и забормотал:
   - Слышишь, Бак? Значит, вся эта куча свиней будет там...  Понял?  Все
это дерьмо будет вокруг нашего поезда... Когда бы он ни  остановился.  И
где бы он ни остановился... И Рэнкен, значит,  кружит,  как  стервятник,
где-то над этими местами...
   Бак эхом откликнулся:
   - Да... Может, именно он нас и найдет...
   Но Мэнни по-прежнему не слушал своего приятеля:
   - Но я не дамся им в руки... И плевал  я  на  все!  Все  сделаю,  что
смогу. И плевать, если даже кто-то должен будет погибнуть! Я не доставлю
им удовольствия подержаться за мою  задницу.  Пусть  за  свою  держатся!
Ничего у них не выйдет...
   Страх забегал в глазах Бака:
   - Я не хочу умирать, Мэнни.
   Мэнни бормотал, словно  заклинание,  словно  молитву,  -  точно,  это
больше напоминало молитву, - одну и ту же фразу:
   - Я не дамся живым. Я не дамся живым... Он поднял голову:
   - Живым они меня не возьмут. Потом посмотрел на Бака:
   - И тебя тоже.
   Но тот был слишком молод для подобного испытания.
   - Не знаю, Мэпни. Ничего не знаю. Прямо сейчас, старик, я  ничего  не
могу тебе ответить. Я вообще даже думать об этом прямо сейчас не могу...
   Мэнни, будто проснувшись, четким и твердым голосом произнес:
   - А ты просто делай то, что я буду говорить, и не  думай  о  себе.  Я
позволил тебе тащиться за собой, потому что  мне  нужен  партнер,  а  не
кусок дерьма.
   И Мэнни начал  одеваться  в  тряпье,  которое  валялось  кругом.  Бак
остался сидеть на месте.
   - То, что ты собираешься сделать, Мэнни,  абсолютно  бессмысленно.  У
нас ни малейшего шанса выжить, если мы отсюда спрыгнем на всем ходу.
   До меня дошло, что задумал Мэнни, и я ужаснулась при одной  мысли  об
этом:
   - Послушай, я не смогу здесь прыгнуть. Это просто самоубийство.  Если
ты здесь будешь прыгать, то просто поломаешь все кости, и что дальше?
   Мэнни снисходительно посмотрел на меня:
   - Они уже давно вес  переломаны.  Бак  вскочил  и  лихорадочно  начал
натягивать на себя все подряд:
   - Я с тобой, Мэнни. Я с тобой, пока колеса вертятся. До самого  конца
я с тобой...
   Но это же нечестно, в конце концов!
   - Вы не можете уйти! Мэнни прищурился, не поняв.
   - Не можем? Я выпалила:
   - Да, потому что вы не можете бросить меня здесь одну.
   Но Мэнни засмеялся, сверкнув металлической коронкой:
   - А мне плевать, кто будет со мной прыгать! И  тут  я  в  самом  деле
вспомнила одну штуку:
   - Я знаю, как остановить поезд! Бак начал радостно снимать перчатки:
   - Так почему же, черт возьми, ты сразу нам не рассказала об этом?!
   Они замерли, и я выложила все, что вспомнила:
   - Может, конечно, мы  и  не  остановим  его  полностью,  на  все  сто
процентов. Но, по крайней мере, мы сможем затормозить этот поезд.
   Мэнни нетерпеливо дернулся:
   - Да не тяни! Говори, как это сделать.
   - Если б нам удалось просто  разъединить  специальные  кабели..,  ну,
электрические  соединительные  кабели  между  локомотивами..,  то   они,
соответственно, будут один за  другим  останавливаться.  Правда,  сейчас
вряд ли будет так легко это сделать.., все, наверное, мороз сковал...
   Я посмотрела в ящик для инструментов.
   -  ..и  инструментов,  которые  нужны,  у  нас  тоже  нет.   Но   это
единственный  шанс.  Знаете,  ребята,  по  крайней   мере,   этот   шанс
предпочтительнее, чем прыжок отсюда на такой скорости.
   Бак расхрабрился и решил повторить попытку прижать меня к стенке:
   -  Надеюсь,  ты  хорошенько  подумала,  прежде  чем   нам   все   это
рассказать?..
   Мне уже не нужна была помощь Мэнни. И без его вмешательства  я  змеей
зашипела в лицо этому сосунку:
   - Знаешь, не пугай меня, ладно? Что с  тобой  случилось?  Какая  муха
укусила?
   Мэнни пришлось спасать Бака:
   - Давай, приятель, пошли.
   Я  вышла  вместе  с  ними  на  переходной  мостик.  Адский  ветер!  И
сумасшедший мороз! Интересно, неужели в такую погоду действительно легче
из тюрьмы удрать? Или так только в книгах пишут да в кино показывают?  Я
ткнула пальцем в соединительный кабель:
   - Вот этот. Мэнни переспросил:
   - Тот, который рядом с муфтой?
   - Да, да, - закивала я. Даже рот открыть холодно. Мэнни сполз лицом к
муфте и начал сбивать лед с кабелей, Бак крепко держал  его  за  куртку.
Мэнни закричал:
   - Поднимай!
   Бак вытянул его и услышал от Мэнни:
   - Лучше ты. У тебя получится. Все ж таки две руки.
   А я как-то и не  заметила,  что  Мэнни  перевязанной  рукой  старался
ничего не делать. Бак крикнул:
   - О'кей! Держи меня...
   Я протянула ему разводной ключ:
   - Попробуй этим.
   Теперь Бак сполз вниз и радостно через минуту закричал:
   - Вышло! Я сделал! Поднимай меня! Я разбил его, этот чертов кабель!

ФРЭНК БЭРСТОУ

   Сенека сообщила, что аварийная бригада  в  сборе.  Но  добавила  пару
неласковых выражений, которые аварийщики просили передать нам. Их  можно
понять...
   - Фрэнк!
   Опять Дэйв... Уставится на монитор и выискивает неприятности.
   - Посмотри, Фрэнк. Вот сюда. Посмотри сюда, говорю!
   - Дэйв, черт бы тебя подрал, посмотри - куда?
   - Беглец тормозит, Фрэнк. У него, видишь,  уже  восемьдесят  миль,  и
скорость понемногу продолжает падать...
   Подошел Мак, вгляделся:
   - В самом деле. Пару минут назад скорость была девяносто две мили.
   Дэйв посмотрел на небеса:
   - Не понимаю...
   Макдональд хлопнул себя по лбу:
   - Девчонка!
   Я подтвердил, хотя мне и в голову не пришла эта "помощница слесаря".
   -  Естественно.  Каким-то  образом  она  сумела  затормозить   поезд.
Впрочем, какое это имеет значение - восемьсот или  восемьдесят,  мост-то
все равно не выдержит поезд с такой скоростью.
   - А сколько еще до моста? - с надеждой в голосе спросил шеф.
   Дэйв разрушил его надежду:
   - Пять минут.

САРА

   Мы прошли к переходу  между  третьим  и  вторым  локомотивами.  Мэнни
кивнул Баку:
   - Вперед!
   Тот в ответ промычал:
   - Я пошел.
   Я подумала вслух:
   - А что, если попробовать огнетушителем?
   Бак согласно промычал:
   -  Пожалуй...   Мэнни   вытащил   из   кабины   третьего   локомотива
огнетушитель, протянул его Баку,  и  парень  пополз  вниз  по  знакомому
маршруту. Здесь льда было побольше - наверное, машины сцепили  в  начале
зимы. Бак бил по сцеплению кабелей, и вдруг огнетушитель  выскользнул  у
него из  рук  на  рельсы  и  исчез  с  еле  слышным  звоном  в  стальной
преисподней.
   Бак крикнул:
   - Я потерял его! Поднимай меня!
   Мэнни  потащил  Бака  за   куртку,   я   шагнула,   чтобы   помочь...
Поскользнулась... Удержаться не за что... Прости меня, господи, за грехи
мои... Как не хочу умирать... Мамочка, родная моя, спаси меня... Неужели
это и есть смерть?
   Все нутро Лока  содрогалось  от  желания.  В  предвкушении  грядущего
удовольствия он ворвался в горную толщу. Лок знал  маршрут,  как  каждую
свою заклепку, и знал, что после тоннеля будет мост. Старый,  держащийся
на честном железнодорожном слове, которому веры не было ни на грош, мост
у Сенеки еле выдерживал черепашью скорость грузовых  поездов,  а  сейчас
Лок чувствовал собственную мощь. Он не знал, чем кончится  его  игра  со
смертью, но знал, что она стоит  свеч.  Знал,  что  в  укрытии  у  моста
скопилось несколько аварийных бригад, что люди, все как один, уставились
сейчас на секундомеры, не смея поднять глаза на черную дыру  тоннельного
выхода. Несомненно, кто-то с самыми слабыми нервами обязательно скажет:
   "Уже скоро! Он будет через две-три минуты..."  К  сожалению,  Лок  не
сможет показать все, на что способен, потому что этим троим, копошащимся
где-то позади Лока между  другими  локомотивами,  удалось  разбить  пару
кабелей и немного  погасить  скорость  сцепки.  Лок  порадовался,  когда
женщина оказалась на пару минут в стальном чреве почти под  локомотивом,
но попутчики выцарапали ее из самой пасти жуткой смерти. Выцарапали  уже
в кромешной тьме тоннеля.
   Когда Лок вырвался  из  мрака  на  белоснежный  простор,  где  каждая
крупинка света звенела от мороза и пронзительных солнечных  лучей,  двое
мужчин подтягивали за руки женщину  на  площадку  локомотива.  Несколько
аварийщиков, выскочив из укрытия, в один голос закричали  друг  другу  и
всем остальным:
   - Смотри!..
   Лок вихрем пронесся по мосту, сокрушая шаткую основу железнодорожного
полотна, и все-таки протащил за собой сцепку локомотивов. Часть  бревен,
поддерживавших ветхую конструкцию,  разлетелась  во  все  стороны,  мост
закачался - сначала  по  ходу  движения  сумасшедшего  поезда,  а  потом
влево-вправо..,  закачался,  но  устоял.  В  эти  же  секунды  один   из
аварийщиков бросился в кабину грузовика и выхватил у  водителя  микрофон
радиосвязи:
   - Центральную... Дайте мне... Быстро... Диспетчерскую...

ФРЭНК БЭРСТОУ

   Я положил трубку и долго не мог прийти в себя.  Не  мог  собраться  с
мыслями. Потому что их просто не было. Наконец мне удалось выдавить:
   - Это  безумие...  Макдональд  понял,  что  я  обращаюсь  к  нему,  и
заискивающе глядя мне в глаза, спросил:
   - Что? Фрэнк, что безумие? Что?
   - На беглеце три человека. Шеф побагровел и всплеснул руками:
   - Черт возьми! Но откуда?.. Они там - откуда? Он у меня спрашивает!
   - Да откуда? Все оттуда. Я-то с чего должен  знать?  Но,  по  крайней
мере, мы только что спасли три человеческие жизни.
   Дэйв, по своей привычке, встрял  в  наш  разговор,  не  отрываясь  от
экрана монитора:
   - Не надолго!
   Я повернулся к этой скотине:
   - Послушай, Дэйв, может, ты дашь мне перерыв? Может, ты дашь нам всем
сегодня маленький дерьмовый перерывчик?
   Дэйв поднял на меня невинные свои младенческие глазки:
   - Ты же знаешь, Фрэнк, я бы с  удовольствием  сделал  то,  о  чем  ты
просишь... С удовольствием бы, но.., не  могу...  Потому  что  у  нас  в
запасе всего пять минут. Только пять! И если  через  пять  минут  мы  не
уберем этого беглеца с главного  пути,  то  он  лоб  в  лоб  сойдется  с
северо-восточным экспрессом!
   И Дэйв ткнул пальцем в экран, как бы добавляя без слов: "Ведь это  же
твоя система, Фрэнк..."
   Я вслух прикинул:
   -  Ну,  это  не  самая  главная  проблема,  глупенький...  Мы  просто
переведем сцепку на 14-й путь...
   Мой чернокожий ненавистный "друг" именно такого моего ответа,  видно,
только и ждал:
   - Гениальная идея, Фрэнк!  А  почему  уж  тогда  сразу  не  отправить
беглеца на Элкинс?!
   Я не успел ни подумать, ни сказать, лишь замычал:
   - Ну... А что?..
   И тут же шеф завизжал, как поросенок:
   - Нет! Нет!.. Там же химический завод! И Дэйв добавил:
   - Сцепка не сможет без осложнений  перейти  на  бешеной  скорости  на
другой путь...
   Мак уже безудержно фантазировал:
   - Она в пух и  прах  разнесет  весь  этот  чертов  завод,  и  ветерок
разнесет яды от Аляски до Канзаса. Канадцев потравили - откупимся, а что
Чукотке будем объяснять?..
   Чушь, конечно, он горазд молоть, но не зря  умные  люди  говорят:  "В
каждой шутке есть доля шутки", - я предложил Маку:
   - Надо бы их предупредить?
   Шеф заткнулся на полуслове и повернулся к телефону.

БАК

   Еще один кабель я разбил,  и  мы  перебрались  на  второй  локомотив.
Решили отдохнуть как следует в его кабине. Отдохнуть и прикинуть, как на
головной попасть. Я-то считаю, что не прикидывать надо, а просто  лезть.
Жизнь подскажет. Но Мэнни все свое твердит:
   "Думать надо всегда"... Никак я не ожидал, что он перед  этой  телкой
выламываться начнет. Он никому еще при мне таких слов не говорил:
   - Знаешь, девочка, я вообще-то должен тебе "спасибо" сказать. Я  имею
в виду всю эту историю: прыгать - не прыгать...  То  есть,  можно  было,
конечно, себя об какое-нибудь дерево расплющить...  Или  в  куче  дерьма
поваляться, с гордым видом и сломанной ногой поджидая лягавеньких... Вот
была бы потеря для человечества, правда?
   Девица с восторгом и какой-то нежностью  смотрела  Мэнхейму  прямо  в
рот, где металла было раз в пять больше, чем зубов. На меня она  так  не
смотрела. Я улучил момент и откликнулся:
   - Да, приятель, ты прав, если не шутишь... А теперь я ей  покажу,  на
что способен!
   - Эй, Мэнни, смотри! Мы почти у цели, да? Ну,  давай,  Мэнни!  Пошли!
Вставим палку в задницу этой машине! Мэнни поднялся и спросил у девушки:
   - Ты про эту дверь говорила? Она кивнула:
   - Да. То ли заклинило ее, то ли еще что. Но я открыть не смогла.
   Я ухмыльнулся:
   - Не волнуйся, сердце мое, ладно? Мы всю  жизнь  сквозь  любые  двери
проходим. Работа такая...
   Я  протянул  Мэнни,  который  уже  ковырялся  у  дверной  щели,  свою
отвертку, но тот отмахнулся. Я зашептал вполголоса:
   - Да ладно, дружок, пусти меня. Дай я помогу тебе. Дай я попробую!  У
меня получится...
   Мэнни, не переставая орудовать  молотком  и  зубилом,  подвинулся,  я
пристроился рядом:
   - Налегли, Мэнни!.. Приятель пробормотал:
   - Вроде получается...
   Но он опередил события:  инструмент  сорвался,  и  щель,  которую  мы
проделали, исчезла. Я готов был закричать на него:
   - С твоей-то рукой! У тебя ничего не выйдет с твоей порезанной рукой!
Черт побери!
   И в сердцах двинул зубилом по двери:
   - Черт бы тебя побрал!

РЭНКЕН

   Теперь-то я на все сто уверен, что  моя  парочка  на  этом  сбежавшем
поезде сидит.  Тем  лучше.  Поезд  по  рельсам  едет,  свернуть  некуда,
осталась мелочь - узнать, где  беглец  сейчас  находи  гея.  Как  только
Бэротоу с Элкинсом договорит, так мы и спросим...
   - Первый западный отправьте  на  Маккессбург.  Следующий  -  окружным
путем пустите на Бель-Порт...
   Я, конечно, в этих  кнопочках,  огонечках,  экранчиках  ни  черта  не
понимаю, но время уходит. Я подошел к Бэрстоу сзади и положил  руку  ему
на плечо, однако Фрэнк, не оборачиваясь, скинул ее  и  продолжал  давать
распоряжения:
   - И чтоб аварийные  команды  были  наготове!  Весь  завод  немедленно
эвакуировать! Скажите, чтоб все убирались от завода как можно дальше.  У
вас на это есть десять минут... И молитесь, чтоб вам повезло...
   Коротышка Бэрстоу  отключил  микрофон,  повернулся  и  ткнулся  своей
мудрой черепушкой мне в отвороты куртки.  Задрав  голову,  он  в  ярости
забрызгал слюной:
   - Убери руки от моей задницы! Я тебе не баба, чтоб меня лапать...
   Я еле сдержался, подумав: "Дело превыше  всего",  -  и  проникновенно
начал:
   - Мистер Бэрстоу, два очень опасных преступника  сбежали  у  меня  из
тюрьмы, и если... Но этот недоносок опять завопил:
   - Да наклал я на всю вашу идиотскую тюрьму! Даже если все заключенные
хором оттуда сбегут... У меня на шее поезд-убийца висит,  а  у  него  на
борту три кретина дерьмовых! И нет ни одного свободного пути, чтоб я мог
хоть как-то маневрировать!
   Я сделал последнюю попытку:
   - Знаешь, Фрэнк...
   И он, видит Бог, перешел черту:
   - Послушай, ублюдок, мать твою во все  дыры,  -  исчезни!  Иначе  мне
придется выкинуть тебя отсюда пинком под зад! Кругом!!!
   Бэрстоу тут же забыл о  моем  существовании  и  повернулся  к  своему
жирному шефу и чернозадому помощнику:
   - Не спускайте глаз с беглеца! А  я  пойду  отолью...  Это  была  его
роковая ошибка. Собственно, я и в  диспетчерской  сбил  бы  с  него  всю
спесь, но нигде мужчина не бывает так беспомощен, как перед унитазом:  с
расстегнутыми штанами и голыми яйцами даже Рэмбо передо  мной  бессилен.
Не знаю, успел Бэрстоу сделать то, что  собирался,  или  не  успел,  по,
когда я вошел в туалет и ногой выбил дверь кабинки, Фрэнк обеими  руками
за свое хозяйство держался и не отпускал в течение всей нашей беседы.  А
я для начала засунул его по самые плечи в унитаз и нажал на спуск  воды.
Бэрстоу побарахтался, пофыркал, поплевался, и я.., нажал спуск воды  еще
раз. Все повторилось, после чего я вытащил Бэрстоу из кабинки  и  прижал
спиной к стене туалета. Жалкое зрелище!
   - Я надеюсь, что  тебе  это  не  понравилось,  Фрэнк...  Да  я  и  не
собирался делать  ничего  подобного.  Но  я  не  думал,  что  ты  будешь
разговаривать со мной на повышенных тонах...
   Ноги его подгибались, так что мне приходилось силой удерживать Фрэнка
в вертикальном положении. Я испугался ("Не  переборщить  бы!"),  оторвал
полосу туалетной бумаги и сунул ее в руки Фрэнка:
   - Держи! Утри морду, пока  дерьмо  не  засохло!  Но  предупреждаю:  я
больше не хочу слушать всякую чушь. Если мне не  удастся  вернуть  своих
беглецов - тюрьма выйдет из-под контроля! А тебе известно, как  выглядит
бунт в тюрьме строгого режима, в такой, как моя тюрьма? Да у тебя мозгов
не хватит, чтоб вообразить картину этого бунта. Итак.., где поезд?
   Бэрстоу задвигал челюстью и с нескольких попыток произнес:
   - На первом пути...
   - Я твои зубы забью тебе же в глотку, если вздумаешь играть со  мной,
понял? Ты мне точное его положение покажешь, понял?  И  расскажешь,  как
мне этот поезд с вертолета отыскать.
   Бэрстоу, как тряпичная кукла, замотал головой.
   - Хорошо, хорошо... Покажу. Я вам все покажу. Через несколько  минут,
снабженный под завязку всевозможными  инструкциями,  планами  и  устными
советами, я шагал к своему вертолету. Я очень торопился.  Я  должен  был
попасть к Мэнхейму раньше остальных полицейских, которые  тоже  получили
примерные координаты поезда. Я так торопился, что Конлэн еле поспевал за
мной. Мэнхейм, я иду к  тебе,  слышишь?  Я  лечу  на  встречу  с  тобой,
ублюдок!

МЭННИ

   Логан повернулся ко мне и к девчонке, отдышался, хотел  выругаться  и
бросить кувалду (отчаяние  светилось  в  его  глазах),  но,  поймав  мою
ухмылку, пробормотал:
   - Да будь я проклят,  если,  проделав  такой  путь,  я  уступлю  этой
чертовой двери!
   Бак сплюнул: "Дерьмо!.."  -  и  опять  взялся  за  кувалду.  Девчонка
радостно закивала:
   - Правильно, Бак. Не сдавайся! Мы и через это прорвемся...
   Не оборачиваясь, Логан проорал:
   - Интересно, как? И она потухла:
   - Я не знаю...
   - Ну, вот... С этого бы и начинала... Она снова наклонилась к парню:
   - Зато я знаю... Я уверена, что нас не оставят  в  беде.  Сейчас  все
пути очищают перед нашим составом. Про нас помнят...
   Я подумал: "Да уж... И будут помнить всегда. И память о нас  навсегда
останется в сердцах..."
   Бак в это время перестал стучать и разогнулся:
   - С чего ты это взяла?
   - Я просто чувствую. Сердцем! Бывают же чудеса... "Ну, это  слишком",
- решил я и вмешался:
   - Дура ты! Ты сама-то понимаешь, какую  чушь  несешь?!  Чудеса...  Да
пошли они в задницу, твои чудеса! Человек должен  полагаться  только  на
самого себя. И ни на кого больше! Или  вы  оба  считаете,  что  я  здесь
только и жду, когда чудо случится? Да я не жду никакого  чуда.  Я  знаю,
что прорвусь. Все равно прорвусь. Я туда пойду!  -  и  ткнул  пальцем  в
первый локомотив. А потом добавил:
   - Вот куда я пойду...
   Я рванул дверь изо всех сил, и (Бак сделал свое дело)  она,  наконец,
поддалась. Девчонка закричала мне в спину:
   - У тебя ничего не выйдет.  Я  уже  говорила:  там  даже  не  за  что
зацепиться. Переходника на этом локомотиве  нет.  Я  говорю:  ничего  из
твоей затеи не выйдет.
   Эх ты, салага! Я повернулся и, глядя ей прямо в глаза, твердо сказал:
   - А я сделаю. И даже если я для этого должен буду  взлететь  на  пять
футов, как птичка... - для пущей убедительности я  помахал  руками,  как
крылышками, - то я научусь летать. Но я сделаю это, поняла?
   Последний глоток из бутылочки... Бак остановил меня:
   - Мэнни, у тебя не получится. С твоей рукой у тебя ничего не  выйдет.
А у меня все будет о'кей. Уж я сумею укротить этого скакуна. Только  дай
мне глотнуть, и я пойду...
   Разгорячился, малыш! Сейчас остынешь... Я протянул ему бутылку.
   - Эй, чего присосался... Еле отодрал ото рта.
   - С тебя достаточно!
   Девчонка подошла к Логану и заботливо  поправила  ему  шарф,  которым
парень обмотался:
   - Ты такой смелый! Он закивал:
   - Да чего уж... Я и сам знаю...
   Я протянул Баку свои очки от ветра:
   - Эй...
   - Очки? Отлично, Мэнни! Очки... Ну, я  пошел...  -  И  Бак  шагнул  к
двери. Открыл ее. Повернулся к нам. - Ну, я уже иду...  -  Вдруг  закрыл
дверь и опять повернулся:
   - Мэнни... Мы - партнеры.
   - Конечно...
   Бак расплылся в улыбке от уха до уха:
   - Ну и отлично! Вот и отлично!
   Натянув очки, он открыл дверь и шагнул наружу. Было видно, как  ветер
нанес ему первый удар, но парень удержался и сделал несколько  маленьких
шажков по выступу шириной  в  пару  дюймов,  цепляясь  руками  почти  за
воздух. Дверь мы прикрыли, и, конечно, там нас не было слышно, но я  все
равно орал, как сумасшедший:
   - Ты сделаешь. Бак. Ты сделаешь. У тебя  крепкие  кулаки,  малыш.  Ты
сделаешь! Крепкие кулаки....
   И тут я понял, что ничего-то он не  сделает.  Сорвется  вниз  или  не
сорвется - не знаю. Но вперед не пройдет - это  точно.  Я  посмотрел  на
девчонку и тихо произнес:
   - Кулаки-то крепкие. Мозгов не хватает. Она подняла голову:
   - Что ты сказал?
   - Мозгов не хватает у него. Мозгов.
   - Это жестоко, Мэнни...
   - Зато правда, девочка моя.
   Сантиметр за сантиметром Бак продвигался по корпусу  локомотива.  Еще
несколько шагов - и он сможет уцепиться за поручень лобового  стекла,  а
держась за него, можно попробовать перепрыгнуть на первый локомотив.  Но
выступ под ногами Логана кончился, и одному Богу ведомо, как сделать эти
несколько шагов до поручня. Я видел это и вновь заорал:
   - Ну, давай же. Бак! Вперед! Двигай вперед, молокосос!
   Бак сорвался и чудом уцепился за какую-то шероховатость. Подтянулся и
снова встал на выступе. Начал пятиться обратно.
   - Давай, Бак! Вперед! Попробуй еще раз! Вперед! Сделай это, Бак!
   За моей спиной раздался визг:
   - Вернись!
   - Вперед, Бак! Сосунок, давай же... И опять:
   - Вернись! Я не могу больше смотреть на это...
   Она вцепилась мне в руку, и я отшвырнул ее на пол,  как  нашкодившего
котенка стряхивают с колен:
   - Тогда сиди и не смотри. Если не можешь... Бак прижался  к  двери  и
сквозь замерзшее стекло было видно, как он просит впустить его, но я был
неумолим:
   - Не упрашивай меня, сосунок! Все равно  не  впущу.  Вперед!  Вперед!
Вперед! Тебе говорю: пошел вперед! Не впущу! И не проси, придурок! Иди и
сделай это!..
   Сзади опять налетела эта идиотка.
   - У него не получается. Ты же видишь... Неужели тебе  не  жалко  его?
Или его жизнь для тебя ничего не значит?
   Бабьи слюни, сопли, слезы! Я снова отшвырнул ее:
   - Отвали от меня!
   А этот ублюдок кривляется там, за окном...
   - Пошел отсюда, слюнтяй! Ты же хотел быть крутым парнем,  да?  Ты  же
хотел быть избранником судьбы? Ну так вернись и сделай  то,  что  должен
сделать!
   С диким воплем  "Прекрати  это!"  девица  прыгнула  мне  на  спину  и
повалила на пол. Дверь открылась, и в кабину ввалился Бак:
   - Что ты делаешь, Мэнни?
   Я вскочил и показал ему на открытую дверь:
   - Убирайся отсюда к чертовой бабушке!  Понял,  молокосос?  Пошел  вон
отсюда! И покажи мне, что у тебя в крови не одно лишь дерьмо плавает...
   Логан не мог прийти в себя:
   - Дай передохнуть, Мэнни...
   И я дал ему! Я пнул его ногой под ребра так, чтобы он пожалел, и  что
на свет родился, и что из тюряги сбежал, и что со  мной  на  этот  поезд
сел...
   - Поднимайся! И прекрати всю эту  херню  нести!  "Передохнуть"...  Не
мели чушь! Я вообще не знаю, кто ты такой... Но ты хочешь  быть  крутым,
правда? Тогда уматывай отсюда!
   И я бил его, бил не переставая, не  давая  подняться,  бил  руками  и
ногами...
   - Поднимайся!
   Девица вцепилась мне в руку:
   - Нет! Хватит!
   Бак поднялся, шатаясь, и я еще раз дал ему в  печень.  Он  рухнул  на
колени и прохрипел:
   - Ты хочешь убить меня? Чего ты хочешь, скажи, Мэнни?
   Я наклонился к нему:
   - Да если бы я хотел тебя пришить, ты  бы  давно  уже  на  том  свете
прыгал... Просто ты - фрайер.  И  ты  никогда  не  сделаешь  то,  что  я
приказываю тебе сделать.
   Логан, скрючившись, зашептал:
   - Да, Мэнни... Я не могу сделать это. Я не могу...
   - Ты - трус. Откуда ты знаешь, что ты можешь  сделать,  а  что  -  не
можешь? Ты - трус. Зачем я только связался  с  кучей  куриного  помета?!
Поднимайся!
   Бак встал с колен, и я дал ему еще раз в печень. Он  мешком  свалился
на пол. Девчонка попыталась оттащить меня:
   - Оставь его в покое... Как она мне надоела!
   - Не умничай тут, поняла? - прикрикнул я на нее. Повернулся к  Логану
и снова стал толкать его:
   - Поднимайся, черт бы тебя  побрал!  Слышишь?  Поднимайся!  Придурок,
поднимайся и убирайся отсюда!..
   Бак замотал головой:
   - Ладно...
   Из угла опять бабий вопль "Нет!".
   - Ладно, - сказал Бак. Я пойду...
   - Нет! Нельзя! Он  просто  использует  тебя.  -  Это  она  про  меня,
конечно. - Он просто использует тебя. Не ходи! Но я стоял на своем:
   - Ты пойдешь, сосунок. Ты пойдешь и сделаешь то, что я скажу тебе, не
правда ли? Вот и хорошо. Ты пойдешь и сделаешь...
   Девица встала между мной и Логаном:
   - Иди и сделай сам, если ты такой смелый. Я усмехнулся:
   - Сделал бы, будь у меня обе руки в порядке. Она вскипела:
   - Ублюдок! Ты считаешь, что имеешь  право  принести  в  жертву  жизнь
другого человека вместо своей собственной. Да ты просто животное...
   И тогда я заорал ей в лицо:
   - Нет!!! Я хуже... Я человек... Человек! Поняла? Посмотрев на Логана,
я добавил:
   - Убирайся отсюда к чертовой матери!
   Но тот вдруг ответил:
   - Нет!
   - Пошел! Убирайся к дьяволу, я сказал! Вон отсюда! Вон!
   Девчонка подскочила к двери, захлопнула и прислонилась к ней спиной:
   - Я не пущу!
   Приподняв девчонку за плечи, я легонько толкнул ее - и она  вмазалась
в дверь с другой стороны  кабины.  Оклемавшийся  Бак,  почуяв  моральную
защиту, завопил:
   - Не прикасайся к ней! - и двинул меня в челюсть.
   Чемпион тюрьмы, мать его... Я достал из ботинка ножичек, а Логан  тут
же схватил разводной ключ:
   - Я убью тебя, Мэнни.
   - Ты подохнешь, молокосос. Подохнешь.
   - Я убью тебя, старик. Не вынуждай меня  прикончить  тебя,  Мэнни.  Я
убью тебя. Убью! Приятель, не заставляй меня... Я пришью тебя! Ну  давай
же, начинай, старина, и я убью тебя... И вдруг девица рванулась  вперед,
схватила меня за руку и вцепилась зубами  в  еще  не  ожившую  рану.  По
другой руке Бак двинул меня ключом, и нож со звоном вывалился, отлетев в
сторону. Я швырнул девчонку на пол, подхватил нож, но Бак  с  угрожающим
видом шагнул мне навстречу, помахивая разводным ключом.
   - Партнеры... Не вынуждай меня прикончить тебя, приятель. Я же  забью
тебя до смерти. Давай, Мэнни, попробуй, только сунься и ты получишь...
   Девчонка завизжала:
   - Убей его. Бак! Убей его! Убей его! Убей его! Мы молча смотрели друг
на друга, она смотрела на нас, и я подумал: "Я бы, конечно, справился  с
тобой, и не таких кидали! - но не для того я сбежал из Стоунхэвна,  чтоб
с тобой сводить счеты. У меня другая цель..." - рука моя разжалась,  нож
выскользнул и упал рядом с  девчонкой.  Она  тут  же  подхватила  его  и
выкинула в окно, а потом без сил сползла по стенке на пол.  Бак  так  же
медленно сел и отбросил ключ:
   - А я-то думал, что ты мой друг, Мэнни. Я-то думал, что мы  партнеры.
Черт возьми... Знаешь?.. Тебе не удастся остановить Рэнкена,  когда  для
этого придет время. Потому  что  он  уже  где-то  рядом  со  всей  своей
дерьмовой сворой. А ты был героем... Ты был героем  -  для  всех  нас...
Возвращайся-ка ты в эту вонючую дыру... Черт бы тебя побрал, Мэнни!

ФРЭНК БЭРСТОУ

   Может, плюнуть на все? Какое мне дело  до  этого  беглеца?  Я  должен
сделать то, что должен. А  отвечать  будет  Мак.  Да  еще  этот  вонючий
лягавый...
   - Между прочим, это твой промах, Фрэнк, - раздался голос Макдональда.
- ! Раньше надо было меня послушаться и пустить его под откос.
   Мой шеф до сих пор не заметил, какие я операции с пультом проделываю;
и мне пришлось объяснить ему:
   - Ну, а мы чем занимаемся? Мы сейчас за... - я осекся, поймав  взгляд
Мака, и поправился. - Я сейчас заткну  их  на  боковую  ветку,  и  через
каких-то пятнадцать минут они сойдут с рельсов... И  у  нас  будет  куча
металлолома, - тихо, почти про себя добавил я.
   Шеф в это время уже нажимал кнопку вызова:
   - Станция Элкинс...  Станция  Элкинс...  Станция...  Динамик  наконец
откликнулся:
   - Слушай, Элкинс... Валяй, чего  у  тебя?  Макдональд  встал  в  позу
командира:
   - Джилкрайст! Говорит Макдональд, - и передал микрофон мне.
   Нота развязности в голосе дежурного по станции Элкинс исчезла:
   - Да, Макдональд...
   И почти в ту же секунду я произнес:
   - Бэрстоу у микрофона! Макдональд махнул рукой:
   - Давай, давай, распоряжайся... Видит бог, он заставил  меня  сделать
это! Вместе с ублюдком-лягавым, который чуть не утопил меня...
   - Джилкрайст,  слушай  меня  внимательно,  а  потом  без  промедления
выполняй приказ. У вас  есть  около  минуты  для  того  чтобы  перевести
поезд-беглец на заброшенную линию, на ту самую, которой мы уже  дано  не
пользуемся.
   В динамике раздалось короткое:
   - Понял!
   И я, не выдержав, закричал в микрофон:
   - Тогда беги!
   Мак, довольный, потирал руки:
   - Хорошо! Очень хорошо! Молодцы, ребята! - повернулся  он  к  нам.  -
Теперь мы спасем химический завод! Вот так!
   Что можно было ответить этому жизнерадостному кретину?! Я буркнул:
   - Зато угробим тех троих...

***

   Лок птицей летел среди снегов Аляски. Ему  не  мешал  мороз.  Ему  не
мешали рельсы. Наоборот, они помогали Локу стрелой вонзаться в чрево гор
и, вынырнув из одного тоннеля, он через несколько сотен метров  нырял  в
следующий. Лок был свободен! Его никто не сумел остановить, и никому  не
удалось укротить его. Он  парил  от  счастья.  Пьянящий  воздух  свободы
сводил Лока с ума от счастья,  но  не  помешал  ему  увидеть  в  небесах
винтокрылую  машину,  которая  стремительно  и   неотвратимо   настигала
беглеца.

САРА

   Господи, когда же это все кончится? Помоги нам, Господи!  Спаси  нас,
пока мы не убили друг друга!! Направь души блудных твоих сыновей на путь
истинный. Господи! Не дай нам погибнуть...
   Как страшно, оказывается, когда ты стоишь на самом краю  бездны.  Три
года назад мне не было так страшно. Сопливая девчонка, я  тогда  еще  ни
черта не понимала в жизни. Наглотавшись всяких  таблеток,  какие  только
смогла нарыть у матери в домашней аптечке, я думала, что  и  жить  ни  к
чему, если Билли Армстронг, по которому  сохли  все  девчонки  в  школе,
отвернулся от меня только лишь из-за того, что  я  ему  после  очередной
вечеринки (ха-ха! - очередной! - отец отпустил меня из  дома  во  второй
раз) отказала. Между прочим, я не дала Билли вовсе не потому, что он мне
не нравился. Сказал бы пару ласковых слов, уложил где-нибудь  на  лесной
полянке, и я бы растаяла как миленькая. Но Билли,  мой  любимый  мальчик
Билли, мой добрый Билли, зачем же ты был так груб со мной?  И  зачем  ты
стал уламывать меня трахнуться прямо на заднем сиденье  автомобиля?  Это
же так пошло... Да и потом. Билли, зачем ты так подло со мной  обошелся?
Зачем всей школе растрепал, будто я уговаривала тебя  переспать,  а  ты,
такой благородный, сказал, что со шлюхами дела не  имеешь?  Это  я-то  -
шлюха? Я до тебя. Билли, ни с кем по серьезному даже  и  не  целовалась.
Только перед девчонками хвасталась, как за мной повсюду, куда я за отцом
переезжала, мальчишки увивалась. А на самом деле с  папашиным-то  нравом
не очень разгуляешься. Пока он с матерью не развелся, я, можно  сказать,
совсем свободы  не  знала:  в  школу  сам  меня  отвозил,  после  уроков
встречал, в спортивную секцию (я тогда гимнастикой увлекалась) -  то  же
самое, с подружками потрепаться - только у нас дома, в моей комнате,  да
и то заглядывал сюда  через  каждые  пять  минут,  чтобы  проверить,  не
слишком ли вольно мы себя  ведем.  Что  мне  оставалось?  Только  книжки
читать. Правда, еще шить научилась классно.  С  маминой  помощью  да  по
самоучителю. Ну а из книжек  я,  конечно,  нахваталась  всякого.  В  том
смысле, что весь мир для меня  разделился  на  черное  и  белое.  Плохих
людей, я с детства считала,  должно  быть  за  милю  видно,  и  их  надо
обходить стороной. Хорошим же можно доверять все свои мысли  и  чувства.
Главное, не перепутать. И не забывать, что  плохие  часто  притворяются,
маскируются под хороших. Поскольку мне общаться особенно было не с  кем,
я  как-то  завела  дневник.  Все  девчонки  в  классе   вели   дневники:
сплетничали, кто в кого влюбился, кто с кем  целовался,  стихи  сочиняли
или переписывали друг у друга,  портреты  актеров  наклеивали.  Про  мой
дневник не знал, кажется, никто: я одна никому ничего не показывала и не
болтала об этом. Спрятала  дома  среди  пособий  по  кройке  и  шитью  и
доставала,   чтобы   поделиться   своими   размышлениями    и    тайными
переживаниями, только в те редкие минуты, когда  никого  дома  не  было.
Однажды по чистой случайности на первых страницах дневника я  обнаружила
странного происхождения крошечные  пятна  и  очень  им  удивилась:  меня
родители аккуратисткой воспитывали  с  самых  малых  лет,  сколько  себя
помню. Тогда я подумала, а не  читает  ли  кто-нибудь  из  домашних  мой
личный дневник? И  в  первый  раз  я  решилась  солгать  своему  тайному
исповеднику: написала, что в перерыве между уроками выходила на школьный
двор  и  в  укромном  местечке  целовалась   с   одноклассником   Майком
Лэнстоуном. На следующий же день отец вызвал  меня  из  моей  комнаты  в
гостиную, где уже сидели мать и бабушка с дедушкой (родители матери были
не такие уж и дряхлые, и во всяком случае у них хватало сил  командовать
большим загородным домом). На другом, дальнем от меня, конце  длиннющего
обеденного стола лежал мой дневник.  Этот  день  я  не  забуду  никогда.
Сначала бабка с дедом устроили мне словесную  выволочку,  распинаясь  по
поводу строгих нравов, коими всегда отличался старинный род О'Мэлли,  то
бишь наша семья по  материнской  линии.  Потом  своими  россказнями  они
распалили мать до того, что она схватила дневник, подлетела  ко  мне  на
всех парусах и начала лупить меня по голове что есть силы этой  тетрадью
приличной толщины в твердом кожаном переплете.
   Я не удивлялась, что отец ее  еще  и  подзадоривал.  Через  несколько
минуть мать рассадила мне лоб и понемногу начала успокаиваться. Конечно,
я проревела потом всю ночь. Конечно, больше я никогда не открывала  свою
заветную тетрадь, исписанную едва ли  на  четверть.  Но  я  простила  бы
родителям это унижение, если бы оно оставалось в кругу семьи.  Однако  в
конце той же недели к нам заявились Лэнстоуны вместе с Майком,  который,
разумеется, сразу и с порога назвал меня вруньей,  что  не  повлияло  на
дальнейший ход событий. Словесная экзекуция повторилась. Меня не утешило
даже то, что обошлось без битья. К обвинению в том, что я  не  по  годам
развратная  девица,  прибавилось  и  слово  "обманщица".  В  моем   доме
независимо от того, в каком городе мы потом жили, чаще всего я слышала в
своей адрес "шлюха" и "лгунья". Переезжали мы часто потому, что  с  того
момента,  как  отец  потерял  работу  после  банкротства  его  фирмы   в
Джорджтауне, штат Техас, ему никак не  удавалось  найти  себе  приличное
постоянное место в какой-нибудь  престижной  компании.  Экономистов  его
квалификации было по всей стране хоть пруд пруди. Теперь  отец,  конечно
же, обвинял мать, что из-за нее он когда-то не пошел  учиться  дальше  и
застрял на среднем уровне. Но, по правде говоря, он и характером-то  был
лодырь, вот мы и крутились только  по  южным  штатам.  Папаша  постоянно
твердил, что ему не по душе, во-первых, янки, во-вторых, большие города.
И к тому и к другому он питал искреннее  отвращение.  Мне  больше  всего
понравилось жить в Пасадине, однако, когда  срок  временного  отцовского
контракта подошел к концу, нам пришлось и оттуда уехать.  Так  в  итоге,
изрядно помотавшись, мы и оказались вновь в Джорджтауне, в  окрестностях
которого жили родители матери. Им принадлежит немалая заслуга в том, что
мать развелась с отцом. Справедливости ради нельзя не сказать, что бабка
с дедом оплатили мое обучение в Музыкальном колледже в Хьюстоне.  Но  не
все   рождаются   гениями.   Продолжить   образование   по    творческой
специальности мне не удалось. Да и дед скончался скоропостижно,  оставив
бабулю, как выяснилось, с  кучей  неоплаченных  кредитов  и  немаленьких
долгов. Чтобы расплатиться, пришлось продать и дом, и землю, а бабушке -
переехать к дочери. То есть в наш с матерью дом. Тогда у меня и  окрепло
желание уехать куда угодно, лишь бы подальше.  И  лишь  бы  подольше  не
видеть никого из родных и ненавистных лиц. Тут-то отец (он  поселился  в
городке с романтическим названием Эльдорадо, штат Луизиана, и неожиданно
для меня резко пошел в гору -  по  крайней  мене,  если  судить  по  тем
суммам, что он переводил на мой счет) написал, что через годик он  сумел
бы, накопив деньжат, профинансировать мое обучение в Остинском или  даже
Хьюстонском университете, но пока, раз уж у  меня  есть  острое  желание
уехать к черту на кулички, он  предлагает  мне  этот  годик  провести  у
своего отца. На Аляске. Это все равно, как если бы он сказал мне:
   "Поживи пока на Луне!" Как ни странно,  предложение,  которое  раньше
показалось бы мне чудовищно оскорбительным, в новой сложившейся ситуации
мне понравилось. И я согласилась, связалась с дедом, которого прежде  не
видела ни разу просто по той причине, что он ни разу не изъявил  желание
знакомиться с женой своего сына и ее родителями, а также по какому бы то
ни было поводу покидать ледяные пустыни и горы.  Уиллоу,  где  жил  дед,
оказался симпатичным городком. Я,  к  собственному  удивлению,  довольно
быстро привыкла и к местным людям, и к  местным  обычаям.  Единственное,
что мне далось труднее всего,  -  это  холод.  Но  когда  я  свыклась  с
морозами, то поняла, что теперь мне еще  труднее  будет  расставаться  с
этими местами. Я написала отцу, что поступление в университет откладываю
еще на годик. И вот сейчас, когда полтора года  на  Аляске  за  плечами,
когда закаленные ветераны-железнодорожники перестали  подтрунивать  надо
мной на работе, когда я, кажется, уже умею постоять за  себя  в  трудной
ситуации, - влипнуть, как комар  в  смолу,  в  безвыходное  положение  и
погибнуть... Господи! Не дай нам погибнуть...
   Я прикоснулась случайно к Мэнни. Рука его была  холодна  как  лед.  Я
испугалась и посмотрела ему в глаза, боясь  увидеть  в  них  смерть.  Но
увидела пламя.  Огонь  пожирал  его  душу.  И  я  придвинулась  к  нему,
прижалась, пытаясь согреться и успокоиться. Тут же к  нам  присоединился
Бак. Тело его еще сотрясала дрожь быстро  закончившейся  схватки.  Всего
каких-то пару минут назад его раздирал страх смерти  и  страх  оказаться
перед необходимостью убить другого человека. В том, что  Бак  готов  был
убить Мэнни, у меня не  оставалось  никаких  сомнений.  А  сейчас...  Мы
сидели, обнявшись, втроем пытаясь почувствовать, что ждет  нас  впереди.
Гнетущая тишина, прерываемая свистом ветра и  стуком  колес  локомотива,
заливала наши уши. И неожиданно  в  нее  ворвался  какой-то  посторонний
звук. Я открыла глаза и увидела высоко в небе вертолет. - Смотрите!

РЭНКЕН

   Найти беглеца оказалось не таким ух сложным делом.  Конечно,  здорово
мешают  туннели.  Приходится  следить  за  поездом,   уворачиваться   от
встречных потоков воздуха и горных склонов, да еще выискивать  выход  из
туннеля, где должны вновь показаться локомотивы. Пилоту моего  вертолета
не позавидуешь. Но у меня не было времени ждать, когда  сцепка  выскочит
на равнину. Туда сейчас мчатся полицейские со всей округи, а  Мэнхейм  -
это моя добыча.
   Я приказал  Конлэну  спуститься  на  веревочной  лестнице  к  поезду,
прыгнуть на первый локомотив и остановить сцепку. А там уж мы сойдемся с
этим ублюдком один на один...
   Конлэн завис над беглецом, приготовился... Прыжок! Он попал точно  на
крышу первого  локомотива,  но,  видимо,  на  самый  ее  край.  Не  учел
обледенелость, наверное... Словом, зашатался, упал - и бешеная  скорость
беглеца бросила Конлэна прямо  на  лобовое  стекло  второго  локомотива,
которое он разнес вдребезги своим телом. Секунду он лежал лицом к лицу с
Мэнхеймом (наверное, он уже был  мертв  в  ту  секунду),  а  потом  тело
Конлэна соскользнуло под колеса локомотива. И я  увидел,  как  по  колее
потянулась красная полоса между рельсов...
   - Вонючее дерьмо!
   Это Мэнхейм. Он высунулся сквозь  остатки  лобового  стекла  и  начал
кривляться, как марионетка в кукольном театре.
   - Ты видел, Рэнкен?! Ты это видел? Ну, давай же, Рэнкен!
   Я улыбнулся и натянул очки против ветра и снега. Теперь я готов!  Мне
повезет больше, чем  бедолаге  Конлэну.  И  я  шагнул  из  вертолета  на
лестницу:
   - Давай, Рэнкен! Спускайся! Поезд  вновь  исчез  в  туннеле,  но  мне
показалось, что я слышу этот, будто доносящийся из преисподней, голос:
   - Тебе никогда не удастся вернуть меня,  Рэнкен...  Только  попробуй!
Попробуй! Ты живым меня не возьмешь, молокосос!
   Я спускался по лестнице под вопли Мэнхейма,  предвкушая  удовольствие
от предстоящей расправы.
   - Что случилось, Рэнкен? Тебе дьявольски  не  повезло.  Ты  проиграл!
Тебе не повезло! Ты слышишь меня? Ну, давай же... Останови  этот  поезд,
Рэнкен! Ты  слышишь  меня?  Тебе  никогда  не  удастся  остановить  его!
Слышишь, подонок?! Это я  говорю  тебе!  Слышишь  меня,  Рэнкен?!  Я  же
говорил тебе, что вырвусь на свободу! И я сделал это!  Вот  он  я  -  на
свободе! Как я ненавижу твою рожу, ублюдок! Иди же  ко  мне,  спускайся!
Все равно я выиграл! Выиграл!!!
   Он орал и  дергался,  будто  управляемый  невидимыми  мне  ниточками,
размахивал кулаками. На одно мгновение за его  спиной  промелькнули  еще
два лица. Видимо, Бак Логан и та девчонка-железнодорожница. Представляю,
что эта парочка с ней вытворяла...
   - Я хочу, чтоб ты спустился ко мне, Рэнкен! Спускайся!  Прыгай  сюда!
Вот он я! Я живой, а у тебя кишка тонка! Спускайся, Рэнкен!  Рэнкен,  ты
слышишь меня? Тебе никогда не остановить этот поезд. Никогда! Потому что
он мой, понял?! Он - это  я,  ты  понимаешь  меня,  Рэнкен?  Я  выиграл,
Рэнкен! Выиграл!
   И опять беглец исчез в туннеле, черт бы побрал эти кротовые норы!

ФРЭНК БЭРСТОУ

   Я ничего не понимал.  Кто-то  что-то  рассказывал,  кто-то  о  чем-то
спрашивал... Я сидел, тупо уставившись в экран телевизора, и ни о чем не
думал. Просто вертел какой-то клочок бумаги.  Вдруг  до  моего  сознания
дошли несколько слов. Диктор комментировал какие-то события  из  области
чего-то космического:
   - ..Количество чрезвычайно сложных экспериментов как минимум удвоится
к моменту запуска в следующем месяце  англо-французского  метеоспутника.
По словам руководителя проекта мистера Хогана, можно дать высокую оценку
уровню подготовки к запуску группы Джонстона...
   Я повернулся к шефу:
   - И все-таки я не понимаю, как все это случилось! Почему мы не смогли
остановить его? Со всем нашим хламом и мусором! Я имею в виду,  со  всей
нашей высококлассной техникой...
   Макдональд неуверенно развел руками:
   - Знаешь, Фрэнк, не все можно объяснить в этом мире...

БАК

   Я понял, что пришел конец нашему путешествию. На моих  глазах  Рэнкен
спускался по веревочной лестнице к первому локомотиву, и я понимал,  что
ненависть, которую он испытывает к Мэнни, придает Рэнкену  силы.  А  это
значит, что он остановит  поезд.  И  убьет  Мэнни.  Но  не  здесь,  а  в
Стоунхэвне. И как бы Мэнни сейчас ни орал...
   Вдруг локомотив здорово тряхнуло. Мэнни обернулся к нам:
   - Что это было? Что случилось? У нашей  красотки  затряслись  губы  и
слезы ручьем хлынули из глаз:
   - Они на нас наплевали. Они перевели нас с главного пути в тупик.
   - И что это значит? - спросил я ее. И она, глотая слезы, ответила:
   - А это значит, что в любую минуту мы можем разбиться.  Девчонка  вся
затряслась и прошептала мне:
   - Обними меня. Я не хочу умирать в одиночку... Мне стало жаль ее, и я
попробовал успокоить, как мог, и ее, и себя:
   - Да ладно, все будет в порядке. Она закивала головой:
   - Да, да... - и залилась пуще прежнего. Я тоже готов был  разреветься
и добавил:
   - Все будет просто великолепно. Но эта фраза вышла  у  меня  какой-то
неутешительной. Мэнни, видимо, надоело слушать наши всхлипывания:
   - Каждый из нас умирает в одиночку, - и он опять высунулся в разбитое
окно:
   - Давай же, Рэнкен! Я жду тебя,  подонок!  Вот  он  я!  Давай  же!  Я
выбрался из твоей клетки! Никогда больше ты  не  засунешь  меня  в  нее!
Никогда!!! И ты никогда не убьешь меня! Никогда!..
   Потому  что  я  уже  выбрался!  Ты  слышишь  меня?  Тебе  никогда  не
остановить меня... Я попробовал остудить его:
   - Но тебе не перебраться на первый локомотив, Мэнни...
   Он продолжал кричать:
   - Я выбрался из клетки! Ты никогда не  остановишь  меня!  -  а  потом
повернулся ко мне:
   - Учись, малыш, главное - то, что у человека здесь... - и Мэнни ткнул
пальцем в свою башку. Взял пузырек с виски,  вылил  остатки  на  раненую
руку и забормотал, зажмурившись:
   -  Я  переберусь  через  эту  вонючую  дыру...  Я   переберусь...   Я
переберусь...
   Опять повернулся ко мне с диким воплем:
   - Я переберусь через нее! Смотри!

РЭНКЕН

   Мне не было слышно, о чем там Мэнхейм говорил с Логаном, но все,  что
происходило потом, мне было видно до мельчайших подробностей: я висел на
краю лестницы в считанных метрах от своего врага.
   Он очистил  раму  от  разбитых  стекол,  выкарабкался  на  локомотив,
постоял секунду, согнувшись от  ветра,  и  прыгнул,  чуть  не  по-птичьи
взмахнув руками. Мэнхейм лишь задел впередиидущий локомотив, но  тут  же
соскользнул в пропасть. Ему удалось зацепиться за разъем муфты,  которая
на  очередном  стыке  рельсов  сомкнулась,  раздробив  пальцы  Мэнхейма.
Раздался дикий крик, кровь из раздавленных пальцев брызнула ему в  лицо.
Но, к моему удивлению, Мэнхейм не расцепил пальцы.  Он  сумел  подтянуть
свое тело, которое болталось в каких-то сантиметрах от колес,  затем  на
локтях поднялся над связкой  кабелей  и  пег  на  них.  Поезд  нырнул  в
туннель, а когда появился с другой стороны горы, я увидел,  что  Мэнхейм
по боковому мостику ползет к кабине первого локомотива. Туннелей пока не
предвиделось, и мы продолжали снижение. Мэнхейм заползал в кабину, когда
я прыгнул и распластался на крыше локомотива. Встав  на  четвереньки,  я
достал свой любимый тяжелый  "магнум"  и  начал  спускаться  на  боковой
мостик.

МЭННИ

   Отдышавшись, я огляделся и заметил подходящее оружие -  огнетушитель.
Не бог весть что против пистолета, который наверняка будет у  Рэнкена  в
руке, но все-таки... И я прошептал:
   - Я жду тебя.  Дверь  приоткрылась...  Пауза...  Рэнкен  стремительно
влетел в кабину, но я еще быстрее с размаху двинул огнетушителем наугад.
Грохнул выстрел, пуля  взвизгнула,  задев  какую-то  трубу.  Второй  раз
Рэнкен выстрелить не успел. Когда он  пришел  в  себя,  то  увидел  себя
прикованным собственными наручниками к одному из поручней.
   Я спросил его:
   - Джона жив?
   В мутных глазах Рэнкена я не увидел ответа и повторил вопрос:
   - Джона жив?
   До того, наконец, дошло:
   - Да... - выдавил он из себя и добавил:
   - Да! Усталость брала свое, и я прислонился к стенке.
   - Ну вот и хорошо. Он будет очень рад. Рэнкен только  теперь  осознал
свою  ситуацию,  в  которой  оказался,  и  попробовал  освободиться   от
наручников. Можно подумать, что я в первый раз в жизни их застегнул...
   - Не  делай  этого,  Мэнни!  Ты  ответишь  за  это.  Ты  знаешь,  что
ответишь...
   Боже мой, как же смешон этот Рэнкен!
   - Нажми кнопку, Мэнни. Мы на тупиковой ветке.  Через  пять  минут  мы
разобьемся к чертям. Я с интересом посмотрел на него:
   - Значит, у нас впереди приятная пятиминутная совместная прогулка.
   Рэнкен забрызгал слюной.
   - Ты считаешь себя героем, да? Чушь собачья! Ты просто мразь!
   Завел свою старую песню...
   - Да мы оба  с  тобой  мразь,  браток...  Наш  локомотив  врезался  в
какие-то ворота и исчез в туннеле. Через несколько секунд снова вырвался
на свободу и разнес еще одни ворота.  Видимо,  в  самом  деле  тупик.  И
девица права, и Рэнкен не соврал... На что это он уставился? Я проследил
за его взглядом и увидел кнопку аварийного отключения двигателя.  Рэнкен
тоже поймал мой взгляд и опять залопотал:
   - Ты должен нажать эту кнопку и  остановить  поезд.  У  нас  осталось
всего лишь несколько минут. Я махнул рукой:
   - Все время мира теперь в нашем распоряжении! Он разозлился:
   - Ты сдохнешь, ублюдок!
   - И ты сдохнешь вместе со мной, Рэнкен! Его затрясло:
   - Да пошел ты... Мэнни, ты всегда боялся смерти. Так же,  как  и  все
остальные. И я никогда не выпущу тебя на свободу! Ты слышишь меня?
   Бедный Рэнкен! Он так ничего и не понял...
   - А я свободен... Рэнкен, я свободен... Он усмехнулся:
   - Значит, ты считаешь, что выиграл, да? Я тоже умею умирать, Мэнни.
   Я пожал плечами:
   - Выиграл.., проиграл.., какая разница?
   И тут он вовремя напомнил мне:
   - А как же этот подонок и девчонка? Я взглянул на Рэнкена:
   - Нет, нет.., только ты и я... Ты и я...

БАК

   Мы слышали выстрел, но  Рэнкена  видно  не  было!  Значит,  там  была
суровая драка. Вертолет улетел. Наверное, топливо кончилось. Мы в  щепки
разнесли ворота, ведущие в тупик.  Если  в  схватке  победил  Мэнни,  то
почему он не остановил поезд? Мы с девчонкой сидели  молча,  обняв  друг
друга, и одновременно  почувствовали-,  что  начали  тормозить.  Мы  оба
высунулись в окно и увидели удаляющийся головной локомотив,  на  боковом
мостике которого лежал Мэнни и глядел на нас.

МЭННИ

   Пришлось немного повозиться с разъемом, но игра стоила свеч.  Я  имел
право на свою жизнь и жизнь Рэнкена, с которым  судьба  связала  нас  до
последнего вздоха. Но не на жизнь этого пацана и, тем более, не на жизнь
девчонки. В окне второго  локомотива  показались  они  оба.  Бак  что-то
закричал. Я прислушался, ветер донес:
   - Мэнни! Заткни этот двигатель! Мэнни! Черт бы  тебя  побрал!  Заткни
его, Мэнни!..

САРА

   Я смотрела ему вослед и не могла удержать слезы.
   Бак кричал:
   - Заткни его, Мэнни!. Я поняла, чего добивался  тот  от  Бака,  когда
пинал ногами, отшвыривая меня  в  сторону  и  пытаясь  выгнать  Бака  из
кабины.
   - Заткни его, Мэнни! Это все, что ты должен сделать! Мэнни!..
   И я оборвала этот крик:
   - Он сам знает, что ему делать. Бак зарыдал:
   - Заткни его, Мэнни! Черт бы  тебя  побрал!  На  удаляющемся  от  нас
локомотиве Мэнни приподнялся, уцепился за лесенку и начал взбираться  на
крышу.

РЭНКЕН

   Я пытался дотянуться до кнопки, пытался вырвать поручень, к  которому
был прикован, пытался снять наручники, зубами вцепился  в  них  в  конце
концов, но все было бесполезно. Мэнни не вернулся в кабину, но  я  знал,
что он не ушел. Я чувствовал его где-то рядом...  И  с  каждой  секундой
таяла моя надежда, что Мэнни вернется и нажмет кнопку, чтобы  остановить
поезд. В какой-то миг мне даже показалось, что мы еще быстрее припустили
навстречу своей смерти.

БАК

   Я не мог сдержаться. Я плакал и кричал:
   - Он сделал это! Он сделал это!
   Мэнни выкарабкался на крышу  локомотива  и  сделал  несколько  шагов.
Потом постоял,  согнувшись,  несколько  секунд,  медленно  разогнулся  и
развел руки в стороны. Я замер, увидев эту фантастическую картину.

МЭННИ

   Я же говорил, что птицей взлечу, если понадобится.  Однажды  мне  уже
пришлось испытать подобные ощущения, и я знаю, что  говорю.  Обычно  все
кругом твердят, что человек летает во сне и что это означает,  будто  он
растет. Но я-то летал наяву. Хотя и случилась  со  мной  эта  история  в
глубоком детстве. Так давно, что  иногда  она  кажется  мне  собственной
выдумкой. И в те минуты, когда она всплывает в моей памяти, я  сам  себе
не верю: нет, это было не со мной, не с Мэнни, не с  Оскаром  Мэнхеймом,
это было с каким-то совершенно другим мальчишкой.  Я  тогда  еще  только
учился премудростям уличной жизни. Еще и года не прошло как я сбежал  из
дома, где меня круглыми сутками с утра до вечера пилили мать с  отчимом:
сидишь у нас на шее, хлеб жрешь на дармовщинку,  ни  черта  от  тебя  не
дождешься, бестолочь одна из тебя выйдет  (на  что  я  всегда  про  себя
добавлял: "Бестолочь  выйдет,  а  толк  останется").  А  сами  только  и
перебивались случайными заработками, которые тут же  пропивали.  Местный
полицейский был еще тот пройдоха! Когда отчим приводил его к нам  домой,
тот не упускал случая  опрокинуть  рюмашку-другую.  Блюститель  порядка,
называется! Срать он хотел на порядок! Просто в нищий квартал не  каждый
патруль свой нос совал, вот этот ублюдок в форме  и  не  боялся,  что  с
работы полетит кувырком. Так и вышло, что жаловаться мне было некуда. Да
я и не хотел никому жаловаться. Я просто хотел научиться давать отпор, а
потому участвовал во всех уличных мальчишеских драках, становясь  обычно
на сторону тех, кого было меньше числом. Я уже  тогда  был  не  дурак  и
понимал, что если тебя не убьют в какой-нибудь стычке, то  только  таким
образом ты и сумеешь встать на ноги. В  тринадцать  лет  я  стал  грозой
своих ровесников, и к моей команде серьезно  относились  все  молодежные
банды портовых  кварталов  Чикаго.  А  еще  через  год  я  впервые  убил
человека. Мы выясняли отношения с "лордами", заезжей кодлой  из  Сисеро.
Нас было меньше, чем их, однако мы не стали  звать  подмогу.  На  катке,
который мы каждый  год  заливали  у  самого  дальнего  грузового  пирса,
сошлись наши две стаи, и мы устроили недоноскам  такую  карусель...  Мой
стратегический замысел заключался в том, что моя команда была на коньках
и с хоккейными клюшками, а противник это обнаружил, когда уже  вышел  на
лед и увидел, что попал в западню: мы  перекрыли  "лордам"  все  пути  к
отступлению. После тяжелого боя их остатки прорвались сквозь наши ряды и
дали деру. Десяток "лордов" остался лежать  на  льду.  Я  сказал  своим:
"Пленных не брать!" - и первым отправился добивать врага.  Конечно,  все
они пришли в себя  в  больнице,  кроме  того  шестнадцатилетнего  парня,
которому я заехал носком лезвия конька в висок. Так уж вышло.  Мне  было
немного жаль этого типа, но война есть война. Самое глупое, что на  меня
настучал кто-то из своих, и я так никогда потом и не узнал, кто  именно.
Да, собственно,  меня  и  занесло  потом  в  Чикаго  только  лишь  через
двенадцать лет. Когда за спиной уже вырос  приличный  перечень  тюрем  и
побегов. А история с "птичьим полетом" произошла раньше, чем  я  впервые
угодил за решетку.  Мои  "ангелы"  решили  отметить  хорошо  провернутое
дельце (однажды ночью мы  удачно  "поработали"  в  магазине  спортивного
инвентаря, и мало того, что заработали несколько тысяч  "зеленых",  чего
раньше никогда еще не было, но при этом  мы  даже  оставили  кое-что  из
товара для личного пользования) и уговорили меня отправиться в скаутский
поход. Сейчас-то я понимаю, что просто  детство  в  заднице  свербило  у
каждого из нас, но тогда  мы  ничего  не  могли  поделать  с  неожиданно
возникшей и не казавшейся дурацкой и нелепой идеей. Заканчивался август.
Мы взяли палатки, спальные мешки, рюкзаки, разные туристские причиндалы,
продуктов целую гору надыбали по местным магазинам  (помногу  не  брали,
чтобы не попасться на ерунде). Потом купили билеты на автобус (что  меня
рассмешило  больше  всего,  потому  что  мы  почти  никогда  ничего   не
покупали!) и уехали на Гранд-Ривер. Забрались повыше по течению, к самым
ее истокам. Один из наших сказал, что когда-то бывал в тех местах вместе
с отцом, который тогда еще был у него жив, и очень  хвалил.  Правда,  на
легкую жизнь в лесной глуши он нас не настраивал. И мы ловили кайф целую
неделю: купались, загорали, ловили рыбу. Правда, жратва быстро кончилась
- видно, из-за отсутствия опыта не правильно чего-то рассчитали. Ну, так
не ради же жратвы мы туда и ехали. В один из дней мы набрели  на  старую
деревянную геодезическую  вышку,  возведенную,  наверное,  еще  в  самом
начале  века:  она  стояла  одиноким  небоскребом   возвышаясь   посреди
нескольких десятков огромных стогов сена. Примерно метров тридцать, и уж
никак не меньше, была ее высота. Семь-восемь лестничных маршей вели  под
самую крышу вышки. Мои "ангелы" взревели от восторга  и  стали  цепочкой
карабкаться по ступенькам вверх. Ребята боготворили меня, но  не  знали,
что была все-таки одна вещь, которая меня пугала до смерти. Высота. Если
бы они узнали, мой авторитет наверняка упал бы в их глазах.  Я  не  стал
подниматься по лестнице под предлогом,  что  кто-то  должен  остаться  с
младшими внизу. И это всем показалось очень уважительной  причиной.  Мои
оболтусы гирляндой висели на разных этажах-плошадках  продуваемой  всеми
ветрами вышки и начали даже раскачивать ее. Тут уж я серьезно  испугался
за их жизнь и приказал всем спуститься. Именно в этот день мы  пожалели,
что никто из нас не догадался "увести" - пусть плохонький - фотоаппарат,
чтобы осталась память о нашем  верном  братстве.  Наш  поход  завершился
драматически: кто-то из  местных  жителей  донес  в  полицию,  и  к  нам
нагрянула машина с двумя патрульными. Ребята попались опытные: они сразу
раскусили, кто здесь отдает приказы, и не  стали  распылять  свои  силы,
решив сосредоточиться на  мне.  За  неделю  я  тоже  сумел  основательно
изучить близлежащую местность и минут пять водил полицейских  за  собой.
Правда, я понимал, что слабее их и что погоня не будет бесконечной. Ноги
вынесли меня на ту самую поляну, где стояла геодезическая вышка. И,  уже
ни мгновения не раздумывая, я тут же полез по лестнице вверх. Спросил бы
кто-нибудь меня в тот миг, зачем я это сделал, -  клянусь,  не  смог  бы
ответить. Но, карабкаясь на вышку, я кинул взгляд  вниз  и  увидел,  что
один полицейский  сразу  бросился  за  мной  вдогонку,  потом  обменялся
двумя-тремя фразами с напарником,  и  тот  начал  взбираться  следом  за
первым. Их можно было понять: на большой высоте, на узкой площадке, мало
ли что произошло бы, вздумая я сопротивляться. Но они не  подумали,  что
дали мне шанс  на  спасение.  Два  лестничных  марша  разделяли  меня  и
ближайшего полицейского,  когда  я  залез  на  самую  верхотуру.  Второй
отставал еще на один пролет. На секунду  оба  задержались  на  лестнице,
когда я сбросил вниз свой любимый цветной пиджачок - он  давно  уже  был
мне маловат, но я страшно не люблю расставаться со своими старыми вещами
из обуви и одежды. Пиджачок плавно опустился на землю, и  один  из  моих
верных помощников выскочил из леса и прихватил его,  из  чего  я  сделал
правильный вывод, что мои лучшие силы где-то рядом и наблюдают за  мной,
а подальше должны были увести только младших, которые послабее. Стоя  на
верхней площадке, я начал движениями тела раскачивать деревянную  вышку,
и подъем полицейских резко замедлился.  "Ангелы"  выскочили  из  леса  и
стали мне помогать. Хотя с земли это делать гораздо труднее, но все-таки
ребят было немало. Ближайшему ко мне полицейскому оставалось  преодолеть
несколько ступенек, когда вышка уже ходила  ходуном,  расскрипевшись  на
всю округу, и, словно ненавистные оковы, она успела сбросить с себя пару
бревен-креплений. Я набрал воздуху  в  грудь  и,  оседлав  крышу  вышки,
раскачал это громоздкое и дряхлое  сооружение  в  последний  раз,  после
чего, преодолев страх перед  тридцатиметровой  высотой,  с  отчаянным  и
пронзительным визгом прыгнул вниз. Я не был уверен, сумею ли достать  до
одного из стогов сена, но другого выхода у меня не  было.  Мне  повезло.
Как обычно, мне повезло.  Я  приземлился  в  мягкую,  недавно  скошенную
траву, зарывшись в нее с головой. Я был  оглушен  тем,  что  только  что
совершил, но, не теряя времени, тут же попытался взять себя в руки после
столь грандиозного полета.  Подняв  голову  вверх,  я  увидел  жалкую  и
страшную картину: поскольку "ангелы" не переставали раскачивать вышку ни
на секунду, от нее уже оторвалась целая куча перекрытий, лестниц, досок.
Спуститься нормальным образом уже было невозможно. Повторить мой  прыжок
полицейские не решались. А зря: их минутное  колебание  тоже  стоило  им
жизни.  Вышка  все-таки  в  мгновение  ока  рухнула,  рассыпавшись,  как
карточный домик, и образовала как  бы  еще  один  стог.  Но  деревянный.
Скорее всего, он стал могилой  для  обоих  парней.  Если  это  так,  то,
получается, первое убийство на мой счет надо записать в этот день, а  не
тогда, когда на катке я  ударил  шестнадцатилетнего  "лорда"  коньком  в
висок. Газет я не читал и не читаю, о судьбе полицейских я  так  никогда
ничего и не узнал. Моя команда уже через час,  "оседлав"  лодки  местных
рыбаков, приближалась к мосту через Гранд-Ривер. Там мы вышли к железной
дороге, на электричке через Лесли добрались до Лансинга  и  уже  вечером
садились на паром, идущий от Маскигона до Милуоки. Конечно, при  желании
нас можно было вычислить и разыскать, но все-таки, "отметившись" к  ночи
у своих людей на другом берегу Мичигана, (кстати, именно в тот  вечер  я
познакомился в Милуоки с Джоной, который держал там  шишку  в  одной  из
банд, но, узнав мое имя, стал уважительно со мной разговаривать, сказав,
что наслышан обо мне и моих "ангелах"), - нам было легче отвести от себя
подозрения.  А  может,  полицейские  пострадали,  но  не  погибли.   Мне
абсолютно все равно. И тогда было все равно, а  сейчас  тем  более.  Нам
всегда было взаимно наплевать друг на друга. Главное, что я в  тот  день
понял: если надо, я могу летать птицей. Взлечу, но останусь на  свободе.
И вот поэтому я сейчас здесь - на крыше локомотива,  как  на  крыше  той
геодезической вышки. Я  раскачиваюсь,  оседлав  своего  скакуна,  своего
бешеного беглеца.  Я  раскачиваюсь...  Сумасшедший  наездник.  Свободный
наездник... Я раскачиваюсь, и мне  осталось  только  прыгнуть.  Вот  он,
конец пути, вот он, уже виден. Я прыгну  и  взлечу.  И  Рэнкен,  как  те
полицейские, уже не сумеет меня  остановить.  Осталось  совсем  немного.
Совсем чуть-чуть. Я раскачиваюсь в последний раз.  Если  бы  Джона  меня
видел в эту минуту! И другие ребята из Стоунхэвна! И мои "ангелы",  если
бы вы меня сейчас видели! Но они обо всем узнают. Бак расскажет им,  что
я вырвался на свободу. Что я выиграл у Рэнкена. Что я взлетел птицей  на
сбежавшем локомотиве. Я соврал Баку: свобода пахнет не дерьмом.  Свобода
пахнет снегом, светом и мягкой, только что  скошенной  травой.  Если  бы
Джона меня сейчас видел! Прыгаю...
   На  полном  ходу  Лок,  в  щепки  разносивший  любые  преграды,   что
встречались на его пути, уткнулся своим крутым стальным лбом  в  ледяной
завал и за  несколько  секунд  до  столкновения  увидел,  что  за  новой
преградой нет рельсов. Лок понял, что попал в тупик. Но это не  помешало
ему, когда он, сминаясь в гармошку, много раз  переворачивался  вдоль  и
поперек  своей  оси,  каждой  клеточкой  огромной   металлической   туши
гордиться тем, что никто не сумел укротить  его.  Ник-то,  кроме  одного
безумца, который медленно шел, раскачиваясь,  по  крыше  Лока  и  что-то
бормотал про запах травы. В меркнущем сознании старика Лока  пронеслось:
"И все-таки это лучше, чем..."

   "Даже самый злобный зверь способен испытывать жалость.
   Я жалости не знаю, а стало быть - я не зверь".
   (Уильям Шекспир. "Ричард III")